Витражи

Мы с Нилом провалялись в обнимку всю ночь. В итоге он уснул, намертво вцепившись в мою рубаху и устроив голову на плече. Какое-то время я еще гладил его волосы, думая о том, как же он все-таки натерпелся страха за эти дни: с Управляющим, с тем украденным эскизом, со своей выходкой, с моим ранением… А ведь он еще и стоит во главе проекта! Его, неопытного мальчишку, заставили руководить, и не какими-нибудь слугами, а тремя десятками титулованных мастеров, каждый из которых намного старше него и не собирается подчиняться. Такие потрясения в шестнадцать лет – это, пожалуй, и правда слишком! …Но его рисунки все так же наполнены светом. Любая картина – это автопортрет. Нельзя быть циничным ублюдком и рисовать, как Нил. Просто нельзя! Даже если ты хочешь угодить «работодателю», у тебя все равно выйдет своя собственная версия того, что он просил. Тебе могут поставить любые рамки: задать определенную тему, цвета, каноны, объяснить про Золотое сечение, сказать, что и как надо делать... Но в итоге ты все равно нарисуешь себя. Я вспомнил коней и птиц, летящих навстречу солнцу, робкое свечение «Взаимодействия», гигантские ледяные призмы, разрушающие хаос… и вновь поцеловал его в висок. Даже на Земле таких, как он, единицы. Там люди никогда не поступят с тобой жестоко, особенно, когда ты не давал им повода, но и рисовать, вынимая из себя душу и выкладываясь, будто в последний раз – тоже не будут. Для этого нужен не просто талант. Нужен дар. Незадолго до рассвета в комнату заглянула Хельга. Увидев нас, она задумчиво подняла брови, но ни о чем не спросила, только кивнула мне в сторону улицы. Похоже, за Нилом приехали наши наемники, чтобы отвезти его обратно в тенебрию. Лицо у лекарки было спокойное. Значит, уже видела этих наемников с Тимуром и не боялась, что это враги. – Вставай, – тихо сказал я, убирая с лица Нила растрепавшиеся пряди волос. – Тебе ехать пора. Он тут же проснулся, но, вместо того, чтобы встать, еще крепче вцепился в мою рубашку. – Ничего, Подарок, – вздохнул я, – послезавтра уже вернусь. А тебе надо витражи доделать, а то стекольщики потом собрать не успеют. Он хотел что-то ответить, но потом заметил Хельгу и просто поймал мою руку под одеялом. Сжал на секунду и, ни слова не говоря, поднялся с постели. Вид у него был какой-то… необычный. Не хмурый и не рассеянный, как я сначала подумал, а именно необычный. Я повернулся к лекарке: – Сделай, пожалуйста, мунго. И передай наемникам, пускай подождут минут десять, ладно? Она понимающе хмыкнула и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. – Нил? – я попытался заглянуть ему в глаза. – Что с тобой? – Ничего. – А почему такое лицо? – Да, просто… – он дернул плечом. – Ночью такие сны странные снились… Как будто ты показываешь мне солнце. Мы летим к нему долго-долго, сквозь облака, потом выныриваем из них, будто из моря – и слепнем от невыносимого сияния. Типа твоих лампочек, только намного ярче. А солнце, оно… очень красивое. Маленькое, с точку, но чистое и пронзительно-голубое. Оно действительно голубое, Кир? – Нет, – прошептал я. – Голубое только небо. А солнце желтое. Нил нахмурился, кусая губы. Потом поднял на меня глаза и вдруг выдал: – Я хочу посмотреть! – На что? – На это! На небо без облаков, на солнце… Ты можешь мне показать? Если да – покажи, я хочу сам увидеть, какого оно цвета! У меня помимо воли открылся рот. Человек из Ганнии, самой темной страны из всех существующих, только что попросил меня поднять его к солнцу?! – Нил, ты… хоть понимаешь, о чем просишь? Такое знание способно тебя с ума свести! – Но тебя-то не свело, – упрямо возразил он. – А, по-твоему, я нормальный? – Из всех, кого я знаю, ты – самый нормальный, – заявил мальчишка и серьезно уставился на меня: – Пожалуйста! Если это существует, если... все это правда – значит, мы ничего не знаем о мире, в котором живем! Вот это был уже аргумент. Идея Величия с того и начинается. С вопроса: «А так ли хорошо мы знаем свой мир?». Стоит кому-то задать этот