Витражи

Первое что достигло моего сознания – это боль. Такая жуткая, будто меня подвесили на дыбу и пытают каленым железом. Я застонал, попытался пошевелиться, но стало только хуже: внутри что-то сместилось, и по лопаткам с новой силой потекла кровь. А потом тяжелая рука придавила меня к земле, и я услышал голос Тимура: – Не двигайся, чтоб тебя! Сейчас обезболивающее вколю... Плечи отпустили, а мою левую руку отвели в сторону. Холодное лезвие подцепило и разрезало рукав, на плече затянулся жгут, и в вену кольнула иголка. – Сейчас… – повторил Тимур. Несколько секунд – и мне стало легче. Боль не утихла, но будто отошла на второй план, выпустив меня из цепких когтей. Только тогда я смог разлепить глаза. Вокруг было светло, горели факелы и светильники. Я лежал вниз лицом на столе, и вокруг меня копошились какие-то люди. С моей позиции их не было видно, но по полу двигались тени. А еще я слышал звуки. Кто-то мерно точил нож, кто-то наливал воду, кто-то ворошил угли в печи… – У тебя стрела у самого сердца, – сказал Тимур. – Жить будешь, если аккуратно вынуть, но я не могу тебя усыпить. Просто нечем усыплять... Ох, зря ты в себя пришел, Кир! Меня опять придавили к столу, до синяков сжимая плечи. Ноги и поясницу кто-то быстро обмотал веревками – видимо, чтобы я не дергался… А потом по спине полоснул раскаленный над углями нож. Я подавился воздухом и захрипел, стискивая зубы, но это было еще не все. Стрела, засевшая внутри, имела зазубренный наконечник. Теперь его медленно вытягивали из моего тела, миллиметр за миллиметром, разрывая мышцы и кожу. Я бы заорал, но не мог даже толком вдохнуть. Это было больнее всего, что мне доводилось испытывать! Будто меня пилой распиливают… Даже Тимуров укольчик не помогал. Да и с чего бы, если это стандартное обезболивающее из нашей аптечки? Перед глазами плясали алые круги. Я стискивал край стола онемевшими пальцами и просто пытался дышать, но выходило плохо – меня так сильно придавили к столу, что начисто перекрыли доступ кислорода. Не знаю, сколько это продолжалось. Я терял сознание и тут же опять приходил в себя, когда стрелу качали внутри и вырезали ее ножом. Тонкие горячие струйки текли по мой спине: сначала на стол, а потом и на пол. Вскоре там образовалась небольшая красная лужица. Люди наступали в нее, разнося по комнате кровавые отпечатки. В конце концов, меня выпустили, руки на плечах ослабли, и я судорожно вдохнул, пытаясь хоть немного успокоиться. Кто-то прижал к ране смоченную холодной водой тряпку и мягко надавил, останавливая кровь. Еще кто-то выудил из миски с кипятком иглу и нитки – зашивать… – Все, – Тимур погладил меня по мокрым от пота волосам. – Ты молодец, Кир. Теперь будет легче. Остальные не так глубоко. Я сначала не понял, какие «остальные», но потом до меня дошло. Это не единственная стрела! В меня попали, как минимум, три раза… Сам не понимая, что делаю, я рванулся, но, конечно, без особого успеха – меня опять жестко придавили к столу, едва не вывихнув суставы. – Терпи! – зарычал Тимур, который и сам отчего-то задыхался. – Ты ведь сам этого хотел! Сам хотел их спасти, так? Вот и терпи, мать твою! Я стиснул зубы. По спине опять полоснули ножом, потянули новую стрелу, нещадно разрывая плоть, и на этот раз я все-таки заорал, несмотря на давление сверху и дикую нехватку кислорода. * * * Похоже, после того, как из меня повытаскивали все наконечники, Тимур вколол мне какое-то снотворное, потому что проснулся я только на следующий день. Медленно открыл глаза и огляделся. Рядом было окошко и за ним постепенно сгущались мутные сумерки. Значит, по ганнийскому времени было часов пять. Сделав над собой титаническое усилие, я повернул голову и увидел, что лежу в каком-то домике. Бедном, грязноватом и очень знакомом. Присмотревшись, я узнал одно из убежищ Привратника – негласного хозяина Паучьего квартала. У кровати сидела Хельга. Заметив, что я открыл глаза, она охнула и подалась ко мне, трогая лоб тонкими прохладными пальцами. Потом отняла руку и облегченно выдохнула: – Жара нет. Как вы себя чувствуете, господин Тенебрис? Я осторожно пошевелился, не пытаясь пока вставать, и сморщился от боли. В спину как будто гвозди заколачивали. Но в целом я ожидал худшего – особенно по сравнению с тем, что было вчера. – Вот, ваш Помощник передал, – Хельга протянула мне какой-то сверток. – Он сказал, вы сами знаете, что с этим делать. Я медленно кивнул и потянулся за свертком, чувствуя, как даже от этого простого усилия волнами накатывает боль и тошнота. В ткань было завернуто несколько одноразовых шприцев и десяток ампул с антибиотиками и обезболивающим. Спасибо, Тимур, это мне точно пригодится! Пальцы почему-то дрожали и отказывались гнуться, но с пятой попытки я все же отломал носик ампулы и набрал ее содержимое в шприц. Хельга с интересом наблюдала за мной, непонимающе хмуря тонкие брови. – Это… лекарство, – тихо пояснил я. И сам удивился, какой у меня голос. Хриплый, больше похожий на воронье карканье. Видимо, последствия вчерашних воплей… Ну да, операция без наркоза – это очень, очень неприятная процедура, как выяснилось. Сделав два укола, я вновь откинулся на подушку. Прислушался к ощущениям. Вроде, все было нормально. Спина болела, плечи, за которые меня хватал Тимур, ныли, как у избитого каторжника, но в целом я чувствовал себя неплохо. По крайней мере, живым. – Хотите воды? – спросила Хельга. – Да, – прохрипел я. – Налейте… Она тут же метнулась за стаканом и приподняла мою голову, помогая напиться. Когда я отдышался и снова откинулся на постель, она сидела рядом и внимательно смотрела на меня. – Что? – спросил я. – Ничего. Просто пытаюсь понять, зачем вы это сделали. – Сделал… Что именно? – Загородили собой. Спасли нам жизнь… – А не надо было? Она вздохнула и поджала губы. – Простите, господин Тенебрис… Но у меня такое чувство, будто вы даже не понимаете, что здесь такого особенного. И это после того, как из вас пять часов подряд вытаскивали стрелы. Я же сама и вытаскивала! Думаете, почему у вас такой хриплый голос? Потому что в конце вы даже кричать не могли. А ведь это я навязала вам девочку. Это… из-за меня вас ранили. А теперь вы лежите тут, как ни в чем не бывало, смотрите на меня и спокойно разговариваете. По-вашему, это странно – удивляться такой реакции? Я невесело хмыкнул. – Нет. Мы с Тимуром