Здравствуйте, мисс Разрушение!

О танцах Кали никогда не говорила прямо. Она просто брала меня за руку в конце очередного бала, своими прохладными и цепкими пальчиками. И вела меня туда, где мне по-настоящему было хорошо. – Хочешь увидеть, где танцуют по-настоящему? Мы бежали через лес в город, сворачивали в узкий переулок, потом ещё в один, и звуки оркестра растворялись в ночи, сменившись далёким, настойчивым стуком барабанов и быстрым переливом свирели. Они проложили нам тропинку к реке. Там не было ни мрамора, ни хрусталя, ни пышных нарядов, ни тошного запаха духов, и тем более не было притворства. Только земля под босыми ногами и огромный костёр, в котором трещали ветки. Люди не вальсировали. Они кружились, взмывали в такт, кричали от восторга, сливаясь с тенями и пламенем в единое, дикое, дышащее целое. Воздух пах дымом, влажной травой и свободой – грубой, неотёсанной и до боли в груди настоящей. Кали уже сбросила туфли и смеялась, глядя в моё лицо. – Ну что, ваше высочество, - крикнула она сквозь гул тысячи голосов, - здесь вы про мазурку вспоминаете? Я мотнула головой, и Кали, отпустив мои руки, ринулась к огню. Зацепив несколько людей, она покружилась в хороводе, отпуская людей в своё отчаянное удовольствие. И, забыв про пламя, бежала к лесу. Резво, сверкая своими бледными ножками, кружась в толпе, задевая их распущенными, взмокшими от речной влаги волосами. На поляне под луной, в цветах и ветренном порыве, она расправила руки и подставила лицо свету. У костра было испепеляюще жарко, но там, где была она, я уверена — была речная влага и привкус свежей мяты. Берта, стоявшая до этого у деревьев в тени и кормившая хрупкого оленёнка кусочком хлеба, вышла к луне и цветам и глядела на искры света в речной воде с истошной ломотой. Кали, подбежав к ней, потрепала подруге волосы на макушке, и они медленно, будто паря над влажными травинками, спустились вниз. Только сейчас я заметила, что у подруги в волосах сидели бабочки — чистые и нежные, как и сама Берта, создания. Кали протянула мне руку, и я, молча улыбнувшись, вложила свою ладонь. Анна, завлекая, втянула нас в круг. Она вела хоровод вокруг костра, бешено врываясь одной из первых в этот праздник свободы. Прыгая, резвясь, падая на траву, будто совсем не боясь содрать кожу, она пела громче всех и улыбалась, как сумасшедшая, скача и хлопая в такт музыке. Я не могла оторвать глаз. Это было то самое «иное», которое я искала, даже не зная, как оно называется. Это была моя правда, вырвавшаяся на свободу. Я полностью ушла в ритм голоса окружающих, слившись с их ропотом, стала одним целым с музыкой свирели. Мои ладони стали липкими от прикосновений, а смех и крик ликующей толпы уже нельзя было отличить от моего собственного. Как же прекрасны эта музыка, эти звезды на небе и речная прохлада. Она изредка обдувала моё разгорячённое огнём лицо. Полы моего ночного платья были слегка влажными от травы, такими же стали и кончики кос, щёки и лоб. Хлопая в такт, люди вокруг меня кружились. Колени подкашивались, но не от усталости, а от этого дикого танца и крика, рвущегося из горла. В кругу танцевали, люди изредка вбегали в центр и бесновались прямо у языков огня. Я тоже осмеливалась, но не бывала там долго. Рвала глотку песней и натирала травой новые мозоли на ногах. Голова шла кругом, сердце билось по всему телу, я чувствовала его пульсацию везде — от макушки до пальцев ног. В каждом месте моего организма звучали разъяренное пение, стук барабана и топот ног. Так, вечер и половину ночи я бывала в забытьи. Подругам так же, как и мне, полюбились ночные танцы на мокрой от росы траве у огромного жгучего костра. Берта, которая больше всех подружилась с моим братцем-львёнком, уговорила меня брать его с собой. - И правда, - сразу согласилась я, - пусть братец тоже веселиться, а то только и видит, что стены да вид из окон. Каждый может устать от этого ужаса. - Верно, - отвечала мне Кали, - он тут скоро