Здравствуйте, мисс Разрушение!

«Даже если наш мир рухнул, мы должны вести себя так, - вновь писала я в своей книжке, - чтобы нашей стойкостью восхищались другие. Мы должны усмехнуться в лицо всем бедам. Но я устала.» Раннее утро, совсем недавно закончился холодный ливень. Дороги размыло, но всё равно мы собрались. Влажность пробиралась под самую кожу, залезала под одежду и мочила чулки. Туфли шлёпали по влажной земле, чуть ли не утопая в растопленной утренним дождем грязи. Процессия двинулась по городской площади вниз, к лесу. Это первый раз. Первый, когда я отправляюсь в город не с подругами своей секретной ночи, а со всей своей семьей. Марк подле меня, идёт, спотыкаясь, держится рукой за подол платья, а Вайолет сидит, потирая глаза, в моих руках. Слышен был тихий, всепроникающий плач — но не чей-то конкретный, а дождя, что ушёл далеко, пусть недавно, но оставил после себя след. Сыро, прохладно и мерзко. Вокруг меня чуть больше полсотни человек в черных одеждах, столпилось у реки, где возвышался столетний дуб. Посадил его ещё прадед нынешнего императора, которого я пусть и не помню, но тот является мне негласным родственником. Тем самым, который считал, что любовь размягчает характер. Судя по отцу, урок он усвоил слишком хорошо. Народ его не любил. Что ж, в нашей семье это, кажется, наследственная черта. И теперь этот дуб, огромный и чужой, стоит над моей матерью, как фамильное проклятие, наконец-то доросшее до женщин нашей семьи. Сырость и хладная духота втрескивались мне в кожу. Зазвучал голос церемониймейстера. - Во времена, подобные этим, у нас нет слов. У нас есть только наши близкие. - Сделав короткую паузу, он откашлялся, и вновь слышалось монотонное, серое бубнение. - Сегодня мы собрались вместе, чтобы оплакать Каталину. Она была для нас всех прекрасным другом, любимой женой и чудесной матерью. Мы все надеемся, что усопшие воссоединяться в следующих жизнях. Помните, что говорит Ганриетт Энгельсон, создатель наш: «Не печальтесь, ибо мы никогда не бываем одни.» Гроб, в котором лежала белокурая женщина, похожая более на статую, поставили у дерева за широкой плитой на земле. И человек за человеком подходили к этой коробке, целовали мраморный лоб моей матери, шептали слова в восковое ухо. Это было похоже на прощание с памятником, а не с человеком. Но все они в итоге, спеша, уходили, скрываясь в толпе, прикрывая лица полями красивых, неуместных здесь шляп, будто боясь, что смерть – заразна. Матушка запомнилась мне теплом и счастьем, улыбкой на лице при одном только воспоминании о ней. И пусть так будет всегда. Мы стояли с отцом, сестрой и братом, кучно жались к плите. Отец стоял всего в двух шагах. Но между нами чувствовалась пропасть шириной в целую жизнь. И в этих двух шагах ледяная стена, которую он возвёл, была совсем не к месту. Ведь я видела бездонную яму горя в его душе. Он стоял, не плача, но в самом его молчании было что-то сломанное. И это было невыносимо. Мне легче было бы, если бы он остался для меня просто чудовищем. Дети стояли сбоку, но в мире своего, ещё не осознанного горя. А я — посередине, разорванная между ними. Горем, слишком взрослым, которое мне ещё не дано понять, и печалью, которая не осознала пока своего горя. Мой взгляд, пытаясь найти хоть какую-то опору, скользнул по толпе. Узнаваемые лица лишь подчёркивали пропасть. Тайо и Лилиан нарочно отступили в сторону, слившись с народом, отказавшись от привилегированного места — это был их личный, немой укор отцу. Араши и Эйн с их свитой — отдельная, бесстрастная вселенная, которая функционировала сама по себе, в стороне от нашего горя. И даже Соррел, обычно идеально собранный, сегодня казался мне странным, в каком-то отрешённом трансе. Госпожа Эллен, чьи письма нам доставляли последние недели, как осенние листья были сухими. Лицо её я едва могла вспомнить. Мы не виделись с месяц, а может больше — она не проведывала ни мою мать, ни нас, детей. Потом я нашла своих. Кали, Берта и Анна, словно под охраной, стояли, прижатые к своим семействам. Кали и я пересеклись взглядами, на лице её мелькнула сожалеющая улыбка. Она скрылась за полями шляпки, словно стыдясь этого мимолётного сочувствия на людях. Ещё вначале церемонии мне вручили букет лилий. Он потяжелел в руках от моего мимолетного взгляда. Скоро придёт черед возложить цветы вместе с отцом. Я отпустила краешек платья, который до этого бессознательно сжимала. Мои пальцы онемели. Я обернулась к брату и сестре. Они не пошли бы — их горе было другим, не таким острым, но от того не менее настоящим. Они потеряли того, кто любил и заботился, хотя и совсем не знали ни её, ни судьбу, которую ей выпало прожить. Я осмотрела территорию. Меж плитой и толпой довольно большое расстояние из размокшей земли, травы и пыли, прибитой к земле совсем недавно. Мне суждено идти одной. Покосившись на отца — тот на меня совсем не смотрит, я шмыгнула сквозь толпы людей, туда, где можно скрыться. И посмотрела на всё это со стороны обычного человека, а не принцессы, потерявшей недавно мать от рук императора. В душе хладно пустело. С неба вновь начало моросить. Мелкие капельки сначала пропадали, но падали на землю и размывали её быстрее. Заскрипели раскрывающиеся зонтики, люди прикрывали свои семьи от дождя. А я стояла, нарочно оставив приличия, у всех на виду, мокла под холодными каплями, а земля подо мной медленно, но уверенно превращалась в кашу. Морось стекала с полей моей шляпки и падала ровным кругом на подол платья, рисуя на ней словно магическое заклинание. Люди вокруг — темные силуэты. Они колышутся, как водоросли в мутной воде. Их лица расплываются, распространяя по всем одно его выражение. Они, расступаясь передо мной, пропускали меня вперед. Я вырвалась из толпы. Оказалась в пустом пространстве между нею и плитой. Размякшая земля обволакивала каблуки, чуть ли не разжевывая каждый мой шаг, стягивая с меня туфли. Теперь я шла босая. Моё чёрное платье втянуло влагу, как губка, и отяжелело, его подол холодной ладонью обхватил мои икры. Он облепил голени и бедра, как вторая кожа. Пряди, выбившиеся из-под шляпы, прилипли влажными тропинками к шее и вискам. Кажется, будто холодные пальцы постоянно трогают меня в самых неуместных местах. Стянула перчатки и обронила их там, где толпа кончалась, в размытую грязную лужицу. Шляпка, отяжелев от воды, соскользнула с головы и упала за спиной. Не прикрывала моего лица, теперь дождь бил прямо по нему, зверски напоминая о холодности мира к моей утрате. Капли текли по моему лицу. Мне всё равно, что подумают обо мне сейчас люди. Я искоса глянула на отца. Он смотрел куда-то вдаль, поверх людей, поверх гроба — пустым, беспробудным взглядом. "Это значит, что ему всё равно?" - Подумалось беззвучно. Но от этого даже легче. Я опустила взгляд чуть ниже. Брат и сестра. Они, прижавшись друг к другу, маленькие, мои милые стояли, опустив головы, и плакали. Дождевые капли текли по моим щекам. Я не стала их вытирать, дала дождю смешаться с моими слезами. Никто не увидит разницы. "Это последний раз. - Обещала себе я. - Последний." И я пошла. Босыми ногами по раскисшей земле, потом по холодной, шершавой поверхности каменной плиты. Подошла к самому краю и посмотрела вниз, на гроб. Положила цветы не к матери, а у самого основания плиты, к её подножию, как подношение не человеку, а этому ритуалу, этой яме. Наклоняясь, чтобы положить цветы, мокрая ткань, налившись будто свинцом, потянула меня вниз, к земле, как будто приглашая лечь рядом. Я выпрямилась. Взгляд скользил по полированному дереву, не цепляясь. Он отражал серое небо, и в этом отражении я видела не мать, а бесформенное, тёмное пятно — себя. Стоя сейчас здесь, я ловлю себя, считающей капли на лепестке лилии в своём букете. Смотреть на гроб невыносимо. А тем более на её лицо. Но я взглянула. Вновь эта женщина казалась мне уже будто не моей матушкой, а чужой незнакомкой. Она перестала быть мамой. Она стала женщиной в гробу. Вечной мраморной статуей, погребенной в моих воспоминаниях теплым солнцем. И от этого становилось легче. Пусто, но легко. Возможно, от этого и закончился тогда дождь. Уходя, я тащила за собой не память, а этот промокший, похоронный груз, и понимала, что он, наверное, теперь останется со мной навсегда. Но в тот день, я смогла взглянуть в лицо почившей матери без слёз.