уже давно в Ганнии. Привыкли. – Тогда хотелось бы мне побывать там, откуда вы родом, – задумчиво сказала Хельга. Немного помолчала, кусая губы, и нахмурилась: – И вы совсем не жалеете? Совсем-совсем? – О чем тут жалеть? Она рвано выдохнула, наклонилась ко мне и вдруг погладила по голове каким-то материнским жестом, ласковым и теплым. Я почувствовал ее пальцы в волосах, улыбнулся и даже прикрыл глаза от удовольствия – после многих часов болезненной операции такие мягкие касания были на удивление приятными. Похоже, матери – они везде матери, подумал я. Даже в этом мире. Моя давно умерла, и мне казалось, я вполне могу без нее обходиться… но все-таки вновь ощутить на себе такую чисто материнскую заботу было диким блаженством. Я и сам не знал, как мне этого не хватает. – Бедный мальчик… – прошептала Хельга, внимательно изучая мое лицо. – Бедный… Как же ты здесь очутился, вот такой? Что ты вообще здесь делаешь? Что вы оба здесь делаете? Я открыл глаза и удивленно моргнул. Нашла «бедного мальчика» – главу государства с неограниченным бюджетом! – Прости, – еле слышно сказала она. – Мне просто жалко тебя. И друга твоего жалко. Нет судьбы страшнее, чем быть такими, как вы, да еще и в тенебрии, во главе всего этого… Представить не могу, как вы там еще не свихнулись! – Мы и свихнулись. Незаметно разве? Она понимающе кивнула. Мягко улыбнулась – и поцеловала меня в лоб: – Спасибо, Кирриан. Что бы ни случилось, я этого не забуду. – Все, ладно, хорошо… – немного смутившись, пробормотал я. – А где мой Помощник? Давно он тут был? Хельга опять выпрямилась на стуле, как ни в чем не бывало. – Сегодня утром от него приходил наемник с лекарством. А сам он ушел давно. Еще в ту ночь, когда мы сбежали. – В ту ночь? – переспросил я. – А разве это было не сегодня ночью? Она с удивлением и жалостью посмотрела на меня. – Это было два дня назад. Я даже подскочил на кровати. Два дня! Как я мог проваляться в отключке два дня?! И что за это время было в тенебрии? Как там Думающий Старец, у которого мы увели рабов, как сбор Совета, назначенный на… уже, выходит, на сегодня?! И как там Нил? Он ведь не успел никуда сбежать, подумав, что меня убили?! – Когда именно Тимур ушел, в какое время? – Под утро, – пожала плечами лекарка. – Сказал, ему надо какого-то мальчика выпустить из комнаты, пока его кто-нибудь другой не выпустил... Понятия не имею, что это значит. Я облегченно выдохнул. Значит, Нил уже в курсе, что со мной все в порядке. Нет, если бы он сбежал, то, наверное, направился бы сюда же, в Паучий квартал, но… Кто его знает? У пацана ведь муравейник в голове, поди пойми, что он сделает – на нервах и с перепугу! – Кирриан? – тихо позвала Хельга. – Что-то случилось? Ты как? Я помотал головой, запоздало удивившись тому, как легко она перешла на «ты», и попытался улыбнуться. – Все нормально. А что с девочкой… Тин, вроде бы, да? Она тоже здесь? – Здесь, – кивнула лекарка. – Привратник поселил нас обеих в соседней комнате. Хочешь, позову ее? – Пока не надо. Позови лучше самого Привратника. Если найдешь. Хельга кивнула и степенно вышла из комнаты. Минут через десять дверь тихо приоткрылась. В щель просунулась давно не чесанная лохматая голова, хитрые глазки окинули меня внимательным цепким взглядом – и в комнату скользнул старичок с дымящейся трубкой в одной руке и с бутылкой в другой. Привратник. Бессменный хозяин Паучьего квартала. – За ваше здоровьице пью, господин Тенебрис, – ехидно сообщил он, поднимая бутылку. Там плескалась какая-то жидкость, судя по звукам – уже на самом дне. – Вот и пей, – кивнул я. – Ты заслужил. Оставил меня в своем доме и помог моим людям. Спасибо тебе. – «Спасибами» сыт не будешь, – заметил он. – Я понимаю. Когда-то мы договаривались, что я буду платить за твои услуги столько, сколько ты скажешь, и ничего не изменилось, Привратник. Назови свою цену. Я обещаю, что сам принесу тебе деньги, как только сумею подняться на ноги. Он опять внимательно посмотрел на меня, глотнул из бутылки… и вдруг мотнул головой: – Не стоит. Будем считать, мы квиты. Меня давно так никто не веселил. – Не веселил?.. И что же такого веселого я сделал? Старичок внезапно подпрыгнул, как теннисный мяч, и каким-то непостижимым образом оказался у моей постели. Я смотрел на него, не отрываясь, но так и не понял, когда это произошло. Вот ведь ганнийская бестия! – Я много чего видел, – скрипучим голосом заявил он. – Видел, как личная стража закрывает собой Главного Советника. Видел, как Думающий Старец держит рабыню, будто щит, закрываясь ею от пущенной стрелы. Но чтобы сам Тенебрис – и закрывал рабов своим телом… Этого я пока не видел ни разу, хотя живу на свете уже давно. Это было очень, очень забавно! Я хорошо посмеялся. – Ну, хоть кто-то из нас. – Только не надо язвить, Кирриан Гонт, я ведь сказал – я живу давно. И знаю, какие правители бывают в Ганнии. Ты не правитель. Они все одинаковые. Были одинаковые и будут. Может, поэтому здесь никогда ничего не меняется. – А ты бы хотел, чтобы поменялось? – с любопытством спросил я. Старичок пожал плечами и хитро сощурил маленькие глазки. – Думаю… Я хотел бы еще посмеяться. На этом он ушел, подняв на прощанье бутылку, и я отчего-то был уверен, что в следующий раз он появится нескоро. Хотя бы из тех соображений, что в его дом с легкостью могут заглянуть Золотые Панцири. Минут через пять меня снова потянуло в сон. Видимо, избавившись от боли, мой организм немного расслабился и потребовал восстановить силы. Я не стал ему перечить. Лег поудобнее, насколько это было возможно с моей спиной – и отключился. * * * Тимур явился еще через несколько дней. И не один. За ним, испуганно озираясь, шел мой новоявленный Виссар в куртке с низко надвинутым капюшоном и какой-то сумкой на плече. Тин испуганно замерла на моей кровати и посмотрела на Хельгу. Та быстро подняла голову от книги. Тимура она, конечно, узнала и кивнула ему, как старому знакомому, а вот на Нила глянула с подозрением – что это еще за парень, откуда он взялся? – Это… свой человек, – сказал я, тронув Хельгу за руку. И тут же повернулся к Тимуру: – Ты зачем его привел?! У него работы куча! Тимур только развел руками: – Да какая работа? По-твоему, он о работе думает, когда ты непонятно где и непонятно, в каком состоянии? Он, между прочим, за тебя волновался! Всю плешь мне проел: «где господин