превратится в мраморную статую, а мы и не заметим. - Мне жаль его, - Берта поникше смотрела в окно, пока мы все пили чай, - он ведь здесь совсем один, а мы смеем веселиться. Даже друзей нет, кроме нас, девушек. Какие мы ему друзья? - А ему разве нас не хватает? - Влезла Аня, ткнув рядом сидящую Берту в бок. - Да ладно, будет всем веселье! Он с нами в этот раз. - Сестрёнка, думается мне, - перелистнув страницу книги, за которой я провела почти всё чаепитие, - когда подрастёт слегка, тоже пусть ходит с нами. Уж больно она тоскует по нас и просится. - Поддерживаю, - подняв руку, Кали мягко улыбнулась, - девушкам нужна свобода с ранних лет. Иначе они вырастают в отвратительных кисейных барышень и не могут думать своими головами. - Слава Энгельсону, - смеялась Аня, - мы все не такие. Нас воспитал вольный дух ветра. - Как бы он нас не поглотил. - Как-то обречённо подытожила Берта и обернулась от окна к нам. - Не стоит, - Кали погладила подругу по округлому плачу, - тебе не пристало нервничать по пустякам. Сегодня мы все вместе. И завтра тоже. - А пока мы вместе, - взяв Кали и Берту за руки, Аня воодушевленно улыбнулась, - нас не поглотить, не сломать и не разлучить. - И не рассекретить. - Тихо посмеявшись, добавила я. И ведь правда, никто, кроме моих "сообщников", не знал о моих похождениях. Ни служанка, ни дядя с тётей, ни Эйн и Араши, ни даже отец или мама — никому не говорила я о том, что я сбегаю на ночные танцы у сумасшедшего, вольного огня. Огонь в камине моей спальни был совсем другим. Он не плясал. Он тлел, будто наблюдал за каждым моим вздохом и движением. Смотря на это тихое, податливое и контролируемое пламя, я вспоминала отца. Во дворце сегодня до странного тихо. Из застенок обычно слышались чьи-то разговоры. Сегодня такого нет. Слышны только шаги в моих коридорах. Тихо, почти неслышно, со свечой в руках я приоткрыла дверь и выглянула в длинный темный коридор. В нос сразу ударил запах чего-то опьяняюще сладкого. Дверь. Скрип. Шаги. Не обычные. У служанок они тихие, короткие, словно мышиные. А эти другие — тяжёлые. Сбивчивые. Так шагают люди, у которых заплетаются ноги. Запах коньяка ударил в нос раньше, чем я увидела его лицо. И в этом запахе не было ни дыма, ни травы, ни речной прохлады. Только сладость его опьяненного тления. Дверь рванулась навстречу. Я не двигалась — её вырвало из рук, и деревянным углом меня толкнуло в сторону. Пол ушёл из-под ног. Не падение — резкая, тупая смена плоскости — теперь спина ударилась обо что-то твёрдое, и пыль с ковра взметнулась и ударила в нос своей едкостью. И его запах. Он уже не витал в воздухе — он навалился, забился в ноздри, смешался с пылью, мешая дышать. Я отползала, не глядя, пятками и ладонями натыкаясь на залом в ковре, на складки остывшего шёлкового халата, соскользнувшего с кровати. Спиной я уперлась в мягкое — кресло рядом с диваном. Подушки. Я вцепилась в них, зарылась носом в шёлк, сидя, прижав к себе колени, свернулась в крохотный комочек на диване, стараясь не дышать, но его запах был уже везде — в ткани, в воздухе, даже внутри меня. Сердце колотилось не в груди — оно было в висках, в горле, в моих ладонях и пальцах ног. Холодная, заставляющая дрожать волна прошла от макушки до пят, оставив кожу мурашками. В его странном взгляде, масляном и плывущем, не было ярости. Была какая-то липкая уверенность. И от этого страшнее. Я потянулась рукой — не к нему, а за подушкой, чтоб бросить ему в лицо. Грубая ладонь остановила меня. Его пальцы, холодные и влажные, почти мокрые, как слизень, поползли вверх от пальцев ног и по моей голени. Колени сами собой резко сжались, ударившись друг о друга предательски громким стуком кости о кость. Дыхание остановилось комом где-то в горле, застряв как маленький твёрдый камешек. Голова пустая, в ней от страха осталось только слово. Вместо него по венам стучит в такт сердцу тихое: "Нет".