***

Прошли недели, а за ними — месяцы. Острая боль во мне усохла до привычной, холодной тяжести под сердцем. Жизнь, как заведено, пошла дальше: уроки, обязанности. Только Кельда, раньше бывавшая частым гостем в моих рассказах, теперь упоминалась всё реже. Сначала её письма стали короче, потом приходили лишь по праздникам — сухие, как осенние листья. Её молчание стало частью пейзажа моей новой, одинокой взрослости. Осень пришла незаметно. Лето пролетело, оставив после себя мягкие морские волны в душе. Кали отправилась в путешествие со старшей своей сестрой, а мы, оставшейся троицей, развлекались в полях старого леса. Там, разгребая из листвы лабиринты, делая из них мягкие шуршащие подушки, мы говорили о чем-то отвлечённом. - Ой, всё! - Вскрикнула Анна, кидая листья куда-то в сторону. - Ладони горят, устала. Пойдемте на поляны, хочу букет собирать. - Иди, пора бы отдохнуть, - Подобрав юбку, Берта шла к нам с полеска, - как матушка говорит: "Нельзя быть занятым всё время." - Да, мать твоя права. - Тянула Аня, шаркнув ногой и взбросив хоровод листьев. - Отдых нужен. Отдыхать уметь нужно. - Да, - напором подчеркнула я, - вот Кали сейчас отдыхает, бездельничает. А время у неё идет, и учеба проходит. Совсем не следит она за своими знаниями, всё на моря. - Точно, совсем запамятовала! - Резким поворотом, юбкой взметнула Анна гору листьев. - Кали! Мне письмо задолжено, она же забудет. - О чем забудет? - Наклонив голову, Берта подошла ко мне, сидящей у молодого деревца. - О камнях! Я же хотела на украшения. - И показала на шею, очертив рисунком ожерелье. - Ладно, потом напишу, будет ещё время. - Всё у тебя "потом", - в шутку отчитывала я, - забыто и отложено на "завтра". Ты так и себя забудешь скоро. - Да ну, - она, весело шаркая ногами и подбрасывая листья, взошла на пригорок, - жизнь длинная, всё можно отложить, не торопясь. - Нельзя откладывать на завтра, - крикнула я. - Можно! - кричала мне Анна с пригорка, подбрасывая над собой листья. - Всё можно, никогда не поздно! - Бывает так, что ты не успеваешь сказать, что хотел. А тут — сделать. - Обеспокоенно шумела Берта. - Успею! У меня ещё времени — тысячи месяцев и миллионы дней! - И рухнула в насыпь листвы, как на мягкие подушки. - Времени мало. - Встала над ней я. - Надо жить сейчас, а не откладывать на потом. - Кучу планов отложу, Хакари. - Она протянула мне руку. Я приняла, стараясь её поднять с земли, но та лишь затянула меня вниз, и я упала к ней в оранжево-желтую копну. - Мне ничего не поздно. Мой гроб ещё дерево в лесу. - Чего ты говоришь такое. - Отмахнувшись, я попыталась встать, но Анна придержала меня рукой, останавливая. - Ты знаешь, - с улыбкой, она вдохновенно сказала, - они ведь нянчат гнезда. - Деревья? - Наши с тобой будущие гробы. - И заливно засмеялась, сверкая широко открытым ртом. Берта смотрела на нас в недоумении, а потом осела, примяв под себя подол платья, и стала разглядывать опавшие листы. Она посмотрела на хохочущую Аню, и странно, меланхолично улыбнулась. - Анна права, - опустив глаза, она сняла с листка что-то крохотное, - у нас ещё много времени, не стоит переживать. Наши жизни не будут вечными, но нас это не должно беспокоить. - Берта, как? - Недоуменно, я остановилась на полуслове. - Почему ты соглашаешься? Я думала всегда, что у тебя другое мнение. Ты же так спешишь жить и всё успеть. - Это я не со своей волею, - взглядом из-под ресниц, она улыбнулась, - меня так приучили. С нами всеми так. И мне кажется — с тобой больше всех. - Нет, просто вы совсем не задумываетесь о своих жизнях. - И я легла обратно, утонув в желто-сизой куче, - Вы оглянетесь, а жизнь уже прожита. Вы же ничего не сделаете. - Мне кажется, подруга, - легши набок и подложив руку под голову, Анна закрутила мою прядь на своём пальце, - что ты не права. Слишком ты заботишься о том, как дальше будет, а на деле — за нас ведь всё написано. - Давно, да, - Берта держала на пальце маленькую божью коровку и любовалась ей, - нам всё предписано, осталось лишь смириться. - Не верю я, что гроб мой меня не ждёт. - Он ждёт, ты права. - Сев, опиравшись на руки, Аня повернулась ко мне. Волосы её медно-русого цвета развивались на ветру. - Просто не сейчас. Не так скоро. Он тебе отмерил жизнь, так что живи её спокойно, Хакари. - Отчасти ты, быть может, правду говоришь, - и я встала за ней, - но мало верится, что птицам дом так нужен на одном конкретном деревце. Они кочуют на юга, там тоже гнезда. - Да, и те же деревца, что сторожат и нянчат их птенцов. - Вырвав маленький полевой цветочек, Аня заправила мне его, вместе с передними прядями, за ухо. - Как и нас с тобой. - Колыбель жизни покачивается и сейчас, верно. - Подытожила Берта, подползя к нам и сев рядом. Я, замявшись, опустила глаза на травинки. Боль моя, пусть и поутихла, все равно отзывалась во мне тихою, холодной волной, которая приливала с каждым разом сильнее, как я думала о скорой кончине своей. Берта коснулась моей руки. Видимо, я выглядела как-то странно со стороны, чересчур задумчиво для обычной себя. - Ты прости, я, возможно, бестактна и неучтива. - Она нежно погладила мою руку. - Ты совсем перестала делиться. Мы мало что слышим о Вайолет и твоей тётушке. И редко упоминаешь Кельду. Может, я ошибаюсь, но... - Нет. - Я вымученно улыбнулась. И вправду, в последние несколько месяцев я сама мало что узнаю о Кельде. Прошло много времени, а она все никак не послала мне весточки. Да не была на похоронах. - Нет, не ошиблась. Мы какое-то время не виделись. - Ты переросла её? В кои то веки? - Смешливо ухмыльнулась Анна, и хохот вновь раздался возле нас в копне желтой листвы. - Видимо, - что-то внутри рассыпалось и развеялось прахом. Возможно, это был последний кусочек надежды, который я бережно хранила, но теперь, с осознанием отчуждённости, мне стало свободно больно, - ты права. Я переросла. Берта улыбнулась мне, обхватив мою ладонь обеими руками, а Аня победно замотала ножками, взъерошив нижнюю юбку и подол своего платья. Наверное, мне стоило осознать наш разрыв связи ещё год, а может, и два назад.

***

«Я думала, это к лучшему. Что нечего вспомнить о ней. - Пальцы мои запачканы в чернила. Не знаю, есть ли смысл мне писать это письмо самой себе или нет. Но я пишу. - Настолько незначительные отношения, что даже слово «забыть» будет звучать слишком громко.» Я поправила волосы. С моей щеки соскользнула горячая слеза и вновь намочила лист. Рука дрогнула, смахнула слезу со страницы и продолжила. «Знаешь, Вообще-то, есть кое-что, что я тогда не сказала.» Я перевела взгляд в окно, на ночное небо. Звёзды на нём сейчас сияли, как никогда. «Мы давно уже не видимся. Ты не пишешь мне письма, у тебя новый кавалер и друзья. Ты изменилась настолько, что я уже не помню, та ли ты девушка, которой я так дорожила и та ли ты подруга, которой я так восхищалась.» Я встала с тахты у стола. Давно ещё перетащила её от кровати, а стул отдала Вики. Это было ещё год назад, когда мне должно было вот-вот исполниться пятнадцать лет. «Я видела много празднеств, бывала на множестве балах, пережила смерть моей матушки и нескольких мужей. Много времени убыло, наша дружба с тобой длиться больше половины наших с тобой жизней.» Всё ещё продолжая писать, я села у окна. За шторой, прикрывавшей некоторые мои тайны, как одна из таких, стоял, опираясь на стену, ловец снов. «Я всё ещё храню твой подарок. Говорят, если подвесить его у кровати, он будет охранять сон. Тогда кошмары больше не будут сниться.» Я подняла его с пола, повертела ниточку меж пальцев. По комнате пробежал тихий смех. Ловец снов покатился под кровать, а я продолжила писать. «Я не вешала его. Храню, как сувенир, однако кошмаров у меня не осталось. Остались лишь несказанные слова.» Жёлтые глаза мои отблёскивали в свете луны. Ветерок нашёптывал что-то, заклиная. «Долго, Долго болело сердце. Что же, оно — кладбище?» Уже сейчас, смотря в эту книжонку, я вижу в ней разбитое сердце своё. Так ли это важно сейчас, спустя долгих два года? Нет, вовсе нет. Неважны те стихи, записки и те кривые картинки. Я пытаюсь рисовать тебя, но у меня ничего не выходит. И я, знаешь, очень долго плачу над размазанными штрихами, которые никогда не будут иметь ничего общего с тобой. Однако мои воспоминания останутся при мне всегда. И я буду помнить тебя.