вопрос – и тут же появляются мореплаватели, ищущие новые земли, ученые, твердящие «все-таки она вертится», чудаки, которые лепят на спину крылья из фанеры и пытаются полететь… – Хорошо, – сказал я. – Будет тебе солнце. Но потом не обвиняй меня в том, что ты из-за этого крышей поехал. Нил выпучил глаза, не веря тому, что я согласился. Но потом растянул губы в улыбке и поднялся, оправляя одежду. Выглядел он таким взволнованным, счастливым и довольным собой, что я не удержался от язвительного комментария: – Знаешь, Подарок, а тебе идет быть наглым. Давно бы так! Может, я и в постели не был бы только сверху… – Что?.. – вскинулся он. – Что-что… По-твоему, если человек весь день командует, ему потом не хочется расслабиться и отдать кому-то инициативу, хоть ненадолго? Нил часто заморгал. У него, похоже, в голове не укладывалось, КАК я вообще мог такое сказать. Да, он уже слышал о взаимности, слышал о том, что в спальне «рабов» и «Тенебрисов» не бывает, есть только два человека, получающих удовольствие… Но быть сверху? Это ему точно на ум не приходило! – Ладно, иди, – усмехнулся я. – Тебя там наемники дожидаются. Про солнце и… про все остальное потом поговорим. Да, и кстати. Не смей больше ко мне ездить, понял меня? Я через день сам приеду. И проверю, что ты нарисовал. Он все еще стоял, глядя на меня, и не двигался с места. – Пошел, говорю! – прикрикнул я. Только тогда мальчишка сорвался, подхватил сумку и выбежал за дверь, бросив на меня безумный взгляд. Я откинулся на подушку и хмыкнул. Не то, чтобы мне самому до этого дня хотелось меняться ролями – сказал, не подумав, только, чтобы его подколоть... Но с другой стороны, почему нет? Злость и отвращение к этой планетке за ночь поутихли, и теперь я снова чувствовал тепло к этому парню. Да и пугать его не хотел. А в нижней роли ведь он точно испугается, даже если будет мне верить на сто процентов. Чем не выход – взять и отдать ему инициативу? Когда за окнами раздался удаляющийся топот всадников, и Хельга, зайдя в комнату, спокойно кивнула – уехали, все в порядке – настроение у меня было уже до неприличия хорошее. – Помоги встать, – попросил я. – Хочу выпить мунго на улице. Хельга не стала комментировать, хотя и покосилась неодобрительно. Как лекарь – на чересчур активного пациента, который может свести на «нет» все усилия, потому что не умеет лежать спокойно. Однако, спорить не стала. Подала мне руку и потянула вверх. – Этот мальчик действительно твой Виссар? – спросила она, когда мы уже вышли на крыльцо, и я с наслаждением попивал горячий напиток, условно похожий на кофе. – Да. – Но ведь он… не похож на гаремного! Ни внешностью, ни поведением… – А он и не гаремный. Он – главный художник тенебрии. Точнее, скоро будет, когда закончит витражи. Хельга склонила голову набок и хитро покосилась на меня. – Тоже, поди, раб какой-нибудь? – Уже нет. Она продолжала сверлить меня заинтригованным взглядом, и я, вздохнув, пояснил: – Его… на мою коронацию купили. В качестве подарка. Только он сбежал и разнес к черту мой Церемониальный зал. В этом он, пожалуй, смахивает на Арри – тоже не любит, когда его судьбой кто-то распоряжается. А потом оказалось, что у него талант художника. Вот я и сделал его Виссаром, чтобы мог спокойно рисовать. – Понятно, – кивнула лекарка. – Прости мое любопытство. Мне просто тяжело было представить, что у тебя есть Виссар. Тем более… такой. – Почему? Она пожала плечами. – Ну, парень ведь красотой не блещет… И ублажать господ явно не научен. Любой другой Тенебрис, если и держал бы при себе такого, то исключительно ради того, чтобы ломать и насиловать. А он под этот образ подходит идеально: с виду хрупкий, но упрямый и гордый, не любящий подчиняться… Только вот на тебя это не похоже. Ты вообще не похож на человека, который будет кого-то ломать. И у которого есть «мальчик для забав». Однако, теперь, когда ты сказал, что он художник, я понимаю. Не так-то просто наделить полномочиями талантливого раба, да еще и преступника. Не будь он твоим