Кир, что с господином Киром…». Короче, давай, господин Кир! Демонстрируй своему мальчику отменное здоровье. И мне заодно, хочу видеть, как ты танцуешь. Я усмехнулся, покачал головой и опять повернулся к Нилу, только теперь откинувшему с лица капюшон. Как-то странно он выглядит. Похоже, действительно перенервничал. Глаза горят как два софита, руки, сжимающие сумку, мелко подрагивают, а взгляд… Господи, на меня даже родители так не смотрели, когда попал в аварию и угодил в больницу! – Что с тобой? – спросил я. – А вы сами… как думаете? – еле слышно выдавил он. – Действительно, Кир, что ты ерунду спрашиваешь? – поддакнул Тимур из-за его плеча. – Не будь козлом, успокой мальчика! Видишь – переживает! Я злобно нахмурился: – А ты чего лезешь? Достал уже со своей клоунадой, прямо ни минуты не можешь без этого! Хельга и Тин переглянулись, мгновенно все поняли и заулыбались. Раз мой Помощник издевается над Нилом, значит Нил и правда свой человек, можно его не бояться. Хотя девочка все-таки передвинулась поближе ко мне, на всякий случай. В последние дни она сидела в моей комнате с утра до вечера. По словам Хельги, она и раньше сюда приходила, пока я спал, но только потому, что здесь была сама лекарка. Потом выяснилось, что и я не самый страшный зверь: улыбаюсь, не гоню ее, позволяю сидеть, сколько вздумается… А еще могу показать, как делать фигурки из бумаги. Самолет, журавлик, лису и лодку. На этом мои скудные познания в оригами заканчивались, однако, Тин и этого хватало с лихвой. Лису она обозвала коххом, журавля – исалой (местной разновидностью голубей), самолету вообще не смогла придумать названия, потому что в Ганнии такого еще не изобрели… И только лодка осталась лодкой – некое подобие водного транспорта тут все-таки было. Теперь девочка играла, сидя у меня в ногах: вырывала страницы из книги, найденной в доме Привратника, и складывала фигурки. Была бы это какая-то полезная книга, я не позволил бы ее портить. Но это было «Руководство по воспитанию детей буйных, словами пренебрегающих». Или, в переводе с ганнийского – «как бить свое потомство, чтобы оно вам не докучало». Пролистав две страницы, я подумал, что лучшего применения этой «литературе» просто не найти, и отдал ее Тин в полное распоряжение. Потом Привратнику деньгами верну. Если он вообще вспомнит, что у него была такая книга. Тимур, только теперь заметивший, чем занимается Тин, удивленно поднял брови, подошел и опустился на корточки у кровати: – Ух ты, что это у тебя? Самолетики? Девочка не ответила, даже глаз не подняла. Только с шумом выдрала новую страницу и сложила ее пополам. – Отстань, – сказал я. – Не видишь – ребенок читает! – Вижу, – хмыкнул он. И с укором поглядел на меня: – Приятно знать, что у молодого поколения такая тяга к знаниям, и ты ее поощряешь… – Ты просто обложку не видел. А то и самому бы «почитать» захотелось. Тимур и в самом деле попытался закрыть книгу, чтобы увидеть название, но Тин шарахнулась от него, как от огня, и намертво вцепилась в мою ногу, скрытую под одеялом. – Все в порядке, – сказал я. – Это друг, он ничего тебе не сделает. Просто он любопытный. И глуповатый местами… Ему, чтобы читать книги, обязательно надо видеть буквы. Тимур опять усмехнулся и встал, отходя от девочки, чтобы ее не нервировать. – Как ты себя чувствуешь? – спросил он. – Как ежик после депиляции. Расскажи лучше о тенебрии, что Советники думают по поводу моего отсутствия? – Думают, у тебя заболел отец, – пожал плечами Тимур, – и тебе пришлось немедленно ехать к нему. Ведь, если он помрет, не отписав тебе какое-то имущество, которым до этого не хотел делиться даже с родным сыном, тебе это имущество уже никогда не достанется. Это более правдоподобно, чем простое волнение о его здоровье. – Да уж. А как собрание Совета прошло? Ты там был? – Был, но в качестве мебели. Тихо сидел в уголке и записывал все, что говорят, в маленький серый блокнотик, изображая агента властей. Но с ганнийцами такая тонкая техника запугивания, видимо, не работает. Потому что закон об отчуждении земель инакомыслящих они все-таки протащили. Как и закон о публичном наказании родственников тех, кто не платит налоги. Теперь не только самих неплательщиков будут избивать на площади, но и все их семьи целиком. Начиная с десятилетних детей и заканчивая стариками, если те могут подняться с постели. Так что поздравляю, господин Тенебрис – в Ганнии новый повод для праздника! – Ура-а, – уныло протянул я и сжал переносицу: – Вот черт, за отмену казней они, что ли, отыгрываются? А Главный Советник? Он это одобрил? Тимур пожал плечами. – В целом-то одобрил… Но так, чтобы можно было дать задний ход, если ты закусишь удила. Сказал: «Пока проведем наказания только самых злостных нарушителей, которые не платят налоги больше ста дней, и, быть может, остальные, посмотрев на это, заплатят». – Умная сволочь, – оценил я. – Теперь он дождется, пока я вернусь, отменю закон и опять настрою против себя весь Совет. А потом выйдет на площадь и скажет: «Видите, дорогие жители города, как мы хорошо придумали – всего пару семей наказали, а неплательщиков сразу стало меньше, результат налицо! Остальных, так уж и быть, прощаем. Но не затягивайте с уплатой налогов, а то сами знаете, что будет». Тимур со вздохом кивнул: – Да, именно так. – Ладно, а как идет ремонт? – продолжал допытываться я. – Мы успеваем закончить к празднику Варнавы Кровавого? Еще минут двадцать он что-то рассказывал, а я лежал и тихо матерился сквозь зубы, время от времени поглядывая на Нила. Тот все еще стоял у двери со своей непонятной сумкой и выглядел так, будто очень хочет подойти, но не осмеливается. Когда мы все обсудили, я не выдержал. – Эй, подарок! Что там у тебя в сумке? Только не говори, что ты с вещами сюда приехал и собираешься тут ночевать! Он вскинулся и нервно сглотнул: – Господин Помощник сказал, я могу остаться… – Господин Помощник сказал? – я покосился на хитро улыбающегося Тимура. – А ничего, что у тебя только неделя осталась на витражи? – Я завтра уеду, еще до рассвета! И Ноар меня прикроет, если что. Пожалуйста! Можно? Я вздохнул. С одной стороны, не хотелось бы его тут оставлять, ему в Паучьем квартале не место… Да и я выгляжу здоровым, только пока не двигаюсь. А вот, если меня поднять – даже слепой заметит, в каком я состоянии. Но, с другой стороны… любопытно