И все быстрее, с каждым сантиметром его касания, громче звучало это "нет", пытаясь вырваться наружу, но всё же оставаясь внутри, где-то выше моего ужаснувшегося сердца. Приливами усиливалась дрожь в руках. Вдруг кисти разжались сами, без моего приказа. Локти подкосились, тело осело глубже в подушки. Его колено упёрлось мне в бок, прижимая, лишая пространства и любого шанса для побега. И ещё быстрее сердце завопило прямо в моих висках: "Нет! Нет-нет-нет!" Кожу обожгло неприятное прикосновение. Он глядел, как на свою добычу, и этот взгляд его заставил затаить дыхание. Не дыша, кончиками пальцев я нащупала собственную шею, схватилась и сжала её. Несильно, но я чувствовала теперь всем телом — моё сердце всё ещё бьётся. "Вот так всё будет? Мама. Нет-нет-нет. Дыши. Только дыши." - рывками проносились мои мысли. Он провёл рукой выше, до коленей, задирая моё ночное платье. "Виктория выбирала мне панталоны. Белые. Кружево по краю." Он что-то шептал. Звуки разбивались, не складывались в слова. Боль в запястьях — он сжал их, и послышался тихий хруст. Тепло. По бедру, под разорванной тканью. Не жаркое, а липкое, медленное. Оно плыло. Кровь, — догадалась какая-то отдаленная, спокойная часть меня. Так пахло мясо на рынке. Муж истошно выдохнул, придвинулся ближе, к моей щеке, и шепнул замервшей мне: - Тише, - я слышала, как он улыбался. Покосившись на его лицо лишь глазами, уже ничего не чувствуя, увидела в его глазах призрак азарта. - Это совсем не больно. И влажно поцеловал мою щёку, оставив на ней ощутимый масляный след. В моменте мне показалось, что вот-вот я проснусь, всё будет обычным кошмаром. Но реальность не кончалась. Меня воротило, в животе ныло, зудело и горячим разливалось ранящей пульсацией. Даже воздух внимал мне и стал тяжелее. Комната кружилась, не позволяя мне отвлечься на узоры потолка. Тихий стук. Не рядом — где-то за стеной или в коридоре. И дверь раскрылась. Она не скрипела, не шаркнула по смятому ковру, не издала ни звука. Всего несколько приглушенных, знакомых шагов в мою комнату. Пустым, невидящим взглядом я сверлила потолок. Муж оторвался от меня всего не секунду, но мне хватило её, чтобы, отрезвев, метнуться взглядом к дверям. Там, с холодным, будто оценивающим лицом, стоял Соррел. Он глядел не на меня — на мужа, поправлявшего волосы и воротник рубашки. Почувствовав свободу на доли секунды, я свернулась на диване. Дрожь, вместе оглушающего жара его дыхания, теперь бежала под моей кожей. Боль, которая до этого скрывалась за моим сердцем и мыслями, вырвалась — на руках, ладонях и костяшках пальцев, содранная кожа, с чуть запекшейся кровью на ранках. Я взглянула на них и сквозь пальцы увидела, как Соррел подошёл ближе. Он смотрел на моё разорванное платье, а в глазах его отсутвовала всякая определенность. Они перестали выражать что-либо вообще, будто все внутренние карты, по которым он сверял мир, вдруг поблёкли и порвались. - Куда же? - Запинаясь, спрашивал муж, небрежно кинув в меня подушкой. - Это не вам решать, господин. - И подошёл ближе, заслоняя меня лишь номинально. - Ночь же, как, - не дав договорить, Соррел жестом указал на дверь. - Госпожу Разрушение просят. - Взглянув на меня из-за плеча, он кивнул мне, и повернулся обратно, делая шаг навстречу мужу — и его тень легла на меня, словно щит, скрывая, - Вам велено уйти. Я не видела его лица, лишь слышала, как сжались его кулаки и как тяжёлыми шагами муж медленно покинул мою комнату. Соррел подошёл, поднял меня за плечи. Усадил, достав платок из кармана. Его рука потянулась, чтобы вытереть кровь с моих рук, но движение было медленным, неловким. Он смотрел на свою руку с платком, будто не понимая, зачем она движется. -Эйн не предупреждала о таком... - Бормотал себе под нос еле слышно, - Это осложнит расчёты. Это... непорядок. - Что? - Сквозь какой-то мысленный барьер, пробивались мои слова. - Нет. Ничего. Ты... - замявшись, он присел и заглянул в моё лицо, - В порядке? Он нигде больше не ранил тебя, не изувечил? - Только здесь. - Я