Виссаром, его затоптали бы в первую же минуту, и никто не дал бы ему продвинуться. Видимо, точно так же ты поступил и с моим Арри. Сделал все, чтобы он приносил пользу. – Ты все еще не веришь в то, что он занят бумагами? – Верю, – хмыкнула лекарка. – Особенно теперь, когда увидела этого юношу. Он так на тебя смотрит… Рабы на хозяев так не смотрят, никогда! Я пожал плечами и сел на крылечко, отхлебывая мунго из жестяной кружки. Хельга со вздохом опустилась рядом. – Как скоро ты отвезешь меня к сыну? – спросила она. – Думаю, через несколько дней. Тимур поедет в цирцерию и тебя возьмет. Мы туда мотаемся каждые две-три недели. Кстати, а девочка останется с тобой? Не знаешь, где ее родители? – Знаю, – спокойно кивнула Хельга. – Теперь это мы. – Кто – мы? – Ты и я. Ну, а чего ты хотел? Ты ее спас! Выволок на руках из ужасного места, закрыл собой от летящих стрел… Так что теперь в глазах Тин ты куда роднее вечно пьяного отца, который когда-то обменял ее на бутылку. Хочешь, не хочешь – а отмахнуться уже не выйдет! Придется нам с тобой заводить ребенка. Я немного нервно засмеялся. – Ты серьезно? – Вполне. – Да какой из меня отец, подумай сама! – Лучший, какого можно заиметь в этом городе, – уверенно заявила Хельга. – Давай только не будем жениться, ладно? А то я для тебя немного старовата... Я посмотрел в хитрые веселые глаза действительно уже немолодой женщины и взял ее руку в свою. За эти несколько дней мы успели не только подружиться, но и почти породниться. Хельга права: когда ты кого-то спасаешь, а потом этот кто-то спасает тебя, вынимая стрелы, кормя с ложечки, водя в туалет и помогая помыться – это связывает похлеще кровного родства. Нельзя так подпустить к себе человека и остаться к нему равнодушным. Да и лекарка заслуживала моего внимания. Это был первый… ну ладно, второй адекватный житель Ганнии, которого я встретил. До этого попадались только условно-адекватные. Философы, пишущие книги в новой манере, декларировали свои мысли в забегаловке, полной Золотых Панцирей и пьяниц – не самое разумное, что можно было сделать. Грохот, нежно любимый Тимуром, хоть и был добряком, но спокойно убивал кочевников, даже совсем юных. Управляющий моей цирцерией, который, кажется, вполне справлялся с работой, ничего не мог запомнить без бумажки, а своего сына бил так, что мальчик потом хромал на обе ноги… И только Нил с Хельгой соответствовали моим представлениям о нормальных людях. Ну, еще Тин. Да и то в силу возраста. – Не бойся, – сказала лекарка. – Я понимаю, что ты занят и не можешь постоянно быть рядом с девочкой. Этого и не надо. Ей, как любому ребенку в Ганнии, достаточно знать, что она просто кому-то нужна. Это много значит, поверь мне. Даже если вы никогда не увидитесь, она всегда будет помнить, что сам Тенебрис посчитал ее, безродную рабыню, важнее себя самого, подставился ради нее под стрелы и едва не умер, только бы она осталась жива. В одиннадцать лет это важно. – Да, наверное… Но ты все-таки объясни ей, что «папа» не приезжает, потому, что у него много работы. А вовсе не потому, что он ее не любит. Хельга искренне расхохоталась. – Вот, значит, какой из тебя отец? Что ж, ладно! Я объясню! * * * Еще минут десять мы сидели в полной тишине, попивая мунго. Я бездумно разглядывал Паучий квартал: бедные покосившиеся дома, бродяг, снующих туда-сюда, коххов, ищущих объедки… Потом с веселым улюлюканьем промчалась мимо компания детей, худых, оборванных, но на удивление счастливых. Они что-то тащили в руках. Я не понял, что именно, только проводил их рассеянным взглядом и улыбнулся. Дети в каждом мире одинаковые. Вечно что-нибудь затевают… Хельга, однако, нахмурилась и даже привстала с места, чтобы получше их рассмотреть. Стайка веселых мальчишек неслась к ручью, текущему в канаве за домом Привратника. Ручей был до того грязный, что вода в нем едва не пузырилась от нечистот, которые сливали туда со всего города. По мутно-бурой жиже плыли помои, гнилые ветки, испражнения и даже трупики животных, сброшенных