же, как продвигаются дела с окнами! Как ведут себя художники, что получается, удается ли воплотить идею в стекле… Помогает ли Ноар. Не мешают ли Советники. Да и по Нилу я как-то уже… соскучился. – Вот что, господа, – сказал Тимур, заметив мои метанья. – Выйдите-ка минут на двадцать. Перебинтую нашего больного, пока я здесь. А то он ранен в такое место, до которого сам не дотягивается. Хельга усмехнулась, но послушно встала и направилась к выходу, молча взяв Тин за руку и подцепив Нила под локоток. Уже в дверях мальчишка оглянулся на меня: – Так можно? – Иди, – сказал я, – постой пока на улице, потом скажу. Когда за ними закрылась дверь, Тимур подошел и подал мне руку, помогая подняться: – Вставай, горе. Я тебе еще анальгетиков принес и регенератор из аптечки. Покажешь свои боевые ранения? Я с трудом сел и повернулся к нему спиной. Он ловко срезал повязки, отлепил от ран, пригляделся ко швам – и задумчиво поцокал языком. – Ну как там? – спросил я. – Жить буду? – Будешь. Хотя и недолго. – Почему? – Ты ж Тенебрис, они вообще долго не живут, – хмыкнул Тимур и отправился за водой, промывать рану. Сделал мне очередной укол анальгетика, ловко и почти безболезненно промокнул швы и стал наносить на них заживляющую мазь. Такой в Ганнии не делали. Она обеззараживает и затягивает любые раны за считанные дни. Если рана неглубокая, от нее потом даже следов не остается, но в моем случае на это, конечно, рассчитывать не стоило. – Что ты сказал Нилу? – пытаясь не дергаться и сидеть спокойно, выдавил я. – Правду. Что ты у нас герой: спас женщину и ребенка, но в процессе отхватил от Золотых Панцирей. – А он? – А он сказал, что так и думал. И что надо было взять его с собой. Тогда тебе не пришлось бы самому их закрывать. – Так и сказал?! – Ну, не слово в слово, но… Ты бы его видел, Кир! Он ведь и не собирался никуда бежать! Так и сидел в комнате, хотя философы уже открыли ему дверь, когда я пришел. Понимаешь? Он специально там остался! Подумал, видимо, что ужасный конец все-таки лучше, чем ужас без конца. Я зажмурился и мотнул головой. Бедный парень, довел я его все-таки. – А еще, знаешь, я тут подумал, – Тимур взял бинты и принялся накладывать новую повязку. – Он с тобой некрасиво поступил, конечно, и ты после этого… как-то сломался, что ли… Но все-таки для ганнийца мальчик на удивление привязчивый. Смотри, как он за тобой бегает! Господин Кир то, господин Кир это… Везде у него один сплошной господин Кир! И сегодня, когда он просился к тебе, у него аж руки дрожали. Он ведь не просто тебя ценит. Он в тебя влюблен, похоже, по самое «не балуйся»! – Влюблен? – А ты думал, ганнийцы не умеют любить? Еще как умеют! Они, конечно, бисексуальны, и у них нет понятия моногамии, но это не значит, что они не способны испытывать глубокие чувства к одному конкретному человеку. Ты же видел – он с тебя глаз не сводит! И ему реально плохо из-за того, что он сделал. Я ведь спросил его об этом недавно… – Зачем? – нахмурился я. – Хотел понять, насколько все запущено, – будто бы даже удивился Тимур. – Так вот, я спросил, что он думает о своем поступке, и он в ответ сначала пробубнил что-то невнятное, типа «дурак был, испугался, запаниковал»… Но потом, когда я предложил ему переехать ко мне и просто жить в соседней комнате безо всякого… интима – на меня такая буря эмоций вылилась, не представляешь! И что господин Тенебрис, видимо, окончательно решил от него отказаться, и что его никогда не простят, и что он сам виноват, но лучше б его просто кнутом избили, чем выкидывали за дверь, как всех остальных идиотов-рабов, с которыми Его Величество не желает иметь никакого дела… Но ведь с этими рабами-то Его Величеству противно, потому что им плевать – а он готов на все, только бы к нему еще хоть раз прикоснулись, как раньше. Или посмотрели на него, как раньше. Или хотя бы назвали тем странным словом, которое на твоем языке, видимо, значит что-то хорошее, но не понятно, что… Кстати, Кир. Как ты его называл? – Солнце, – мрачно откликнулся я. Тимур на секунду замер. Потом тяжело вздохнул и вновь принялся накладывать бинты. – В общем, я проникся, – объявил он. – Теперь я думаю, что мальчик и правда не похож на ганнийцев… Ну, насколько вообще можно быть не похожим на ганнийцев, когда ты являешься одним из них. И мне стало его жалко. Он ведь и в самом деле неплохой! – Знаю, – проворчал я. – Вот и подави тогда свое отвращение к этой планете хоть ненадолго! Ну, правда. Мучается же пацан! И ты мучаешься вместе с ним. Ладно, давай помогу тебе рубаху надеть, я закончил. Дня через два, думаю, отвезем тебя в тенебрию. Скажешь, разбойники напали по пути и обстреляли твою повозку. Он поднялся и стал сгребать в аптечку все, что не нужно видеть людям из этого мира, начиная с пластырей и заканчивая тюбиками регенератра. Я задумчиво наблюдал за его руками и думал о том, что он сказал. Тимур лучше меня разбирается в людях. И, если он говорит «проникся», то Нил действительно его чем-то зацепил. Я даже знал, чем: своей эмоциональностью, способностью понимать грань между «хорошим» и «плохим», адекватностью, наконец… Тем же, чем и меня. Но только вот его поступок… Он все никак не шел у меня из головы. И, чем больше я об этом думал – а времени на мысли у меня теперь хватало с избытком – тем больше злился. Это ведь было не случайное действие! Не инстинктивный порыв, который совершаешь, не думая. Нет. Это была первая за все наше знакомство наглядная демонстрация того, кем он меня считает на самом деле. Он мог бы прийти и сказать правду. Мол, так и так, у меня стащили работу. Но для этого надо было верить в мою собственную… адекватность. Хотя бы в то, что я способен выслушать человека, с которым живу и делю постель. А потом найти способ как-то подтвердить или опровергнуть его слова. Я бы поверил ему и без доказательств, но, если уж в его глазах я такой… ни во что не ставящий рабов тиран – то мог бы и проверить опытным путем! Ведь хотя бы на логику я же способен, да? К примеру, я мог бы допросить охранников – они далеко не такие хитроумные, как слуга, запросто могли бы все выложить! Мог обыскать комнаты художников. Найти украденный эскиз, а потом заставить Нила повторить этот эскиз по памяти, объясняя каждую линию. И Лигрея Соттина, укравшего работу, заставил бы сделать то же самое. На худой конец, мог бы напоить