***

Время летело. Быстро — настолько, что мне стало всё равно, что происходит, и я забыла уже о том, что нужно считать дни и помнить праздники. И вот, уже шестнадцатый годок мне подошёл. Вскоре, после смерти матушки, отец упрек моего мужа в неверности престолу и казнил. А после выдал меня ещё два раза, за разных и таких же отвратительных мужчин. Оба этих виновных уже мертвы. Соррел и я унесём наши тайны в могилы. И пока я ходила вдовой по балам, мне встречались разные люди. На одном из таких я скрылась во дворце, как иногда делаю, если остаюсь незамеченной. В библиотеке, в обычных одеждах, без корсета и тяжести на плечах от обязанностей, я сидела за книгой. Ветерок хлестал по щекам, иногда вырывая у меня страницы из рук. Темный прохладный вечер недавно вступившей в свои права осени. Мы вели свою, только нам понятную, беседу. Ветер, как всегда, шептал, чаруя, и пел песни о свободе, а я слушала, и только шелестом страниц отвечала ему. Из окна слышалась музыка и гул бала — люди разбредались по дворцу, в поисках некоего уединения для разговоров. А я была немым наблюдателем, слушающим игру оркестра сверху. В расслабленности, слышу шаги — это в коридорах гуляют люди, такие же беглецы, как и я. Они не заходят сюда, идут до пролета и возвращаются, ходят кругами. Где-то внизу, в парадных залах, раздаётся громкий, пьяный хохот и грубые, спорящие голоса. Они остаются снизу, но слышатся чьи-то шаги. "Дойдут до пролета и пойдут обратно" - подумала я, вставая с подоконника. Прошлась по залу вглубь, в тень за полками и села чуть дальше на случай, если стража всё же зайдёт. И продолжила читать. Но шаги не остановились. Приближаясь, размеренно направлялись по коридору. Я насторожилась. Не было в них той строгости, характерной стражу. В отличие от него, эти шаги — слегка резвы и неторопливы. И дверь рывком распахнулась. Тело само собой дернулось и, выронив книгу из рук, спряталось в тени полок. Я прижалась к холодной стене, придерживая и сминая полы юбки. Быстрыми, резкими шагами завалился в мою библиотеку человек. Волосы у него собраны в темный высокий пучок, отпуская вниз концы, однако сам человек выглядел растрёпанно. Рывком, словно освобождаясь от оков, он сорвал с себя блестящий фрак, швырнув его на одно из кресел у стола, а сам свалился в соседнее. Незнакомец тяжело дышит, запрокинув голову, прикрыв лицо растрепавшейся волнистой челкой. Казалось, он только бежал и вломился отдохнуть. Я вжалась, втянув шею, замерши. Сердце выстукивало ритм, за которым не убежать. «Хотя, - нахмурившись, я пригляделась, - он здесь один. Пусть и зашвырнул свою одёжку, но такой же беглец, как и я.» Парень поправил волосы рукой, открывая вытянутое острое лицо, опёрся локтями на свои колени и потянулся к карману. Достав книжонку в красном потёртом переплёте, он открыл её и что-то чиркнул. Но зачеркнул. И снова – чиркает и зачеркивает много, много раз, хлопая книгой и бросая её, она скользнула по полу и скрылась под стеллажом. Она стукнулась о носок моей туфли – он не обратил на то внимания. Я смотрела на его затылок. На то, как взлохмачены волосы — будто он уже запускал в них руки. На то, как он сжал пальцы в кулак, разжал и снова сжал. Он не знал, что я здесь. Он вообще, кажется, не знал, где он. А он во дворце. В моей библиотеке, в моем убежище. И во мне, взъерошившись, взревело: «Он здесь не хозяин. Он здесь…» Я не нашла слова. Но внутри, вместе с ревностью и злостью, вдруг кольнуло что-то другое. То, от чего захотелось не вытолкать его, а… Просто смотреть. Понять, вычислить. «Кто ты такой, чтобы сидеть в моих креслах?» Но ответа не было. Только он и книга, упавшая к моим ногам. Он поднял голову. Взгляд скользнул вниз по корешкам, по стеллажам — и остановился. На моей книге. Он смотрел на неё так, будто она могла ответить. Потом наклонил голову, прищурился. Прочёл название. - «Затерянным фарватером богов»? - Его голос сел, он выдохнул, явно обрадованный. Он не спрашивал – подтверждал. - Здесь? Он не видел меня – разговаривал с пустотой. Он встал, идя в её сторону. Не контролируя дыхания, и даже не замечая моего, он подошел к полке и встал прямо напротив меня. Ещё невидимая, я стояла и еле дышала. Рука сама дернулась, задев штору. Испугавшись, я переменилась с ноги на ногу – половицы еле слышно скрипнули под балетками. Он замер. Разогнувшись, с моей книгой в руках, медленно, очень медленно повернул голову. И увидел в темноте мой едва различимый силуэт. Он отдернулся всем телом, будто я могла напасть на него с секунды на секунду. - Кто здесь? - Сдавленным, слегка сбитым голосом. - Ваша светлость, вы меня напугали. - Я постаралась, чтобы голос звучал ниже, проще, без привычной мне тягучести. - Я тут пыль обтираю, принцессу жду. Он сглотнул. Смотрел на меня, пытаясь различить лицо. А я продолжала, пародируя служанок: - А вы что, тоже от господ бежали? - Это ты пугаешь, - он выдохнул, но напряжение в его голосе не спадает, - в темноте стоишь и звук не издашь. Пойди сюда. - Ваши господни знают, что вы здесь? - Я вышла из мрака, медленно, слегка склонив голову. Да, я без фартука, но в юбке и блузке, с растрепанной прической, потому он, кажется, повелся на мой обман. Мой взгляд намеренно скользнул по нему – по растрёпанной рубашке и книге в руках. - Мои не узнают, - следя за моими глазами, с понимающим взглядом он хмурится – я всё видела. Его тон становится суше, деловитее, - как и твои, что ты вместо уборки книгами зачитываешься в потемках. И указал глазами на книгу, кивнув в её сторону. Я закусила щеку, стараясь сдержать грубости. - Вы что же думать решили? И он, выждав паузу, будто думая, протянул мне руку: - Заключим сделку. - И взглядом таким же, как мой ещё до того, как он меня обнаружил. - Ты молчишь о том, что видела меня здесь, а я о том, что видел тебя. Я киваю, пожимая руку. Его ладонь теплая, сухая и с признаками работы – на некоторых местах мозоли. Это не руки бездельника. Но аристократа. - Больно нежные у тебя руки для служанки. – Он не отпускает мою руку сразу. Проводит пальцем по костяшкам и слегка морщит нос – то ли от отвращения, то ли от улыбки. - Что вы, правда? - Вздрагиваю, неловко улыбаясь, и он отпускает меня, - Я у принцессы в дамах. Я вытираю руки об юбку, как обычно это делает Виктория. Меня раздражает такое действие, но, наверное, из-за того, что раздражает, я запомнила, и оно мне помогло. - У принцессы? - Он резко выпрямляется, озираясь. Потом будто осознаёт, что паника выдаёт его и возвращается к обычному тону. - Что ж, значит руки в розовом масле купаешь. Тогда уж ясно, у самой принцессы. А скоро она придёт? - С минуты на минуту, ваша сиятельство. - Кивая, ухмыляюсь его секундной панике, пока моё лицо скрыто в тени. И смотрю на его руки, - Вам бы тоже не помешало, господин. - Не тебе мне советовать. - Он фыркает, отворачивается и накидывает фрак, застегивая пуговицы. Его движения слегка хаотичные и резкие, - Молчи, и я молчать буду. Мы друг друга не видели. - Договорились. И, господин. – У двери, он оборачивается. И я, с голосом ласковым, но стальным, - Мне советы не нужны, приберегите их для следующих встреч. Прощайте. Он замер всего на секунду с лицом таким, будто я дала ему пощёчину одним комплиментом. И кивает – коротко и резко, исчезая за дверью. Я прислушиваюсь к стуку сердца. Оно бьется в такт звуку его удаляющихся шагов – то ли от злости, то ли от странности этого разговора. Я подхожу к креслу, провожу рукой по ещё теплой обивке – там, где ещё недавно сидел