Вереск и паслён

Сиддгейр старается не смотреть на Ингун. Слишком живы воспоминания о том позоре, когда он даже не смог её взять, и о её едкой насмешке. Он со злорадством обдумывает, как отыграется, как только она войдёт в его дом как полноправная жена. Не сразу замечает, как её вороная лошадь равняется с его конём. — Дуешься? — улыбается она. В её жёлтых птичьих глазах уже не видно того злорадства и колкости. Чего-то задумала? Сиддгейру не пять лет, чтобы вестись на провокацию, и он фыркает: — Не хватало мне ещё «дуться» из-за какого-то недоразумения. Подумаешь, перебрал. — Ну прости, — тянет она миролюбиво. Он готов поклясться, что эта ворожея специально тянет поводья так, что кобыла под ней вдруг ступает вправо, в его сторону, и их колени соприкасаются, отчего по спине пробегаются мурашки. Совсем чуть-чуть. — Может, сделаем привал и побеседуем немного? Мы оба тогда погорячились. Он не ведётся. — Мы недавно выехали, — отрезает. — Да, но если честно… — она склоняется в его сторону, насколько это возможно, чтобы не свалиться с седла, и словно случайно опирается ладонью на его колено. Шёпот обжигает ухо, и этим голосом обыденная фраза звучит настолько интимно, что возбуждение накатывает вмиг. — Я не завтракала и ужасно голодна. Сиддгейр готов поклясться, что Ингун — какая-то ведьма или обольстительная вампирша. Потому что такую попытку к примирению уже физически не способен игнорировать. Особенно когда она будто невзначай, но при том нарочито медленно проводит кончиком розового языка по нижней губе. В этом жесте не читается неприкрытого разврата — она даже не смотрит в этот момент в его сторону, словно задумавшись о чём-то, но выглядит всё равно маняще до чёртиков. Сиддгейр видит уловку, на которую должен клюнуть. Но и не клюнуть не может. — Встаём на привал! — оборачивается он к дядьям и конвою и направляет коня в сторону ближайшей придорожной полянки в тени разлапистых елей. Ожидая, пока Хелвард расстелет на траве расшитое льняное покрывало (Сиддгейр любил попировать в лесу после охоты и делать это помпезно) и разложит провизию, он поделился, вдыхая хвойный воздух: — В это время самое то охотиться. — Так ты любишь охоту? И кто здесь водится? — Кроме всякой мелочёвки — волки, медведи и саблезубы. А на дне Илиналты точат зубы огромные рыбы-убийцы! — он щёлкает зубами, насмешив её, и добавляет. — Ты видела их чучела на стенах в моих покоях. — Так их всех убил ты? Поразительно, — ахает она. — Это лишь малая часть, — отмахивается он, в глубине души польщённый. — Я вообще заправский охотник. Хочешь, покажу, как читаю следы? — Я в нетерпении, — сияет Ингун и теперь уже едва не тянет его в лес. — Пошли, пошли скорей! Хоть быстрый и сильный, а едва поспевает за девушкой, резво скачущей среди камней и папоротников, и кровь зажигается азартом погони. Она то нарочно останавливается у цветущих кустов и срывает ветвистые стебли, то вдруг резко срывается с места и ускакивает по камням, как горная лань, когда он уже в шаге от неё и ловит лишь искрящийся смехом взгляд. И чем больше в её глазах озорства и чем быстрее она убегает, тем больше хочется её догнать. Когда же он настигает её и резко прижимает к стволу дерева, хватая за бёдра, она лишь сдавленно выдыхает ему в губы. Её дыхание горячее, порывистое, и она уже не отстраняется, когда он жадно оглаживает её изгибы, даже сквозь несколько слоёв одежды ощущая жар упругого тела — лишь заводит хрупкие руки ему за спину вместе с ненужным пышным веником лесных цветов. Он хочет её. Здесь. Сейчас. Взять, испить до дна, сделать своей. Она не сопротивляется — только улыбается в губы и всё норовит вильнуть головой, уклониться от поцелуя, когда он всего в долях дюйма. Словно всё ещё в той игривой погоне. Он так и не успевает настигнуть её, когда бок, а затем и нутро вдруг пронзает острая, разрывающая боль. Последнее, что Сиддгейр Стунский, ярл Фолкрита, понимает перед тем, как его душу поглотит тьма — это смысл её насмешливого взгляда.