обоих вином с теми грибами, что заменяют «сыворотку правды», Нил о них знает, я ему рассказывал. Конечно, я бы скорее напоил потенциального вора, чем потенциальную жертву – но, опять-таки, если Нил считает меня таким непробиваемым, то почему нет? Лигрей Соттин, в конце концов, числится Вакхом, и обвинить его можно, только имея на руках железные доказательства! Однако, вместо этого Нил просто посчитал меня… этакой равнодушной сволочью, которой плевать на ВСЕ, что он скажет. Которая даже слушать не будет. И ни на мгновенье не задумываться, почему парень, двое суток рисовавший эскиз буквально у нее под носом, ничего не показал на итоговом просмотре. Зато, если этой сволочи предложить свое тело – вот тогда она, вероятно, тебя выслушает! И примет во внимание. Конечно, придется потерпеть, изобразить какую-то активность в койке, притвориться, будто испытываешь удовольствие, даже если тебе самому не хочется… Но другого выхода нет! Сволочи ведь надо, чтобы ты отдавался по доброй воле и никак иначе! Это у нее такая прихоть... Я мотнул головой, отгоняя неприятные мысли, и почувствовал, как меня опять заколотило. Будто я падаю в темноту и никак не могу остановиться. Тимур, почуявший неладное, повернулся и положил мне руку на плечо: – Кир, ты что? Больно? Я не ответил. Потому что понял – да, больно. И виноват в этом я один. Понадеялся на парня из другого мира, уцепился за него, как за последнюю соломинку, и вот мне результат. Если подумать, я это даже заслужил. Не надо было так привязываться. Тем более, когда не уверен, что человек не предаст. – Кир… – мой Помощник, видимо, догадался, что со мной, и сел на край кровати. – Не надо. Не… принимай близко к сердцу. Ты в последнее время и так слишком часто это делаешь. В прямом и в переносном смысле. Я понял, что он говорит о стреле, и хмуро усмехнулся. Да, ее я тоже «принял близко к сердцу»… – Мне идти пора, – вздохнул Тимур. – В восемь будет собрание жителей Границы, я обещал там быть. Но, пока ты все равно тут валяешься без дела, советую подумать вот о чем. Вдруг у твоего мальчика были какие-то причины так поступить? Может, ему о тебе кто-то что-то наплел? – Например? – Ну, например… не знаю, что работу подменили с твоего ведома! И отдали художнику, которого ты сам хотел видеть во главе проекта. Потому что он твой друг или родственник. Тогда Нила, как законного автора, ты, скорее всего, куда-то спихнул бы: в лучшем случае, к себе в цирцерию, а в худшем – тупо в могилу. Если под этим углом смотреть, то его действия выглядят уже более оправданными, да ведь? А может, его кто-то вообще запугал. Сказал, что убьет, если он проболтается. Или еще что похуже… – Да кому это надо, что за бред?! Тимур невозмутимо пожал плечами. – Бред, не бред, но в тенебрии всякое бывает. Я бы не удивился. – Ладно, поговорю с ним, – вздохнул я. – Тем более, что и так придется разговаривать. У него уже, наверно, куча вопросов по витражам. Тимур кивнул, опять хлопнул меня по плечу, поднялся и, ни слова не говоря, вышел из комнаты. Я проводил его рассеянным взглядом. А через несколько секунд в двери показалась Хельга с подносом еды и Нил, по-прежнему глядящий на меня испуганными горящими глазами. * * * Ужинали в полном молчании. Я после нового укола обезболивающих, немного оклемался и мог вполне нормально подносить ложку ко рту, не кривясь от боли в спине каждый раз, когда двигаю рукой. Тин ко мне больше не вернулась – новый человек ее пугал, да и Хельга, наверное, сказала ей посидеть в другой комнате, на всякий случай. Сама лекарка с чопорным видом ела у подоконника, потому что стола тут не было. Держать тарелку навесу было уделом бедняков и бездомных, а она все еще видела себя аристократкой, пусть даже и с клеймом рабыни на плече. Нил, так и не снявший куртку и не убравший сумку с колен, без аппетита ковырялся в жареных грибах с кусочками мяса. А я пытался не смотреть на него и думать о какой-нибудь прозаичной ерунде, типа восстановления сил за счет содержимого собственной тарелки. Кстати, еда в доме у Привратника была на удивление сносной. Видимо, Тимур притащил нормальные продукты и оставил денег, чтобы по мере необходимости закупать еще. Готовила Хельга: и на себя, и на меня, и на девочку, и на старичка, если тот появлялся в доме. Поначалу она пыталась кормить меня всякими кашами, которые при полном отсутствие злаковых культур на этой планете были в основном из овощей и грибов… Но я не выдержал и дня. Затребовал съедобной пищи, а не этой слизи, похожей на коричневые сопли. Теперь меню тут не сильно отличалось от меню в тенебрии. С той только разницей, что лекарка так и не научилась печь хлеб, а супы у нее выходили одинаково пресные. Когда с ужином было покончено, Хельга попыталась выгнать Нила из комнаты, чтобы отвести меня в ванную, но тот уперся. – Я могу и сам ему помочь! – заявил он. – Просто скажите, что делать, и я сделаю. Хельга лишь отмахнулась, не поворачивая головы: – Просто не лезь, мальчик. Сядь где-нибудь в уголке и не мешайся, раз уж выходить не хочешь. Нил стиснул зубы. – Я ведь сильнее вас! Если надо поднять Кира, я могу… – Не надо, – вмешался я. – Мы сами. А ты лучше и правда постой пока за дверью, ладно? Пару минут. Я только умоюсь и все. Он сжал кулаки до побелевших пальцев, медленно встал… и вдруг покачал головой. – Нет. Хочешь умыться – давай, но я буду здесь. Я решил не спорить. Медленно спустил ноги с кровати и оперся Хельге на плечо, опять не сдержав стона, когда поднимался на ноги. Вообще-то вставать мне пока было нежелательно. От этого могли разойтись швы. Но горбатого могила исправит: умываться и чистить зубы в чашке, которую подносят к постели, и ходить в туалет, подкладывая под задницу таз, было выше моих сил. Поэтому в первый же день, как очухался, я попросил Хельгу меня поднять и пополз в ванную. А теперь, когда мне сделали «хороший укол», и раны перестали ныть от малейшего движения, просто не мог отказать себе в удовольствии нормально умыться. Нил хмуро наблюдал, как я с трудом ковыляю по комнате, и кусал губы. Когда я пошатнулся, он подскочил со стула, но тут же сел обратно, наткнувшись на холодный взгляд Хельги. Ей парень, похоже, нравился, но она чувствовала мое недоверие к нему и не вмешивалась. Для нее все было просто: я – больной, она – лекарь, а Нил – вообще непонятно кто. Вот и пусть ведет