он. Впитываю его в себя, словно оно осязаемое. Я сажусь, опираясь на подлокотники, и проваливаюсь в мягкие подушки. Обхватываю себя руками и впервые за последнее время улыбаюсь. По-настоящему, но это не счастливая улыбка. «Нашла! – Торжественными фанфарами звучало у меня в голове. – Я нашла себе подобного.» После того вечера я ещё несколько раз приходила в библиотеку именно к тому креслу. Смотрела, гладила ручки, садилась – оно всё ещё словно хранило тепло чужого тела, хоть я и вытряхнула подушки. Я смотрела на корешок книги на стеллаже. Заглядывалась на деревца в окне. За месяц, который я старательно избегала это место, но всё равно возвращалась сюда, я написала несколько стихов. В оранжерее мы читали их с Тайо. Я не ждала встречи. Я вообще старалась ни о чем не думать. Иногда ловила себя на том, что разглядываю руки и думаю, вспоминаю как он провёл пальцем по костяшкам. «Больно нежные.» - Якорем застряло у меня в голове. И я вытирала руки о платье, садилась ровнее, напрягала спину. Или уходила к брату. Он, к слову, завёл себе друзей к тринадцати годам. Я была за него рада, но скучала всё больше – он стал меньше проводить со мной времени. Прошло недели три, и я успела забыть его лицо. Почти. Наступил черед бала. Обычный – обязательный. Очередной вечер, где я принцесса, экспонат — должна улыбаться, кивать, делать ровно три глотка шампанского и ни в коем случае не закатывать глаза, когда очередной сановник путает мою фамилию или говорит всякую заунывную чушь. Я надела платье, которое ненавидела. Затянула корсет, хрустнув рёбрами. Его шнуровали намеренно туже обычного. Будто Виктория знала, что сегодня мне придётся дышать чаще. Мне заплели прическу, которая натянула кожу и стянула виски. Диадему — тяжёлую, будто чужую. Обычно именно так я выглядела для людей. Сегодня официальный праздник – мой день рождения. Ранние числа октября, девятое, слегка холодные вечера и дни, обдуваемые теплым осенним ветром. Спускаясь по лестнице, я поймала своё отражение в зеркале и не узнала себя. И почему-то подумала: «Хорошо, что никто не видит меня такой.» Я даже не сразу поняла, какой именно: «такой». Слабой. Безвольной. Я улыбнулась отражению вежливой, блистательной улыбкой – своей обычной и до совершенства рабочей – и пошла дальше вниз. В зале было душно, хоть окна и раскрыли. Люди — сотни, тысячи лиц, и все смотрят на меня. Я улыбалась, кивала, говорила «благодарю» и «как любезно» так часто, что слова потеряли смысл. Где-то на третьем бокале шампанского я перестала их различать. Лютер — лакей, примерно на год младше меня, с дергающимся правым веком — подал мне очередной бокал. Я взяла, сделала глоток, поставила обратно на поднос. Всё выходило само собой. И тут меня окликнули. - Ваше Высочество, позвольте представить вам моего младшего брата. - Старший из герцогской семьи Келланов. Я встречалась с ним всего несколько раз за всю жизнь – он ничем особым мне не запомнился. - Господин Келлан, - вежливо улыбнувшись, я окинула его взглядом. - Рада вас видеть. Довольно неожиданно, вы здесь не частый гость. Он ухмыльнулся и, кивнув, поцеловал мою руку. Это был большой, широкоплечий мужчина лет на шесть-семь меня старше, с темными хорошо уложенными волосами, серыми грубыми глазами и маленьким шрамом над уголком губ. У их семьи погиб отец – генерал или кто-то из вояк, я уже не помню точно. Меня не было на похоронах, но я наслышана, что их матушка скорбит и по сей день. - Граф Жозеф Келлан. – За его спиной стоял мужчина чуть ниже его ростом, с такими же темными волосами, завязанными в тугой пучок и короткими концами, отпущенными из него назад. Он вышел, и я увидела его лицо. Герцог продолжил. - Мой младший брат, Ваше Высочество. Он. Тот самый – из библиотеки. Во фраке, с бокалом, с этой его вежливой улыбкой, за которой уже знакомо скрывались желание сбежать отсюда, и может ещё пустота или сталь. - Господин Келлан, - сказала я ровно. - Какая честь. Приятно познакомится, я наслышана о вашем брате. И кивнула в сторону уходящего герцога. Он, откланявшись, довольно быстро скрылся. Жозеф смотрел так, будто я ему приснилась. Всего секунду, но я уловила этот взгляд, и, скорее всего, он мне запомнится. - Ваше Высочество. - Поклонившись, он целует мою руку. С вежливой улыбкой, Жозеф смотрит мне в глаза пронизывающим, острым взглядом и говорит тихо, так, чтобы услышала лишь я. - Рад наконец увидеть вас при свете. - Господин Келлан. Я тоже рада… - И мы делаем несколько шагов в сторону, от людей. Он берет меня под руку, отводит к стене, и только там я продолжаю. - Рада видеть, что вы нашли дорогу в бальный зал. - Дорогу найти нетрудно. Сложнее — не заблудиться на обратном пути. - Он отпускает меня, берет бокал со стола и отпивает совсем немного, охватывая взглядом цепких зелёных глаз весь зал, как кошка на охоте. Но не смотрит в мою сторону ни на мгновение. - Значит, будьте осторожны. Не хватало, чтобы гости императора пропадали в коридорах. - Парировав, я лишь слегка ухмыляюсь, беру бокал и тоже осматриваю зал — сотни людей танцуют, даже не смотря в нашу сторону. - Я постараюсь. - Он повернулся ко мне, загораживая свет от люстры. Мне захотелось убрать его челку с лица, но я просто на секунду закатила глаза и отпила шампанского с бокала. - Тем более теперь я знаю, что у потерянных есть шанс быть найденными. - Вы много берёте, граф. - С вежливой улыбкой, я поддела его, но он сделал вид, будто я сказала что-то смешное, и улыбнулся. Он поднял бокал, чуть качнув в мою сторону. - Простите, Ваше Высочество. - Холодным, как сталь, голосом, он отчеканил. - Что ж, мне пора, позвольте. Но хочу напомнить: для наших с вами замков ключ один. - И мы оба знаем, что он — золото. – Подтвердила я. И Жозеф, поклонившись, ушёл. Меня оставили с бокалом в руке и с ощущением: меня обыграли в моей же игре. Но игра продолжалась. После того бала я ещё много раз замечала его в толпе. Мы обменивались короткими взглядами, кивками и жили дальше. Ничего больше. Он не подходил. Я – не искала. По ночам я по-прежнему сбегала в город, к реке и костру. Там всё было проще. Кали привычно кружилась в танце с хохочущей Анной, ведущей толпу, Берта собирала цветы и вместе с Марком плела венки или вплетала их в девичьи косы. Брат, когда мог удрать от девочек и своих новых друзей, сидел со мной у реки и мочил ноги, слушал мои стихи и как поет ветер. Это было моё единственное настоящее. Я не ждала ничего нового, жила спокойно, кутаясь в шали, опоясывала рубаху маминой лентой – единственным, что у меня от неё осталось. Вечер влажный, со стоптанной щекочущей ноги травой, забавляющий меня и подруг музыкой. Анна вела наш хоровод, держа под руку нескольких девчонок – те в ряд следовали за ней, пританцовывая, сверкая улыбками и по-детски счастливыми глазами. Кто-то под плакучей ивой играл на тоненькой длинной флейте. В кругу, у костра, танцевал парень с подвязанным у пояса барабаном. Он отбивал ритм и сердце моё радостно под него подстраивалось. Хлопая, я подпрыгиваю и пою во весь голос. Он слегка охрип, но это настолько мне неважно, что я взвизгиваю и, кажется, срываю его. Какая разница, смогу ли я говорить завтра со слугами, если это делает меня живой? Настоящей. Я кружусь, хватаюсь за руки незнакомцев, таких же полоумных, казалось, как я сама. Я вижу их не в первый раз, да, но ни имен, ни даже голосов я не знаю – мы все, как один, слились в целое и стали равномерной счастливой массой. Перехватывая длинную рубаху, я кружусь, спотыкаясь. Девушка