туда хозяевами. Дети остановились у глинистого обрыва над ручьем и кинули туда свою ношу. Раздался плеск воды. Я вытянул шею, пытаясь понять, что это было, но увидел только их спины, согнувшиеся над обрывом. Потом они стали подбирать с земли камни и швырять их в воду, явно пытаясь во что-то попасть. Минуту спустя один из мальчишек победно выкрикнул: – Вот тебе!!! И остальные опять засмеялись, одобрительно хлопая его по плечу и подбирая новые камни. Я уже повернулся к Хельге, чтобы спросить, что они делают, но тут услышал жалобный собачий визг со стороны ручья. Будто там надрывался тонущий щенок. Жалобно, отчаянно, не надеясь на спасение, просто плача от боли и страха… Услышал – и рванулся с места. Сам не знаю, откуда у меня взялись силы. Я почти бегом доковылял до берега, нещадно раскидал мальчишек и увидел в грязной воде с алыми разводами какой-то темный комок. Скатился по крутому глинистому берегу, зашел по колено в ручей и вынул комок из воды. Оказалось, что это маленький детеныш кохха. Только не белый, как все, а… темно-бурый, почти черный. На этой планете, закутанной километровым слоем туч, все были альбиносами: у людей была бледная кожа и светлые волосы, у животных – светлая шерсть, и даже птицы – какие-то невнятно серые… Но этот щенок был темным. Да еще и с карими глазами. Так вот за что его хотели утопить! – Верни кохха! – сказал какой-то мальчик, высунувшийся с берега. – Это не твой! Мне отец его дал, чтобы избавиться! Я молча прижал к себе щенка. Тот содрогался всем телом и плакал от боли. Видимо, удачно брошенный камень перебил ему лапу. А может, и до этого покалечили… – Верни! – повторил мальчик. На вид ему был лет восемь. Как и его друзьям. Я злобно покосился на них и стал подниматься по склону, кривясь от боли в спине. Маленький кохх скулил и дергался, пачкая кровью мою рубашку. Ему, похоже, казалось, что я несу его назад к детям. Чтобы добить… «Надо же, – подумал я с отвращением, цепляясь одной рукой за скользкую глину и медленно поднимаясь наверх. – Расслабился. Поговорил с умницей Хельгой, провел ночь с Нилом, и забыл, что на этой планетке положено веселиться, когда смотришь на казни. Что здесь только пять процентов добрых и смелых, а остальные – кровожадное зверье. Что даже дети тут… Господи! Как я мог об этом забыть?! Видимо, обрадовался, что живой. Сидел и улыбался, как идиот, смакуя мысль, что у меня теперь появилась «дочка», наблюдал, как дети со счастливым смехом кидают что-то в ручей… И ведь даже не вспомнил, что это не дети. Вернее, это совсем ДРУГИЕ дети, не такие, как на Земле. Они способны получать удовольствие, когда кто-то умирает. А потом еще и возмущаться: верни, мол, щенка, это не твой, мы сами хотим его убить…» Когда один из мальчишек потянулся, чтобы забрать у меня кохха, я, недолго думая, отшвырнул его прочь. Матюгнулся на остальных и побрел к дому Привратника. Там стояла, на сводя с меня глаз, удивленная Хельга. Мальчишки, увидев, куда я иду, на всякий случай посторонились и зашептались, показывая на приметную остроконечную крышу. Хозяина Паучьего квартала тут побаивались, но уважали. И гостей, живущих в его доме, не трогал никто. – Ух ты, какой необычный, – сказала лекарка, увидев черного щенка. – Больной, может? Я не ответил. По-моему, черный щенок был так же болен, как в моем мире – белая ворона. Ну, подумаешь, избыток меланина! Редкость, конечно, и выглядит необычно для Ганнии… Но, с другой стороны, я ведь и сам брюнет, а занял же как-то пост главы государства! У маленького кохха была сломана передняя лапа и разбита мордочка. Похоже, его били по голове до того, как скинуть в ручей, а то и пинали ногами. Настрадавшийся щенок тихо скулил, прижимаясь ко мне, и никак не хотел даваться в руки кому-то другому. Даже Хельге. Когда она попыталась отнять его у меня и осмотреть, он зарычал, клацнул зубами в миллиметре от ее руки, а потом так отчаянно заплакал, что у меня не хватило духу отрывать его силой. – Принеси чистой воды и тряпки, – сказал