себя, как непонятно кто. Сидит в углу и не отсвечивает. – Мне остаться? – спросила она, когда мы вернулись из ванной, и я опять лег в постель. – Нет, спасибо. Мне еще со своим Виссаром надо поговорить. Хельга спокойно кивнула и тронула меня за плечо: – Я в соседней комнате, Кирриан. Сам знаешь. Будет надо – отправь за мной мальчика или крикни. Ладно? – Хорошо, – улыбнулся я. Она опять по-матерински погладила мое плечо, и ушла. Нил остался сидеть. Я посмотрел в его бледную хмурую физиономию и вздохнул: – Ты мне рисунки случайно не принес? Он поднял голову, быстро глянул исподлобья и ничего не ответил. – Иди сюда, – я хлопнул рукой по краю постели. – Расскажешь, как там у вас дела с витражами. Все получается? Вопросы есть какие-то? Нил медленно подошел и скинул сумку. Немного постоял, кусая губы и раздумывая, как поступить, но потом что-то решил для себя и выудил огромный, сложенный во много раз лист бумаги. Сунул его мне: – Вот. Это центр композиции, в масштабе один к трем. Он должен быть за твоей головой. Но… я не могу его доделать. – Почему? – Потому что не знаю, что творится у тебя в голове. Я опять вздохнул и посмотрел на рисунок. Еще в первый день художники поделили окна на квадраты, и каждый занимался своим куском, перенося туда эскиз Нила и прорабатывая мелкие детали в цвете. Сам же мальчишка делал центр композиции – часть витража, на фоне которой будут голова и плечи Тенебриса. Именно отсюда начинали свой рост гигантские ледяные кристаллы, выламывающие мутный ненадежный «хаос» по краям. Судя по первым Ниловым наброскам, эти кристаллы должно было породить некое волшебство. Сила человеческой мысли, такой светлой и чистой, что она способна менять реальность. Не моей, а как бы «общей». Словно бы она проходит через меня, как сквозь призму. И да – тут нужно было нечто особенное. Какое-то сочетание цветов, динамики, линий… То, что отражало бы начало процесса, и объясняло, как этот процесс вообще возник. Теперь на листе была, в принципе, неплохая картинка – но не более. Сполохи света, мягко переходящие в охристый, желтоватый и льдисто-голубой, текучие линии, направленные вверх и немного вбок, очень приятная чистая гамма. Но чего-то не хватало. Будто это была не мысль, а просто сияние. Тут нужно было добавить каких-то элементов, небольших и, может быть, не совсем светлых, которые потом сложились бы в «идею света» и породили гигантские, не сопоставимые по масштабам с мелкой суетой перемены к лучшему. – Да, – тихо сказал я. – Это недоделано. Красиво – но недоделано. Спрашивай! Чего тебе не хватает? Что ты хочешь знать? Нил все-таки опустился на край постели и отодвинул бумагу, закрывающую мое лицо. Внимательно посмотрел в глаза. – Как ты до этого додумался? – До чего? – Изменить мир. Сделать его другим. – Я просто знаю, каким он может быть. Вот и все. – Знаешь? Или только представляешь? – Знаю. Он чуть заметно нахмурился, не отводя от меня глаз. – Ты не отсюда, – уверенно сказал он. – Где ты жил до этого? – Очень далеко. – А почему не остался там? – Потому, что мне «повезло», – иронично хмыкнул я. – Вместе с Тимуром. – И каким, по-твоему, этот мир должен стать? Каким ты его сделаешь? – Сделаю? Да никаким я его не сделаю! Может, спасу несколько десятков тысяч людей, когда лекарство от чернухи уйдет на Юг, и поменяю законы в одной маленькой стране одного маленького континента… Но в целом – я не сделаю ничего. – Тогда… зачем тебе все это? Я помотал головой. – Ты меня не слушаешь. «Сделать» – это не то же самое, что «изменить». Мир должен менять себя сам. А наша задача – только устроить так, чтобы у него появилось такое желание. Дать ему потенциал к Величию. И тогда много лет спустя он, может, и правда станет великим. – Что такое «потенциал»? – Это… – я на секунду задумался. – Возможности, которые уже появились внутри, но еще не воплотились в реальность. Например, ты мог бы рисовать удивительные картины. Такие, что люди менялись бы, глядя на них, и сами хотели создавать нечто особенное. Но, пока у тебя не возникло желания показать миру то, чего он еще не видел, ты не будешь этого делать. Верно? Ты даже пытаться не будешь! Вот в этом и заключается моя работа. Создать потенциал. Сделать так, чтобы вы поверили, что способны на большее. Нил нахмурился, и глаза его незряче забегали туда-сюда – похоже, осмыслял. – Но тебе-то какая польза от этого? Что ты с этого получишь? – А я обязательно должен что-то получить? – То есть, ты меняешь мир только ради самого мира? Я пожал плечами и не ответил. Что тут скажешь? Населенных гуманоидами планет много. Но большинство из них застряло где-то между палеолитом и изобретением колеса, причем, не выходит из этой стадии многие сотни лет. Мы могли бы не вмешиваться, оставить их в покое… Но ведь и к нам когда-то прилетели в своих капсулах люди из других миров! Да, большинству из них не поздоровилось: одного мы распяли на кресте, другого сожгли за то, что он твердил «и все-таки она вертится», третий в итоге отравился цикутой, чтобы его не казнил палач, но зато остался в веках, как первый настоящий философ… И все же они сделали Землю такой, как есть. Именно они начали эпоху Просвещения. Именно они привнесли зерновые культуры и научили нас печь хлеб. И кто-то из них подкинул земным ученым проект первого космического корабля, способного миновать атмосферу… Без них мы еще долго оставались бы детьми, никак не желающими – или неспособными – взрослеть. И вообще. Я мог бы поспорить, что здесь, на этой планете, уже бывали такие «везунчики», как мы. Во-первых, потому что у ганнийцев есть понятие о морали. Полузабытое, искривленное, но все-таки оно есть. Во-вторых, тут много похожих понятий: меры длины и веса, деньги, законодательство… Даже время! Сутки они делят на двадцать четыре часа, часы делят на минуты, а минуты на секунды. Конечно, их «час» именуется по-другому и длится немного меньше, но это объяснимо – тут и сутки короче, потому что сама планета меньше в диаметре. Сами ганнийцы такого бы не придумали. Значит, кто-то здесь был. Какие-то люди из других миров уже прилетали сюда и пытались им помочь, хотя бы немного. А зачем и для чего… Не знаю. Думаю, им просто жалко было этих бедных мерзавцев. Точно так же, как до этого было жалко нас. – Кир, ты… Не хочешь говорить, да? Я заморгал глазами, выплывая из своих раздумий, и посмотрел