рядом подхватывает меня за руку, тянет, кружа ещё пуще прежнего, и ставит на место. Мы продолжаем круг, топча свежую траву, беремся за руки. Чья-то теплая, чужая ладонь обхватывает мою. Я кружусь, не глядя, свой это или чужой – здесь мы все равны. Но ладонь… Я не смотрю – чувствую. Знакомое тепло, сухость – даже сейчас – и мозоли на знакомых местах. Я точно знаю, что они не на тех местах, где должны быть у обычного трудяги с города или соседкой деревушки. И то ощущение, с которым сжимается рука – ровно настолько, чтобы не потерять, но не причинить боль. Я уже держала эту ладонь однажды. Настолько она отличалась, что я запомнила её так хорошо. И я знала, кто там будет, но не осмеливалась себе признаться, что знаю. Продолжаю кружиться, но теперь медленнее. Слушаю не музыку, а дыхание рядом. Чувствую, как он пытается поймать ритм — и не может. И тогда я останавливаюсь. Заставляю себя посмотреть. Он стоит в двух шагах, сжимая мою руку так, будто боится, что я исчезну. Волосы распущены, падают на лицо, окутывая влажную шею, рубашка намокла у ворота. Глаза, даже в темноте видно — смотрят на меня так, как в тот день, на балу. Словно я сон наяву. Всего секунда, вновь, но я запоминаю. Он улыбается. Не так, не официально. С прищуром, хищной улыбкой, сверкая острыми клычками, кажется, сначала не заметил знакомого лица. Я смотрю на него и чувствую, как губы растягиваются в ответной, хищной улыбке. И тут он понимает – я вижу по глазам. Он скользит по мне быстрым взглядом, подмечает мои босые ноги, мокрый подол рубахи, растрепанные ленту и распущенные волосы, и у него распахиваются глаза. Приоткрыв рот, он пытается что-то сказать, но я не даю. Перекрикивая музыку, голоса и топот, я вызываю его на «дуэль». - Что, графы не видели, как девушки пляшут? - Я не видел, чтобы так делали… - Он, не отпуская руки, подбирал слова, - Принцессы. Чтоб принцессы существовали. - Я сегодня не принцесса. – Смеясь, отвечаю я, и он с улыбкой тянет меня ближе к костру. Мы продолжали танец. Он двигался иначе, не так, как в зале – его тело слушает ритм, он кружится, запрокидывает голову, и его волосы развиваются на ветру. Его смех вливается мне в уши. Темные волнистые пряди падают на лицо, он откидывает их резким движением – и вновь ловит мой взгляд. Я смотрю в его блестящие от света пламени глаза и не узнаю в нем того холодного, безупречного графа. И мысленно подтверждаю: «Он такой же дикий, как и я.» И меня резко вытягивают из круга. Слегка спотыкаясь, я бегу за ним. Он, держа меня за руку, влечет меня к реке. И когда мы оказываемся близ воды, рядом с отдыхающими там людьми, он отпускает мою руку и подходит к незнакомцу. Жмет руку, открыто сверкая улыбкой, и говорит что-то, но я не слышу – гул в ушах перекрывает в моей голове все звуки. Ему передают ковш с водой, и он протягивает его мне, сам не сделав и глотка. - Вы всегда так? – Я отпиваю ледяной воды, и меня словно окунают в неё, отрезвляя. - Танцую? – Жозеф кивает, улыбаясь мне лишь глазами, задерживая взгляд на моих влажных губах. Заметив это, я улыбаюсь. – Только когда меня не видят. - Я начинаю думать, что «никто» для вас, - усмехается он, и я передаю ему ковш обратно, - это очень большая компания. Хмыкнув, я оглядываюсь назад, пока Жозеф жадно напивается. Девочки, даже Берта, весело танцуют. Марк держит за руку Анну, та под руку тянет Берту, а меж ней и Кали ещё пара человек, таких же хаотичных и хохочущих. На душе потеплело и затрепетало что-то крохотное. Улыбка сама разлилась нежностью на моем лицо. Что-то задело моё плечо – сбоку пронеслась фигура. Жозеф пронёсся рядом, через толпу к поляне, и упал звездой на траву. Его рубашка, заправленная в потертые тренировочные синие брюки, развевалась на ветру и выглядела, как облако. Я оставила его там, кинувшись в круг к людям танцевать. И уже где-то под утро, когда костер догорал, потихоньку превращаясь в алые угли, а музыка стихала и становилась стрекотом сверчков и утренним пением птиц, я вновь обнаружила себя у реки. Сидя на траве, ногами в речной воде со слипшимися на плечах влажными волосами, я смотрела на утреннее небо – на погасающие звезды. Тяжело дыша, Жозеф сел рядом, чуть не свалившись на траву. Он тихо посмеялся своей усталой неуклюжести, а мне стало как-то светло и свободно. Я легла на траву, раскинув по ней влажные волосы, кутаясь в сухую шаль – я оставляла её на ветке, позабыв об этом на добрую половину вечера. Я оглянулась на Жозефа. Он, развалившись на траве, опирался на руки, растягиваясь по земле. Его рубашка расстегнута – две верхних пуговицы, кажется, отлетели, давая мужчине свободу. Волосы падают на его лицо темными волнистыми линиями, и он даже не пытается их убрать. Вокруг остались лишь некоторые. Девочки ушли, прихватив брата, и уже, видимо, спали по домам. Мы молча смотрели в розовеющее небо, пока где-то за лесом вставало солнце. - Знаете, - он нарушил тишину первым, - я редко танцую так. Я смеюсь, не отвечаю. Жозеф улыбается и продолжает слегка севшим голосом: - На балах всё просто. А вот так, - он легко взмахивает рукой, качнув головой, - не считая шаги, просто двигаясь. Это… Странно. - Странно – вламываться в чужую библиотеку, швырять свои одежды на кресла. - Улыбаюсь я, потягиваясь. - А вот это не странно. Свобода – это нормально. - Неожиданно слышать это от принцессы. - Я ведь говорила, - и я легонько бью его рукой по ноге, - я не принцесса сегодня. Я вообще никто. - Удобно это. - Усмехается он. Я не отвечаю, и между нами повисает тишина. Не та, неловкая. Это молчание лучше любого разговора. - Вот знаете, - вновь начинаю я и он тут же поворачивает на меня голову, - Я недавно была у мисс Розмари на балу. По сравнению с этим, её приемы — полная скука. - Что нельзя сказать о ваших, миледи. – Явно пытаясь меня поддеть, он поднимает одну бровь и ухмыляется. - Да что уж там, пустые разговоры. Такие же пустые, как эти горы. – Оглядываясь, я киваю в сторону заснеженной Ядеин. - Непохоже, что они пусты. - Улыбнулся Жозеф. - Там, видно, есть пещеры, а они — кладезь ценных пород. На них можно много заработать. - А вы всё о деньгах, как вижу. - С упрёком, я выдохнула. - Нет там ничего, пустые — проверяли. - Что ж, обнадеживающе. - А вам так нужны деньги? - Не нуждаюсь, но было бы лучше иметь больше. – Убежденно кивнул он. - Зачем же больше, если оно не нужно? - Возможно, мне было б так легче. - А вам сейчас так сложно? - Не сказал бы. – Он пожал плечами и лег на траву, закинув руки за голову. - Просто сердцу легче от собственных сил. Да и так учили. - Вы уже силы измеряете золотом? Интересно, до чего же у вас человеческая жизнь упала? До грязи? - Как вы, госпожа, верно подмечаете. - Саркастично отметил мой сообщник. - Но нет, в моих глазах, жизнь человеческая — бесценна. - Рада, мы сошлись мнением. Жаль, что не все понимают. - Устало, я смотрю на последнюю догорающую звездочку. - Люди миру нужны, но почему-то он людям — не так важен. - Вы знаете, у меня есть... – Подбирая слово, он сощурился. - Ощущение, что миру я не нужен. Время спешит, торопит меня, а я совсем не понимаю, зачем мне оно всё? Он выдыхает, поворачивая голову в мою сторону, и смотрит прямо мне в глаза. - Думаю, если б я был на паперти, то ничего б со мной не изменилось, как и в мире тоже. - Но вы ведь не там. У вас есть все возможности. - И то верно. Однако ж, я миру бесполезен. - Почему же? - Слегка наклонив голову. - Мне кажется, вы нужны. - Да для чего ж я могу быть нужен? Ничего я дельного не делаю. - Вы