я. – И те лекарства, что мне Тимур оставил. Хельга без долгих раздумий метнулась на кухню, притащила тазик с кипяченой водой, и полезла в сумку за мешочком с лекарствами. Там было только обезболивающее и антибиотики, но я знал, что коххи по физиологии не сильно отличаются от земных собак, и наши лекарства им не повредят. Это раньше, много лет назад, животным требовалось особое обезболивающее. Теперь оно было универсальным и подстраивалось под любую форму жизни, исключая рептилий. Я сделал щенку укол, и тот перестал скулить, хотя и дрожал всем телом у меня на руках. – Воды нахлебался, – вздохнула лекарка, наблюдая за ним. – И переломанный весь… Думаешь, выживет? – Выживет, – уверенно кивнул я. – У него только лапка перебита. Ну, может, еще ребро сломали. А так ничего страшного. – И куда его потом? – Не знаю. Посмотрим. – Ты, похоже, окончательно решил завести семью, – хмыкнула она. – Вот и кохха притащил… Подари его своему Виссару! – Ему некогда будет возиться с щенком. – Но с тобой-то он возится, – ехидно заметила лекарка. – И кохх необычный. Прям как ты. – Отстань, – буркнул я и опять склонился над раненым детенышем. Тот косил на меня темным глазом, не понимая, зачем его опять собираются мочить в воде. Принесенный Хельгой тазик он заметил сразу, а увидев, что там, испуганно задергался и жалобно запищал. – Не бойся, тихо-тихо… – гладя щенка по темной шерсти, уговаривал я. – Никто тебя не утопит. Мы только помоемся, ладно? Не хватало тебе еще инфекцию подцепить… Как ни странно, оказавшись в теплой воде, щенок успокоился и даже позволил промыть его раны. Ссадин было много. Часть нанесли камнями, но были и другие – подпалины от огня, царапины от ботинок на мордочке, ухо разорвано почти пополам… Я смотрел на еще одну жертву ганнийцев и думал о том, что у меня тупо не хватает рук. Еще бы пару десятков таких, как мы с Тимуром! Или пару сотен. Или пару тысяч… Тогда может быть, если повезет, подобное будет происходить хотя бы не каждый день. …И ведь это сотворили дети! Мне как-то не верилось, что в восемь лет они не способны понять, что это больно, когда тебя пинают ногами, ломают кости и жгут огнем. Хельга помогала мне накладывать шину. Маленький кохх по-прежнему не подпускал ее к себе, доверяя только моим рукам, поэтому она лишь давала советы и приносила, что нужно. Сухие стебли сциофитов со двора, почти такие же плотные, как ветки деревьев – чтобы зафиксировать лапу. Чистые повязки. Нитки с иголкой, выдержанные в кипятке, чтобы зашить раны… Я так наслушался воплей бедного щенка, что через час у меня звенело в ушах. В итоге замученный детеныш уснул, и я со вздохом облегчения опустился на койку. «Совсем как я, – пронеслась неожиданная мысль. – Орал совсем как я… И уснул так же». – А ведь ты неплохой лекарь, – похвалила меня Хельга. – Умеешь и раны шить, и повязки накладывать... Где ты научился? – Очень далеко отсюда. – Знаешь, он ведь теперь никуда от тебя не денется. Коххи редко выбирают себе хозяев, но, если уж выбирают, это навсегда. А он, похоже, тебя выбрал. – Хочешь сказать, мне придется тащить его в тенебрию? Лекарка пожала плечами. – Не обязательно. Ты можешь оставить его с нами. Он выживет, но только никогда не будет счастлив, пока тебя нет рядом. Это тебе не девочка, которой хватит одной мысли, что кто-то за нее заступился. Это кохх – дикий зверь. Его можно силой приручить, как делают ваши Золотые Панцири, и заставить подчиняться, но хозяином он признает лишь одного человека. Того, которого выберет сам. Если вообще выберет. – То есть подарить его моему Виссару уже не получится? – Ну, почему? Ты волен делать с ним, что угодно, – пояснила Хельга. – Но твои приказы всегда будут для него главнее. Велишь ему подчиняться Виссару – и он будет подчиняться. Но велишь укусить – и он укусит. Я вздохнул и опять погладил спящего щенка. Надо было как-то снять его с колен и пойти переодеться, потому что за все это время я так и не удосужился сменить намокшие ботинки и штаны, но, у меня были основания