на него. Мальчишка сидел, кусая губы, и теребил пальцами край моего одеяла. – Скажи хотя бы, как ты собираешься создать этот… потенциал? – последнее слово он произнес по слогам, тщательно выговаривая буквы. – Что для этого надо? – Идея, – не задумываясь, ответил я. – Только идея. Но такая, которую жители Ганнии способны были бы воспринять. – Идея Величия? – Да. – И ты ее уже придумал? – А это не я должен ее придумывать. От меня требуется только вовремя ее заметить и сделать так, чтобы никто ее не погубил. Я ж Тенебрис, глава государства – могу заткнуть почти всех влиятельных идиотов, которые цепляются за старое! И защитить того, кто придумал что-то новое. А потом распространить это «новое», где смогу. Полезная должность, ага? – Так ты за этим стал Тенебрисом? – Не только. Просто… не хотел беспомощно смотреть на все это. Не мог. Я бы свихнулся, наверное. Нил понимающе кивнул. – То есть, идея должна исходить от кого-то из Ганнии? – уточнил он. – И ты уже нашел такого человека? – Нет. Пока мы с Тимуром по пятнадцать часов в сутки занимаемся только тем, что готовим почву, и времени искать идею уже не остается. Этакая палка о двух концах: с одной стороны, должны бы искать, но с другой – что толку, если этот город и правящая верхушка пока не готовы к переменам? Ты же видел этих людей! Ходят, нагнув головы, заботятся только о себе, получают удовольствие, угнетая других… Строят низенькие домики. Живут низкими целями. Да если бы прямо сейчас над их головами развеялись тучи, и взошло солнце – они бы его даже не заметили! – Что? – встрепенулся Нил, услышав знакомое слово. – Солнце? Я чуть не хлопнул себя ладошкой по лбу. Опять меня занесло… Обрадовался, видимо, что кто-то слушает. У меня, как и у Тимура, нечасто появляется возможность поговорить о самом главном – о том, что мы делаем и ради чего. Поэтому, когда мы видим понимание в глазах собеседника, заткнуть фонтан практически невозможно. Только вот как теперь объяснять мальчику из темного мира, что такое солнце, если он его ни разу не видел? – Кир? – он жадно заглянул мне в глаза. – Что значит «если бы развеялись тучи»? Хочешь сказать, на небе… Я зажмурился на секунду, мотнул головой, вздохнул – и развел руками: – Да. Помнишь свой первый рисунок? Тот, где кони и птицы летели к лучу из облаков? Это что-то похожее. – Такое бывает на самом деле?! – изумился он. – Бывает. Но только настоящее солнце – это не один луч. Представь себе огромный светильник, висящий высоко над вашим миром и способный порождать такое сияние. Нил замер. Дыхание у него неожиданно сбилось, лицо побледнело еще больше, и он подался ко мне. – Это правда?! – Правда. – Но… откуда ты знаешь?! Ты его видел, это солнце? Видел?! Я не стал отнекиваться и просто кивнул. Похоже, зря. У Нила задрожали губы, глаза как-то подозрительно заблестели, а через минуту по щеке слетела быстрая капля, прочертив мокрую дорожку от ресниц до подбородка. – Как? – прошептал он. – Как ты мог это видеть? – Я не могу тебе сказать. – Тогда просто ответь мне. Ты прилетел… сверху? Вот теперь я, наконец, понял, во что вляпался. И решил вообще свернуть опасный диалог, пока парнишка не допер, кто я и откуда. Врать не хотелось, но и говорить о таких вещах я не имел права. Только общие данные. Только то, что может его самого настроить на «высокий лад»: рассуждения, предположения, намеки… Поэтому, когда Нил заглянул мне в глаза, я только покачал головой, что могло бы в равной степени означать и «нет», и «не спрашивай». Пускай сам выбирает. – Ладно, – согласился он. – Тогда скажи хотя бы, почему ты меня называл Солнцем? Только из-за рисунка? – Не только. – А почему? – Потому что мне было с тобой хорошо. Там, откуда я родом, «солнцем» называют человека, с которым хорошо и тепло. Который делает твою жизнь хоть немного светлее. Он резко выдохнул, опять качнулся ко мне, но замер на полпути, так и не осмелившись протянуть руку. Я ведь сказал «мне БЫЛО с тобой хорошо». Значит, теперь – нет… – Ну что ты? – я стер слезинку с его щеки. – Не надо, никакой великой трагедии ведь не случилось, правда? Лучше скажи: тебе этого хватит, чтобы закончить рисунок? – Думаю, хватит. Но… Лучше б ты мне совсем ничего не говорил! – он опустил голову и как-то странно задрожал, будто от холода. Я нахмурился и поймал его руку. Ладонь была холодная как лед. – Успокойся, Нил. Давай просто больше не будем об этом, ладно? Я хотел о другом тебя спросить, если ты не против. – О чем? – тихо выдавил он. – О том дне, когда у тебя украли работу. Ответишь мне? Только честно. Нил вздрогнул и медленно кивнул, не поднимая головы. – Что именно тогда произошло? – спросил я. – С тобой кто-то говорил в зале Приемов? Он застыл на мгновенье… и кивнул опять. – Кто именно? – Я не знаю этого человека. Он просто ко мне подошел, когда я делал замеры. – И что сказал? Нил замялся и неуверенно повел плечами. – Что он сказал? – с нажимом повторил я. – Что… все художники тенебрии возмутились участию в конкурсе простого раба. По их мнению, рабы не могут и не должны соревноваться с титулованными вакхами. А Совет Сорока Шести их поддержал. И тебе, как Цирию, входящему в состав Совета, тоже придется это сделать. Несмотря на то, что ты Тенебрис. Поэтому, даже если мой эскиз понравится тебе больше, ты просто не сможешь указать на него. Единственный способ воплотить эту работу в стекле – это передать ее кому-то другому. Тому, на кого ты сможешь указать. Нормальному художнику с лентой на груди… Иначе все, что я нарисовал, пропадет впустую. – И ты передал эскиз Лигрею Соттину? – Нет. Вообще ничего не ответил. Но, когда вернулся в комнату, работы уже не было. – А мне почему не сказал? – Потому что… какая разница? Ты бы с ними только поссорился, но ничего не смог бы сделать. А я хотел, чтобы в зале Приемов были мои витражи. Или хотя бы… чтоб ты мог выбрать, не думая о том, что выбираешь эскиз раба. Я сжал переносицу. – Знаешь, Нил, это тоже можно было со мной обсудить. По-человечески. Так, мол, и так, «все понимаю, готов отдать свою работу, если надо, но взамен требую того-то». – А что я мог требовать? – он опять поднял на меня глаза. – Я был никем! – И тебе не приходило в голову, что тебя могут обмануть? – Пришло… Потом. Когда ты меня выгнал. Я подумал: что, если ты вообще ничего об этом не знал? И Совет не знал, просто кто-то хотел