живёте. А это уже большое дело. - Но живу я, ничего полезного не делая. Вот брат мой… - Он накручивает свою прядку на палец, наблюдая за речной тихой волной. - Он генералом будет, женится, родит наследников. А я… Какой же в моей жизни смысл? - Смысл в том, что можете. Вы просто упускаете возможности. - Считаете? - Вам бы хоть что-то, а не задумываться, сложа руки. - Из-под ресниц, я ухмыляюсь. - Дело на то и делать надо, что не сидеть и думать. - Вы правы, чтенно. – Он улыбается. Легко, лишь уголками губ. - Вот только что я сделать мог? - А это уже только вам и решать. - И я вновь повернулась к облакам. - Главное не сидеть, сложа руки? - Верно, сударь, иначе жизнь вся пролетает, так и не успев записать вас в свои книги памяти. - Как поэтично, Ваше Высочество. - И я тихо смеюсь. - Я забываю иногда, что вы умеете так излагаться. - Вам бы побольше меня слушать. Я часто вещи правильные говорю. - Кивая, я привстаю, опираясь на локти. - Кому бы посудить. - И Жозеф повторяет за мной, ухмыляясь. - А так, стихи я бы послушать рад. - Ну, слушайте. - Парирую, поправляя растрепавшиеся волосы. - А я оценю, как расскажете. - Берете много. - С вызовом, он вновь смотрит мне в глаза. - Беру, как следует мне, господин. - Я отвечаю тем же. - Ну что ж, раз так вы думаете. - Жозеф окинул меня взглядом с оценивающей ухмылкой. -Из чувства долга ли? - Свобода мне важней. Но долг присутствует, не спорю. - И много ль вы должны? - Оголяя белые зубы, Жозеф наклоняется чуть ближе. - Смотря кому. - Пожав плечами, я отрываю взгляд от его самодовольного лица. - Вам — не должна нисколько. - И вот вы как. - Карикатурно обидевшись, он хватается за сердце. - Вы ранить мастерица. - Кого же ранить? - Еле сдержав смешок. - Да и как? При мне меча и нет. - А вы без лезвия.  - Руками я пока не научилась. - Язык у вас, мне кажется, острей. - Стреляя взглядом. - Дерзайте им.  - А что же, получается? - Выходит. – Серьёзно подвел он. Но будто вспомнил, что играем, поддев, продолжил. - Но пока не очень. - Потренируюсь. Не поможете? – Туше, казалось мне. - Уже, Ваше Высочество, уже. – Подытожил он. - И, кажется мне, это единственное полезное, что сделал я за год. Я вновь упала на траву. Небо голубым светом озаряло землю. Утро. Пора бы идти домой, но я всё лежу здесь и наслаждаюсь отведенным мне временем. Не сдержавшись, спрашиваю: - Ты думаешь, это трагедия. – Он еле заметно дернулся. – Быть ненужным. Он поворачивается – всем телом. Смотрит на меня выжидающе. Я накручиваю на палец краешек шали. - А как по мне, это роскошь. - Вы думаете? - Знаю. – Одной лишь стороной рта улыбаюсь. – Хотела бы не знать. - Вы говорите, на удивленье честно, - останавливаясь, он ищет что-то в моих глазах взглядом, - со мной. И я понимаю, что он имеет ввиду. Сами собой слова вырываются наружу, не проходя фильтра. - Мы даже не друзья. – Я опускаю взгляд на влажные скомканные травинки. – Мы – люди, что по случайности встретились и теперь делают вид, что ничего не было. Выждав паузу, я поднимаю взгляд на него. Он, словно в растерянности, сверлит меня взглядом. И я уточняю: - Так? - Давайте перестанем делать вид? Мы обменялись взглядами. Я не ответила – легонько кивнула, и мы разошлись. Как-то легко мне далась эта ночь. Он проводил меня до городских ворот, нам было в разные стороны. А сам ушел, испаряясь в утреннем тумане. Это одно из самых ярких моих воспоминаний о нём. О Жозефе Келлане, у которого самые красивые зелёные глаза, которые я когда-либо видела. Который любил море, корабли, байки о пиратах и дальних островах с сокровищами. Которому нравился пунш и тарталетки с императорского стола. Нравилось ночное небо и мокрая от росы трава. И холодная зима ему тоже нравилась. Именно Кею я пообещала тогда, пусть и смешно, что если мы встретимся в следующей жизни, то это судьба. Тогда, у костра на траве, когда небо дурманит голову и кажется, что проблем нет, хочется думать о том, как бы мы могли быть счастливы. После того утра мы стали видеться чаще. Не то чтобы искали встреч — они случались сами. В библиотеке, у костра, на балах, где мы обменивались взглядами поверх чужих голов. Мы не говорили об этом. Не договаривались. Для нас это просто стало привычкой. Я знала, как выглядит его рубашка после дождя и как блестят его глаза при свете луны. Он знал, что на людях я предпочитаю чай без сахара, но беру два кусочка, когда никто не видит. Сахару мне не сыпали давно. Но сладости я, как и младшая моя сестрёнка, люблю. Мы могли молчать час — и это молчание было лучше разговоров с другими. Смотреть на звезды, читать только написанные стихи или обсуждать недавно прочитанные книги, если вдруг встретились в стенах дворца. Ему я играла на арфе. Он всегда слушал так, будто знал каждую ноту. В один из вечеров мы вновь должны были встретиться – случайно, но я знала, что увижу его у реки. Я ждала его на поляне, плела венок, стрекот сверчков слегка убаюкивал. И думала, что впервые за долгое время мне не хочется никуда бежать. За деревьями послышались шорохи. Я обернулась.Она стояла в двух шагах. Мокрая. В ночной рубашке, которая облепила тело. Волосы — спутанными косами падают на плечи, бьют по бедрам. Одна из рук в песке, а в ней — что-то синее, светящееся. - Здравствуй, - затуманено, она подбиралась ближе. - Здравствуй, Кельда. - Настороженно ответила я. Я глядела на неё и не понимала, моя ли это подруга или её подражание – моя фантазия, сон, галлюцинация? - Не могла бы ты? - И протянула мне то, что было у неё в руке. Я разглядела тубус с стеклянными прорезями. Синее свечение изнутри, оплетенное стальными нитями, и с одной из сторон — маленький круг из шипов, острых, будто живых и пульсирующих. - Что это такое? Будто не слышащая меня, с пустым, невидящим взглядом, она опять протянула устройство. - Кельда? - Теперь она обратила внимание. Дёрнув головой, уставилась и слушала. - Что это? - Спросила я уже строже. Джисин, видимо, не ожидала, что я умею так. - Исполнитель желаний. Той учёной, что с красными волосами. - Отмахнувшись, она вновь предложила. - Так не могла бы ты? - Это то, что изобрела Юнона? Это ведь опасно! Оно забирает ману. - Кельда на мои слова кивнула без энтузиазма на лице. Раньше меня это смешило, а теперь почему-то злит. - Знаю. - Твёрдо прервала она. - Помоги. - Что? - Я испуганно замотала головой в стороны. Отползла дальше, но Кельда опустилась ко мне на траву. Подруга как-то задумчиво посмотрела на меня. Нахмурила брови и присмотрелась к моим глазам. А потом с отвращением сказала: - И как тебя после такого можно называть подругой? - Я не могу, прости… - Смотря с непониманием, я потянулась к её рукам. Она одёрнулась. И тут же будто сорвалась. - Да как ты не понимаешь! Я не могу этого сделать сама, у меня жизнь ещё впереди! - Глаза её глядели так, будто она вот-вот заплачет. - Но ведь и у меня тоже. - С ещё большим непониманием, возражала я своей былой подруге. - У тебя нет будущего! – Кричит она. Она сказала это так холодно, что я перестала дышать. Больным рывком кольнуло сердце. В голове — белый шум. Она поняла, что сказала лишнее. Я видела это по её глазам. Но было поздно. - Не… Не подумай. Я - - Нет, я… - Вглядевшись в листву, я пыталась хоть немного поразмыслить, но мне будто отключили голову. - Я в порядке. - Когда настанет время — поймёшь. - Внезапно серьёзно сказала Кельда. - Спроси у госпожи Времени, о чем я говорю. Потом. И она встала с травы, уходя в сторону рубинового дворца. Туда никто не заходит с того момента, как