думать, что мелкий проснется, как только я переложу его на койку. А если проснется, то снова заплачет. Хельга, поймавшая мой тоскливый взгляд на грязную одежду, с удивлением покачала головой: – Надо же, а ведь ты еще больший добряк, чем я думала! Вон, даже кохха боишься разбудить! Снимай его, не бойся. Он слишком измучился. Как проснется, так и опять уснет. Я с тревогой покосился на щенка, но совету последовал. Маленький кохх беспокойно заворочался, когда его подняли и переложили с теплых коленей на прохладное одеяло, но я вновь погладил его по голове, почесал за ухом, давая понять, что все нормально, и он снова затих. Отмываться от грязной жижи, которая текла в ручье, пришлось долго. Руки я отмыл еще в тазике, вместе с щенком, но, пока вытаскивал его из помоев, лечил и прижимал к себе, то заляпал и все остальное. Даже в волосах была какая-то непонятная дрянь. Хельга ушла в закуток, условно считавшийся «ванной комнатой», нагрела воды, разведя огонь под большим железным корытом, и плеснула туда жидкой щелочи. Помогла мне забраться внутрь – и я с удовольствием погрузился в мыльную пену. Шесть дней без ванны! Обтирания влажным полотенцем, конечно, тоже выход, но с мытьем не сравнить. А я в этом плане избалованный. Привык дважды в день купаться в бассейне или стоять под душем. Спина, естественно, тут же заболела, а повязки промокли. Но заработать инфекцию я уже не боялся: регенератор создавал на рубцах мощный защитный слой, да и антибиотиков у меня в крови было столько, что она сама почти превратилась в лекарство. Поэтому я спокойно закрыл глаза и попытался расслабиться. Нас учили отрешаться от боли. Не от сильной, но хотя бы от такой – ноющей. Пара минут медитации, и мне это удалось. Хельга, сидящая возле моей импровизированной ванны, наблюдала за мной с явным интересом. Как в первый день, когда я очнулся и ставил себе уколы. – Тебе не больно? – спросила, наконец, она. – Нет… Уже нет. – Я слышала о людях с Южных островов, которые умеют заглушать боль, если надо. Ты тоже так умеешь? Я кивнул, не открывая глаз. Хотя мои навыки можно было назвать «уменьем» только с большой натяжкой. Тимур вот способен войти в ледяную воду, не чувствуя холода, или затушить сигарету о ладонь, даже глазом не моргнув. А у меня с концентрацией не так хорошо. – Интересный ты человек все-таки, господин Тенебрис, – тихо сказала Хельга, не отводя от меня внимательного взгляда. – Хотелось бы мне знать, кто ты на самом деле. – Ты и так знаешь. – Не думаю, – спокойно произнесла она. И больше не стала задавать вопросов. * * * Следующий день прошел спокойно. Мы с щенком проснулись где-то в одно время, и оба лежали, занимаясь ерундой, до самого обеда: я читал принесенный Хельгой «Трактат о травах лекарственных, а так же ядовитых», а Неро – так я назвал кохха – лениво покусывал мою ладонь в попытке вызвать на игру, или спал, свернувшись теплым комочком у меня под боком. Я никогда не гладил местных собак, а потому не знал, что у них такая мягкая шерсть – прямо как у земных котят! Правда, Хельга сказала, что это только пока. Через месяц-другой пес перелиняет, и невесомый пушок на его теле превратится в толстую, жесткую щетину. Ближе к вечеру опять явился Привратник. С очередной бутылкой и ехидным выражением лица. Глянул на кохха, весело сощурил маленькие глазки, хмыкнул – и уселся на подоконник. Я ждал, пока он заведет разговор (по ганнийским законам, он должен был начать его первым, как хозяин дома), однако, старичок не издал ни звука. Только сидел, хитро косясь в мою сторону и попивая из бутылки. Так продолжалось почти час. Но, когда пришла Тин вместе с Хельгой, он как-то странно замер, будто хотел посмотреть, что я буду делать в их присутствии. Девочка тут же забралась ко мне на постель. Увидела щенка, потянулась потрогать, но я удержал ее ладонь: – Погоди. Он хоть и маленький, но цапнуть может. Надо, видимо, сначала вас познакомить. Неро, почувствовав, как под чужой тяжестью прогибается постель, уже поднял голову и