взять мою работу и выдать за свою? А я с тобой повел себя как… – Ганниец, – подсказал я. Дождался, пока не схлынет очередной приступ отвращения, и опять посмотрел на Нила. – В следующий раз не взваливай все на себя. Ладно? Я эту братию лучше знаю. Они постоянно врут, шантажируют и давят на слабые места. Если бы ты мне сказал сразу, я бы не только нашел и вернул твою работу, но и поймал того, кто все это затеял. Как он хоть выглядел-то? Нил хмуро пожал плечами. – Высокий, худой. С маленькими бегающими глазками. Со знаком тенебрии на поясе. – Управляющий, – догадался я. – Вот же тварь! Ладно, с ним я разберусь… Ну, а ты-то почему его послушал?! Тебе действительно казалось, что я разведу руками, скажу «ну, ты ведь раб» и отдам твой эскиз какому-то художнику?! Между прочим, Совет в таких вопросах даже голоса не имеет! А если бы имел – все равно последнее слово осталось бы за мной! Ты мог хотя бы Тимуру все объяснить, раз уж не хотел меня втягивать! Он-то ничего плохого тебе не делал, да? – И ты не делал… – Тогда зачем? Зачем было лезть ко мне в койку со своими «пожалуйста, Кир, я сам хочу»? – Не знаю, – тихо сказал он. – Не знаешь?! Он вдруг стиснул кулаки, поднял на меня отчаянные горящие глаза – и неожиданно взорвался. – А ТЫ зачем это все говоришь?! Разве тот факт, что меня обманули, а я повелся, что-то меняет?! Не спорю, да, я совершил ошибку! Но что мне теперь-то делать? Оправдываться? Так нет у меня достойных оправданий! Извиняться? А что толку, все равно ты уже не видишь во мне нормального человека! И что бы я ни сказал, это будут просто слова, а слова не отменяют поступков! Тогда чего ты от меня хочешь? Чего ты ждешь?! – Ничего, – тихо сказал я. – Просто пытаюсь тебя понять. А еще… ругаюсь, видимо. – Ругаешься?.. – Ну, да. Люди так обычно делают, когда им не все равно. Нил замер с открытым ртом. На виске у него билась нервная жилка, выдавая смятение. – Да, и кстати, раз уж начали… – я поймал его за подбородок и заставил посмотреть на меня. – Какого черта ты остался в комнате? На кой мы с Тимуром тебе документы делали, на кой я тебе деньги давал и объяснял, куда идти?! Ты в Ганнии самый талантливый художник, между прочим! Как ты мог?! Хотел погибнуть из чувства вины или показать мне постфактум, как ты сожалеешь?! – Я… – растерялся Нил. – Просто думал, ты можешь вернуться… А если убегу, мы ведь никогда уже не увидимся… – Я бы тебя нашел! – Да, наверно… Если бы захотел искать. Но я боялся, что не захочешь. Медленно выдохнув, я прикрыл глаза и заставил себя успокоиться. Господи, что за идиот… – В следующий раз делай, что сказано. Беги, понял меня? Беги в Паучий квартал. Если я буду жив, то приду за тобой в течение недели, можешь не сомневаться. А если нет… Не смей подвергать себя опасности! Это глупо!!! Еще раз выкинешь такой фокус – и я забуду про все свои принципы, уложу тебя на колено и выпорю так, что витражи свои будешь доделывать стоя! И спать только на животе, и… Нил вдруг улыбнулся и кинулся ко мне, обняв за шею. Прижался, приник и стал отчаянно целовать, не разбирая, куда тыкаются его губы: в мою небритую щеку, в ухо, в нос, в шею… Я на мгновенье задохнулся от этого натиска и застонал от боли, когда он слишком сильно придавил меня к жесткому матрацу, но потом сам обнял его за плечи и погладил по спутанным светлым волосам. – Дурачок маленький… Никогда им не верь! Они обманут и глазом не моргнут. Это ты врать не умеешь, а они умеют. И очень хорошо. Ты хоть представляешь, как я бесился, когда увидел твою работу в лапах у какого-то Лигрея Соттина? И все твои наброски, и все альбомы… У меня просто времени не было их тебе отнести, даже пяти минут свободных не было! А ты со мной – вот так. Я же всегда был на твоей стороне, помнишь? С самого начала! Даже когда ты опрокинул ту люстру в Церемониальном зале. Со мной всегда можно было просто поговорить. Я бы понял. Пообещай, что больше не останешься в комнате, если я не приду, и сделаешь все, чтобы остаться в живых. Пообещай! – Обещаю... – выдохнул он. Его аж трясло. Когда я притянул его к себе, обхватив одной рукой за спину, а второй поглаживая волосы, он тихонько заскулил, нагнул голову и спрятал лицо в изгибе моей шеи, словно пытаясь отгородиться от всего мира. Теплый. Дрожащий. Глупый ганнийский мальчишка… Только теперь я понял, как сильно по нему соскучился. Не только по его художествам, а по таким вот прикосновениям. По его теплу, дыханию, запаху, по тонким пальцам и хрупким запястьям, по ощущению дикой безумной стихии, сокрытой под этой невзрачной оболочной... Оно не ушло. Я чувствовал его, как в первый день: он все так же представлялся мне сосудом, где хранится ядерный уран, в любой момент готовый взорваться. Даже обида, которая до сих пор тлела где-то на задворках подсознания, не могла этого изменить. Особенно, когда я понял мотивы его поступка. Это же Ганния, черт возьми! Тут люди никогда не упускают возможности надавить на тех, кто слабее, чтобы получить свою выгоду. Тимур был прав: даже на такого, как Нил, найдется свой умелец. Этакий «серый кардинал», который объяснит мальчишке, что с рабским статусом ему ничего не светит, и либо его работа воплотится в стекле, но под именем другого художника, либо ее тупо выкинут, не рассмотрев. Просто потому что автор занимает самую низкую ступень иерархической лестницы. А еще меня, наконец, настиг запоздалый ужас по поводу его реакции. Он остался в тенебрии! Этот чертов наивный пацан сидел в комнате, даже когда ему открыли дверь, и ждал, пока не явится охрана! Только он, видимо, забыл, что в Ганнии никого не убивают легко и быстро. Сначала его пустили бы по рукам, потом истязали всеми возможными способами… Да и потом, наверное, не позволили бы умереть так сразу. Насиловали в темных застенках, пока он не загнется от боли, потери крови и сепсиса… Нил замер, почувствовав мое напряжение, и приподнял голову: – Что с тобой? – Ничего, – процедил я сквозь зубы. – Просто ты меня напугал. Представляешь хоть, что с тобой будет, если я и правда погибну? Церемония, для которой тебя купили – это цветочки по сравнению с казнью Виссара! – Плевать, – спокойно сказал он. И улыбнулся. – Чему ты улыбаешься? – Не знаю. Мне вдруг показалось, что ты меня простил, раз так переживаешь. Я ошибся? Вздохнув, я уткнулся губами в светлую макушку и крепче прижал его к себе.