он возник на пустой земле. Считают многие, что место то заколдованно. - Там твой отец, - остановившись, - спроси у Соррела. Прощай. И скрылась за ветвями, ковыляя. А я сидела на траве. И не было в мыслях у меня ничего сносного. Жозеф в тот вечер так и не пришёл. Я прошлась по полянке, разглядывая милые цветы. Посмотрела на сияющее ста огнями небо. Звезды плыли… Я шла через лес домой — его я знаю, как свои пять пальцев. И тут мне послышался пронзительный крик. Рывком, дыхание прервалось, ноги сами побежали на крики. Ветки хлестали по лицу, оставляя на нем маленькие, еле видные порезы, но я не чувствовала. Она лежала у самой воды. Волосы разметались по песку, мокрые, тёмные, сами словно из воды. Рука тонет на мелководье, а другая — на животе. И там, под пальцами, что-то чёрное, липкое, расползающееся красным цветком по рубашке. Я упала рядом на колени. Попыталась убрать её руку — и тут же отдёрнула. Под ней был не порез — провал. Будто я заглянула внутрь. - Кельда... - Звала я. Тихо, будто она могла услышать. Она не ответила. Я сидела так, держа её за плечи, и смотрела, как вода у её ног становится красной. А когда подняла голову — лес вокруг уже догорал. Алело небо, и как деревья, горело солнце. Это кровавое небо смешивалось с водой, и я не понимала уже, где кончается её тело и начинается этот новый, пепельный мир. Меня нашли на рассвете. Кто-то кричал, пытался меня оттащить, но я не запомнила ни лиц, ни голосов. Помню только светлые волосы слева от меня, и руки в перчатках. Они разжали мои онемевшие ледяные пальцы, и вода забрала её окончательно. Не помню, как я вернулась домой. В какой-то момент я уже стояла, укутанная в шаль, связанную вокруг меня крепким узлом, у дверей своей комнаты. Цепкая рука открыла дверь, и я вошла. Там уже горели свечи – Виктория, видно нервничая, стояла у окна и озиралась. Мне не было до неё дела. Она подлетела, как только успела зацепиться за меня взглядом. Крепкими руками схватила меня, обняв, прижала к себе и огладила мои волосы. Слева прошёл человек. Соррел. Он затворил окна, завесив шторы, сел на кресло. Смотрел, ждал – всё такой же безупречный, в бело-золотом костюме с лентами в волосах, что ему обыкновенно несвойственно. Лицо без единой эмоции. Виктория, отпустив меня, вытерла взмокшие руки о юбку и осела на мою кровать. Даже не спросив, что случилось, подчинённый Эйн, не дрогнув ни единым мускулом, сказал: - У тебя две недели. - Счеты решил свести? – И у него потупился взгляд. Я усмехнулась без эмоций. – Отец. - Всё верно. – Рукой манжеты поправляя. – Будет около полсотни человек. Празднеств не устроим. - А время? - Вечер. Часах в шести, - Качнув головой, вскидывает очки и те встают на место сами, - как он сказал. Он поднялся, перекинул за спину длинный тонкий хвост. У двери остановился. - Я бы не пришёл, если бы мог молчать, Хакари. И вышел. Дверь за Соррелом закрылась бесшумно. Виктория всё ещё сидела на кровати, смотрела на меня, но я уже не видела её. Я осталась одна с этими словами. Встала. Подошла к окну, раздвинула шторы. За ними догорал рассвет. Я смотрела на него ровно столько, чтобы запомнить: этот цвет теперь всегда будет её цветом. Я вдохнула – быстро, резко, стараясь сдержать подступающие слезы. Рывком задвинула шторы. Движение это потушило несколько близ стоящих свечей. - Вам бы поесть. – Тихо, почти шепотом, будто боясь спугнуть. – Пойдемте, я приготовлю вам ванну. Я не ответила. Сняла влажную испачканную в грязи воспоминаний рубаху, надела первое, что под руку попалось и просто вышла. Коридоры были пусты. Слуги ещё спали, стража сменилась на рассвете, и дворец замер в той особенной тишине, которая бывает только между ночью и утром. Мои шаги звучали слишком громко, но я не пыталась их скрыть. Библиотека встретила меня знакомым запахом старой бумаги, пыли и воска. Я подошла к креслу. Провела рукой по холодной спинке. Села. Закрыла глаза. И сама не заметила, как в темноте пролетели часы. Вечерело. Глаза еле раскрылись – от скрипа двери. Я не знала, кто это, просто внутренне надеялась увидеть знакомое лицо. Надеялась, ведь за последние месяцы я почему-то привыкла, что в этом кресле он появляется сам, когда нужнее всего. Он вошёл тихо. В мокром фраке, с каплями дождя, спадающими с мокрых волос на плечи. Пряди прилипли к вискам, и он даже не пытался их убрать. Я сидела в кресле, подобрав ноги, и смотрела на догорающую свечу. - Дождь, - сказал он вместо приветствия. - Вижу. Пауза. Он сел напротив, в кресло рядом. Теперь уже — своё. - Ты замёрзла? - Нет. - Я повела плечом. Он кивнул, будто это что-то объясняло. Потом достал из кармана потёртую книжку — ту самую, что упала к моим ногам в первую встречу. Положил на колени, открыл, закрыл. Не решался начать. - Я читал тут одну книгу, - начал он осторожно, будто пробовал ступить в речную воду, - про путешественников, которые плыли за горизонт. Знали, что корабль может не вернуться, но всё равно плыли. - И что? - Доплыли. - Он усмехнулся одними уголками губ. — Только горизонт оказался не тем, что они ждали. Я посмотрела на него. Он — в ответ. В полумраке его глаза казались почти чёрными, но я знала, что они зелёные. - Ты к чему это? - Не знаю. - Он пожал плечами. - Просто подумал: иногда мы ищем одно, а находим… другое. Я молчала. Свеча догорала. - Мне кажется, - спокойно продолжал Жозеф, - что они не должны были покидать дом. Они нужны своей стране. - Разве свобода не важней? Он замер. Медленно закрыл блокнот, положил на подлокотник. Посмотрел на меня — теперь уже прямо, без своей обычной полуулыбки. - А как же долг? Цена, что мы должны заплатить империи, она- - Я принцесса, Жозеф! - голос сорвался, хотя я не хотела. - Я — есть империя, её порождение и продолжение. Но здесь всем на меня плевать. Я никто, никому в этом месте нет дела до моих мыслей и переживаний. Меня продают просто ради того, чтобы больше наживиться! Тебе не пристало говорить мне о ценах. Он смотрел на меня так, будто я ударила его по лицу словами. Медленно выдохнул. - Прости, я… - Отвела взгляд, уставилась в пол, в трещину между половицами. - Я думал... – Он остановился на полуслове. Голос у него сел. - Думал, я разговариваю с принцессой. Я подняла глаза. В них — вызов и вопрос вперемешку. Жозеф проводит рукой по лицу, откинув волосы, которые вновь лезли ему в глаза, и тяжело выдыхает: - А оказалось, что говорю с такой же пленницей, как и я сам. - Вы правы, пленница... - Повторяю я. - Пленница людей, решивших всё за меня. Мы молчали. Свеча догорела, погасла, и комната погрузилась в полумрак. Я смотрела на его силуэт и собиралась с мыслями. Он ждал. - Меня вновь выдают замуж. - Прервав тишину ровным голосом, было ощущение, что я говорю о чем-то простом. - Отец не удостоил меня разговором. Его слуги доложили. Жозеф смотрел исподлобья, не мигая. Я продолжаю: - Я знаю место и время, даже то, какие люди будут присутствовать... - Хакари. Я вздрогнула. Мы редко называли друг друга по имени. - Это ведь не приглашение. - тихо сказал он. - Да, - выждав паузу, я собралась. Кивнула, - мне нужна ваша... Твоя помощь. - Что ж, - он усмехнулся. Уголками губ, без веселья, - пришло время мне стать полезным миру. - Что вы, я же не… - И он прерывает, не дав договорить. - Отныне вы — мой мир. - Он сказал это так тихо, что я не сразу поняла, что это мне. - Мне стоит исполнить свой долг и стать вам полезным. - Вы преувеличиваете. - Нисколько. - Он подался вперёд, опираясь локтями на колени. В его взгляде – сталь, не виданная мной ранее. - Назовите дату и время, я сделаю всё, что в моих силах. Он слушает. И вдруг — короткий, удивлённый выдох. - Так вот к чему... Не зря. - О чем вы? - ...