опустила глаза на подушку, прикрывающей мои живот и ноги. В глазах у Соррела, казалось, блеснула сталь, превращающаяся в огонёк ярости, и едва различимый страх. - Всё хорошо, Хакари. - Он как-то незнакомо погладил меня по голове. Он встал. Посмотрел на открытую дверь, затем — на меня. В его лице не было ни ярости, ни даже боли. Была пустота, из которой медленно проступало что-то новое, твёрдое и окончательное. - Это так не останется, — произнёс он. Тише, чем шёпот, но в этой тишине слышался звон ломающегося стекла — того самого, что всегда отделяло его от мира. — Он ответит. Не перед судом. Перед мной. И, повернувшись ко мне, вышел, позвав служанку. Я, будто в тумане, следовала за Викторией — та помыла меня, бережно кутая в полотенце, усадила и напоила меня чаем. Кажется, она очень переживала за меня, постоянно извинялась за то, что её не было рядом. А я сидела, кивала, делала вид, что всё произошедшее на меня ничуть не повлияло. Когда настало утро, Виктория ушла, накинув на меня халат, и ноги сами понесли меня по коридорам. Я шла по стенке, как делала когда-то в детстве, вот только теперь ощущения от отличались. Стена, словно холодная кожа, дышала и двигалась от моих прикосновений. Во дворце словно не хватало воздуха, и было так холодно, что внутри даже кости леденели. Я свернула за поворот, на лестницу. И прошла мимо зеркала в коридоре. Мельком я увидела там чужое лицо — бледное, с тёмными ямами вместо глаз и масляным отпечатком на щеке. Я быстро отвела взгляд. Я не хотела знать, кто это. Где-то на этаже искали часы — под стук моего сердца и ритм походки. Я не шла, а плыла по холодному полу, босая и слегка взъерошенная. Халат сползал с плеча. Где-то на середине лестницы между третьим и вторым этажами в боку, переходя к сердце и уходя куда-то в низ живот, закололо. Дыхание сбилось и на миг в глаз потемнело. Я схватилась за перила, в надежде на опору, и старалась вдохнуть, но не получалось. Со второго этажа я услышала голос — кто-то пел нашу с Марком старую колыбельную. Я прислушалась. Голос, похожий на мамин, но более хриплый и усталый, пел знакомые строчки из детского стишка. Мне пришел в голову образ моего маленького брата, прыгающего возле меня, радостного, с ямочками на щеках и непослушными кудрями. И отлегло. Я вздохнула, отпустила перила и пошла на звуки голоса. Дверь приоткрыта, из неё доносится горьковато-сладкий запах чего-то странного. Голос спокойный, то затихал, то становился упорнее, будто пел уже из последних сил. Я подошла к двери — оттуда на глаза упала полоска света, но видно ничего не было — в углу комнаты лишь уставленный склянками стол и пара-тройка книг. Отчего-то это месте показалось мне родным. Я прислонилась щекой к ровной деревянной поверхности, тронула её рукой — и дверь непроизвольно приоткрылась шире. Голос затих. Прислушался. А потом с усталой хрипотцой спросил: - Норайо, это вы? Я закрыла глаза. Из комнаты тянула болезнью. Запахом тления, но иного, не опьяняющего, а разлагающего. Эти лекарства мне знакомы. Я призраком вошла. Передо мной на кровати, укутавшись в одеяло и опираясь на подушки, сидела тощая, бледная и усталая женщина. Глаза её опустились, лицо покрылось мелкими, еле заметными морщинами, щеки впали. По синякам под глазами не скажешь, что она спала в эту ночь. Она смотрела не на меня, а куда-то в пустоту, словно сквозь, даже не замечая моего присутствия. - Нет, мама, это я. - тихо, почти так же пусто, как смотрела она, ответила я. Она медленно повернула голову, посмотрела на меня. В её взгляде не было ни вопроса, ни утверждения. Она будто знала, что я приду. - Чего же ты здесь? - Спокойно и с долей сочувствия роптала она. - Мне, - устало выдохнув, - негде спать, мама. - У тебя всегда есть своё место, - она похлопала рукой по краю кровати. - Здесь твой дом. - Нет. - я сделала шаг к ней, оставаясь на расстоянии, - это не мой дом. Она взглянула, как показалось мне, отрешённо и сочувствующе, словно