теперь смотрел на Тин с недоверием и опаской. Что могут сделать маленькие дети, если им никто не помешает, он знал на собственной шкуре. – Это Тин, – сказал я, беря ладонь девочки в свою руку и вместе с ней поглаживая щенка. – Она своя. Тихо, не бойся… Кохх поднял в оскале верхнюю губу, обнажив мелкие, но острые клычки. Опять глянул с недоверием, но все же не дернулся и не попытался укусить, как Хельгу совсем недавно. – Вот так, – улыбнулся я. Убрал руку и положил ее на постель рядом с щенком, осторожно обхватив его вдоль спины. – Теперь гладь. Привратник хитро усмехнулся в бороду, глядя на наше… взаимодействие. Его это, видимо, жутко веселило. Ну, еще бы! Господин Тенебрис, не так давно проводивший казни, лежит на койке, возится с девочкой-рабыней и знакомит ее со своим щенком. Которого, судя по всему, тоже спас. А рядом сидит вторая рабыня, явно не чувствуя страха или беспокойства. Смотрит на них и волнуется только о том, как бы щенок не цапнул девочку. Удивительная картина! – Послушай, Тин, – мягко сказал я, перестав коситься на Привратника. – Мне завтра нужно будет вернуться в тенебрию. А вы с Хельгой через несколько дней уедете в другое место. Там будет безопасно. И никто не тронет. Вас отвезет мой Помощник, Тимур. Но я через некоторое время тоже приеду. Она подняла на меня испуганные по-детски огромные глаза и невольно вцепилась в мою ногу через одеяло. – Все будет хорошо, – быстро сказал я. – Это место – моя цирцерия. Мой… дом. А у Хельги там сын живет, она по нему уже соскучилась. Думаю, тебе там понравится. Ты такого еще не видела! Там будут светильники, которые загораются сами, без помощи людей, гигант-разбойник в качестве охраны и залив, где можно купаться, когда захочешь. Да и я там буду совсем скоро. Может, через неделю-две. Дождешься меня, ладно? Еще несколько секунд она внимательно смотрела на меня, будто пытаясь поверить в сказанное, потом повернулась к Хельге – и та кивнула. Тогда кивнула и Тин, уже мне. – Вот и замечательно, – выдохнул я. Все-таки объяснять девочке, считающей меня кем-то вроде отца, что с этих пор она сама по себе, и «папа» не может быть постоянно рядом, сложнее, чем кажется. – Да, кстати. Хотел тебя попросить кое о чем. Исполнишь мою маленькую просьбу? Тин быстро закивала. – У меня там есть школа, – сказал я. – Это… дом, где учатся грамоте. Я очень хочу, чтобы ты туда ходила. Чтобы научилась читать и писать, и когда-нибудь стала таким же прекрасным лекарем, как Хельга. Или даже лучше. Может, когда-нибудь ты тоже спасешь мне жизнь, как она. Договорились? Девочка посмотрела мне в глаза и неожиданно серьезно кивнула. А Хельга улыбнулась мне с благодарностью. Лучший способ занять ребенка, чувствующего себя одиноким – это дать ему какую-то цель. Желательно, такую, чтобы потом он мог применить полученные знания во благо себе и людям. К тому же грамотных людей в Ганнии ценят. Если Тин будет бегло читать и писать на двух языках – она не пропадет, что бы ни случилось. Остаток дня девочка не отходила от меня ни на шаг. Собственно, как и вся остальная компания: Хельга, Неро и старичок Привратник. Я уже начал чувствовать себя в кругу какой-то странной нелепой семьи. Только Тимура и Нила не хватало – для комплекта… Но потом лекарка все же увела Тин спать, а Привратник, так и не сказавший ни слова, спрыгнул с подоконника, отсалютировал мне почти пустой бутылкой и тоже удалился, оставив меня одного с щенком. – Ну что? – спросил я, поглаживая мягкую шерсть на голове у Неро. – Ты-то поедешь со мной с тенебрию? Кохх, понятно, не ответил, но красноречиво уткнулся мордочкой мне в ладонь. А я подумал, что и в самом деле как-то слишком привязываюсь к этому миру. Нашел Виссара, основал цирцерию, потом каким-то загадочным образом получил «дочь» и «мать»… А теперь вот и собаку завел… Ну, и как я отсюда улечу со всем этим хозяйством? Повезло Тимуру. Он один. А впрочем, откуда мне знать? Может, и у него есть что-то вроде тайной семьи, только мне он об этом ничего не рассказывает?