Вы знаете, нам повезло. - Вы к чему? - В этот день отплывает военный корабль. Мой брат идёт на фронт. Он, будто только осознав, что сказал, переводит на меня слегка встревоженный взгляд. А я отвечает холодно. - Я могу стерпеть вояк. Тем более, раз судьба даёт нам такой шанс. - Что ж, тогда вам стоит приготовиться. - Он уже взял себя в руки. Голос стал ровнее, но легкая тревожность давала о себе знать. - Ваша свадьба начнется за двадцать минут до отбытия. - И где же будет этот корабль? - На пляже у старой бухты. Тишина. Я смотрела на него и не верила. Слишком гладко. Слишком… не похоже на правду. - Вам придется бежать через лес. – Добавил он. - Что ж, - Без энтузиазма усмехнулась я, - его я знаю, как свои пять пальцев. - Тогда вам точно повезло. - Спасибо вам... - Я запнулась. - То есть тебе, Жозеф. Он улыбнулся. Впервые за этот вечер так по-настоящему. Устало, светло, почти счастливо и с какой-то знакомой, будто сияющей изнутри надеждой. - Вам спасибо, мой новый смысл. И пока я, избегая мыслей, танцую у костра и веселюсь, оставляя брата и сестру в неведении, Жозеф помогает мне осуществить мой план. Сегодня день, когда мне нужно рассказать Марку о том, что ему предстоит. В танце я запарилась и пошла к реке – сесть у берега, свесив ноги в воду. Ко мне подбежала моя восьмилетняя сестрёнка. - Где Маркус? Он должен был следить за тобой. - Вытирая ей щёки от праздничной краски, которой её измазали местные, я пыталась найти глазами брата в толпе. - Во-он там, - тоненьким пальчиком, указала мне сестра на плакучую иву. Под ней и вправду стоял мой брат, болтал с какой-то девчонкой. - Марк сказал идти к тебе. Я пришла. - Молодец, Вай. - Погладив по спине сестру, я глянула в сторону брата и кивком позвала к себе. Он сразу побежал сюда, а я снова обращалась к Вайолет. - Ты как? Не упарилась? Красивые венки ты нам сделала! - Спасибо, - широко улыбнулась моя милая, - но почему ты кинула венок в огонь? Тебе он не понравился? - Нет, милая, понравился. Брат подошёл, встав за наши спины, и в развалку сел. - Здравствуйте, красавицы, как ваш вечер? - Маркус! - Сестра ударила брата по коленям маленькими ручками. Я, смеясь, ткнула его в бок. - Я выкинула венок, - вновь обратилась я к сестре, - лишь потому, что его мог украсть юноша. - Да-а, - смешливо протянул брат, - и тогда бы злой мальчишка украл бы у нас сестру! - Нет, Марик, ты мне врёшь, Хаки бы просто вышла замуж. - Ты откуда о таком знаешь? - В унисон засмеялись мы с братом, переглянувшись. - Знаю! – И полезла плескаться в мелководье. - Ты зачем мня позвала? – Шепотом, ткнул меня Марк. - Нам пора идти, - уже серьёзно говорила я. И тоже перейдя на шёпот, - нам надо поговорить. Мы сбежали, до обхода дворца уже были дома. Уложив Вай в комнате Марка, мы вернулись ко мне. Легли на кровать, распахнув окно, и лежали, уставшие, молча наслаждаясь компанией друг друга. Я знала, что мне нужно сказать, но слова стояли комом в горле и никак не лезли наружу. Я собралась с силами. - Отец вновь выдаёт меня замуж. - Тихо, глядя в потолок, прошептала я. - В этот раз он намерен погубить меня. Маркус вскочил на локти, непонимающе всмотрелся в мои глаза. - Когда ты узнала и что будешь делать? - Пару дней назад. - Спокойно ответила я, уже пытаясь смотреть на него. - План у меня есть. - И какой же? - Я сбегу. - Сбежишь? Но, как же, - нервный, Марк искал опоры взглядом. Я взяла его за руку, крепко и уверенно. Он вновь смотрел на меня. - Вы со мной, я позабочусь и о вас с Вайолет. - Как? - Через две недели отбывает корабль через врата. Вы сядете на него. В шесть вечера. Собери вещи к тому времени. - Ты знаешь во сколько у тебя свадьба? - Да. - Улыбнулась я, в надежде, что это выглядело уверенно, - Я должна буду добраться до корабля за двадцать минут. И тогда, после нашего с братом разговора, время полетело ещё быстрее. Неделю спустя меня заперли в комнате, готовя к моему часу. Каждое утро я просыпалась и считала дни. Двенадцать, одиннадцать, десять…Служанки в ламывались и пропадали, примеряли платья, закалывали волосы, а я смотрела в окно на лес и думала только об одном: как быстрее, как не сбиться, как успеть. Я всё думала, как быстрее перебежать лес, чтобы добраться до пляжа вовремя. Уже стоя под венцом, оглядываюсь, считая секунды. Сорок семь. Сорок шесть. Сорок пять. Люди вокруг улыбаются, поздравляют, желают счастья. Они не знают. Никто не знает. Я сжимаю букет так, что белые лилии вот-вот сломаются. Ещё немного, шаг за шагом, отдаляясь от людей, ближе к лесу, пока те праздновали. Мне повезло, что отец решил провести свадьбу на улице. Выкинув букет, схватила юбку, и, развернувшись, наконец, побежала вглубь леса. Я жду окрика, выстрела, собачьего лая. Но за спиной — только музыка, только пьяные голоса, только праздник, который ещё не заметил, что невеста исчезла. Тропинки, вытоптанные мною, моими друзьями, переплетались с знакомыми лишь мне путями. Я бежала, туфли спали с меня, а ветки порвали чулки, оцарапав мне ноги. Я не чувствую боли. Только холодный воздух в лёгких. Слышу только стук сердца, которое бьётся где-то в горле, только шум собственного дыхания. Ступни кровоточили, как и некоторые из ранок на руках и щеке. Я сорвала фату с волос, они распустились и теперь развевались на ветру. Позади слышались звуки погони. Кто-то кричал, звал меня, а вдали рычала и лаяла собака. Я бегу быстрее. Ветки хлещут по лицу, я их не чувствую. Длинная юбка мешала. Оторвав по колено, скинула её, пока бежала, в кусты. И услышала шаги, совсем рядом. Я зашла за дерево, затаила дыхание. Ждала пока тот, кто ищет меня, уйдёт. Краем глаза выглядывала из-за узенького ствола. Но вдруг заметила, как надо мной нависает нечто. Огромная тонкая фигура заслоняла меня длинными тёмными волосами. Оно было красиво, со светло-фиолетовой кожей, добро улыбалось мне. Я понадеялась на защиту. Я не знаю, что это. Но прижалась, обняла, молясь о том, чтобы оно не исчезло. Существо закрыло меня, слившись с корой дерева. Слыша шорохи, я старалась дышать как можно тише. Спиной почувствовала — кто-то развязывает мой корсет. Прижалась к существу поближе, чтобы дать помогавшему свободы. Воздух врывается в лёгкие — первый свободный вдох за этот день. А может, и за эту жизнь. И побежала вновь, настолько быстро, насколько могла. Конечно, я слышала шум за спиной, но тогда уже было всё равно. Мне было страшно. И сердце стучало у меня прямо в ушах. Однако была в моей жизни радость. Я видела корабль! Я добралась! Я падаю на палубу, хватаю ртом воздух, смотрю в небо — и не могу поверить. Сработало. Я здесь. Меня зацепили веревкой, затащили наверх, брат сразу укутал меня в пиджак от своей формы. С полным пониманием, что я опоздала — мы отплыли и уже были на воде, позволила себе расслабиться. Позволила себе выдохнуть. Жозеф и Марк пытались что-то сказать мне, но я не могла их услышать. Я видела лишь фигуру отца. Он провожал меня взглядом. В нем не было гнева. Что-то необъяснимое, другое. Что-то, что я не хочу понимать. Он стоял на берегу — маленький, почти с точку. Чужой. - Нет, отец, - шепчу я, еле шевеля губами, - ты не взял верх. Но уже поздно. Мы на воде, а сзади, за моей спиной, призрачное белое сияние – врата. Ещё немного, и мы будем там. И корабль растворится в этом чудесном свободном белом свете. Пора мне спуститься на землю.