она всего лишь сторонний наблюдатель, что смотрит за историей и не может сказать лишнего слова. И в этом взгляде было что-то, до этого дня мне непонятное, что-то, что сейчас я бы назвала пониманием. Она всегда смотрела на меня так, но сегодня этот взгляд был осмысленен мной. Будто во мне она видела не свое дитя, а отражение себя. Но я не знаю точно, какое именно — в будущем или в прошлом. Словно плавая по полу, я подошла к маминой кровати. Опустилась на колени, обняла её за талию и спряталась носом в её одеяло. От него пахло затхлостью и чем-то дурно сладким. Но мне было всё равно. Мама положила свою тяжёлую, тонкую руку на мою голову, стала легонько поглаживать волосы. Молча, тихо вздыхая, она перебирала прядки и гладила мои плечи. В жесте этом я не ощущала ни близости, ни поддержки, ни счастья. Я подняла голову, взглянула маме в глаза. Она вновь смотрела куда-то в пустоту, сфокусировалась на тени на стенах или на шторе, покачеваемой ветром — я не знаю. Ей не было дела, зачем и почему я пришла сюда, она просто доживала последние дни, оставаясь в хладнокровном одиночестве. - Я не знала, что с тобой будет так же. - Вдруг тихо, почти неслышно, сказала она. И мне пришло осознание: то, что случилось сегодня не выход за рамки, а правило. И у меня есть только два выбора — смириться или угаснуть. Матушка выбрала второе. А мне остаётся выбрать первое. Вскоре, она ушла в забытьи. Уснула, и тихо сопела, обняв меня одной рукой. Я поцеловала её руки, кожа на них была холодная и дряблая, но это были мамины руки, той, кого я любила. - Прости меня, мамочка. - Сказала я на последок, и ушла. Утро для меня теперь было куда проще. Оно было тихим, холодным и отрезвляющим. Словно меня окунули в ванну со льдом — настолько я уняла свои эмоции. Сегодня тихий солнечный день. Для меня, братца и сестрички он намечался праздным. Днем господа Араши и Чисано явились к нам во дворец с визитом. Мужчины привезли угощения и игрушки для Вайолет, а для нас с братом двух маленьких пятнистых лошадок-близнецов. Господин Чисано, передавая поводья, сказал, что это идея Араши. Я была ему благодарна. Мы были в саду. Солнце чуть морщило нос и жгло мои глаза, день стоял отличный. Я прошлась по дворцу с подругами и братом на второй этаж, в комнату, в надежде похвастаться матери подарками, порадовать её и вновь прикоснуться к её рукам. Шумной компанией мы пробирались по коридорам, топотом и звонкими голосами проносились по лестницам. - Я пойду первая, - сказала я брату и подругам, - хочу поговорить с матушкой немного наедине. Давно мы с ней не болтали. - Хорошо, мы тебя ждём! - Марк убежал, подгоняя девочек в сторону библиотеки. Сейчас в ней была сестрица — игралась с новенькими куклами. Сердце вдруг замерло, перестав на мгновение стучать. И резко больно кольнуло, проносясь волной от сердца к боку и вниз. Резко голова опустела, охладела, вдох застрял где-то в груди и совсем не давался мне — я уже думала, что вот-вот упаду без сил. Из-за двери мне послышались шорохи. Чьи-то вздохи, шаги. Сердце застучало быстро-быстро, норовило выскочить и, как заводное, убежать. Я сделала шаг, второй. И меня покрыла тонкой рябью теплых, успокаивающих мурашек. Я взялась за холодную, почти ледяную ручку, потянула дверь на себя. Скрип двери. Тихий стук ручки о стену. Фигура отца, сгорбившегося на уголке кровати над матерью. В комнате витает еле уловимый горьковатый запах медикаментов. Слегка различимый шепот : - Всё скоро кончится. А наша девочка... - Осторожно поглаживая мать по руке. - Мы сделали её сильной. Он услышал скрип, повернулся не сразу. Его плечи еле видимо вздрогнули. Взгляд упал на прикроватный столик — там стояла маленькая ваза с крошечным букетом цветов, а рядом пустой, слегка влажный стакан. Оглянувшись на меня из-за плеча, он отпустил её руку, и та безвольно упала с кровати. Мама лежала как-то странно. Я не слышала её тихих, сиплых вздохов, как до этого. Рот её был слегка приоткрыт, а глаза полузакрыты, невидяще уставлены куда-то в потолок, на его трещины. Присмотрелась. Отец глядел около меня, не на саму мою фигуру, а рядом. И взгляд его не выражал ничего — он был пустым и будто безысходным. Профиль его точеного лица был холоден. Он кивает мне, всего единожды, но он этого действия сердце, которое неслышно, почти замерев, билось у меня в груди, наконец проснулось и задребезжало. Он смотрел на меня безучастно, как на того, кто должен что-то понять. Но я не понимаю. Тихий всхлип. И странное, чавкающее бульканье. Из материнского рта полилось красное, пахнущее кисловато-железным. Я машинально отступила, сделав шаг назад, за порог. И дверь сама закрылась передо мной, отрезав меня от их мира. Замерев в ожидании, я стояла, почти касаясь носом двери. И снова шорох — это отец поднялся с кровати и, кажется, что-то делал с одеялом. Долгие, тяжёлые шаги остановились у двери. Вдох. И усталый, низкий выдох. Отец открыл дверь, держа в руках перчатки. Остановился прямо передо мной, чуть ли не врезавшись. Я не смотрела на него, в глазах совсем размыло, а голова трещала так, будто по ней бьют чем-то тяжёлым. Он положил свою руку мне на плечо, вдохнул, открыв рот. Но слова не вылетели. Тяжело, будто нехотя, меня отодвинули и прошли мимо. Звук его шагов растворился в тишине коридора. Я приоткрыла дверь. Кровать заправлена — мать лежала теперь под толстым слоем одеяла. Я сделала шаг, замерла. Потом ещё один, и ещё, и сорвала с неё одеяло. На лице её, потухших глазах, щеках, на которых уже высохли слёзы, застыла улыбка. А из неё, красным, стекали, как мои слезы, струйки темной, густой крови. И что-то незнакомое остановило меня сейчас, не дав к ней прикоснуться, оно кричало : "беги!" С лестницы послышались знакомые голоса. Рывком, дверь захлопнулась, оставив меня вновь с холодом коридора, но теперь без его тишины. Брат и подруги вернулись,видимо, не дождавшись меня. - Сестрица, когда мы сможем поговорить с матушкой? - Маркус, - я глубоко вздохнула. Перед глазами застывшей картиной возник образ матери. Рукой погладив брата по плечу, - матушка уснула. Ей нужно отдохнуть. После поговорим. - Хорошо! - Братец улыбнулся. - Тогда пойдем к Вай, у нее новые куклы, она заплела им чудные косы! Я уверен, тебе понравится. - Да, они прекрасны, - добавила Берта, - мы ей слегка помогли с лентами, но вышло просто волшебно. Я кивнула, постаралась улыбнуться, но чувствовала, что притворство мне лучше не делало. - Я сейчас — приведу маму в порядок и вернусь. - Я хочу с тобой! - Нет, ты же знаешь, от тебя много шуму, разбудишь матушку. - Я улыбнулась ласково, как это делала она. - Я сама справлюсь, а ты меня подожди. - Тогда мы пойдем в библиотеку. - Подытожила Анна и взяла Берту под руку. Аккуратно развернув брата за плечи, я подтолкнула его и кивнула идти. Он убежал быстро, сверкнув золотистой гривой. И когда последние шаги затихли вдали, я остановилась у высокого окна в конце коридора. Снаружи невесомо капал беззвучный дождь. Я приложила ладонь к стеклу. Там, в отражении, было лицо. То самое, что я видела утром в зеркале — бледное, с тёмными ямами вместо глаз. И глядя на это отражение, пришло новое, безосколочное осознание, которое прочно осело в моём сознании. Только смерть непоправимое последствие нашей жизни в существовании человека. Именно так здесь выглядит любовь. И теперь я должна решить, какой её я могу себе позволить. Тем же вечером за свечей в библиотеке я рассказала семье о потере. Мы старались не плакать — обнимали друг друга, говорили о отдалённых, не касающихся нас вещах. И пообещали себе жить счастливо. Без слёз и сожалений — так бы понравилось маме. И ночью, когда мы уже разошлись, и сестра с братом тихо сопели в свомх комнатах, я возвращалась к себе. В коридоре, мимо библиотеки, я шла отнести книгу со сказками и встретила его. Не знаю, был ли он человеком, чувствовал ли что-то. Я запомнила лишь обрывками его странный, печальный и отчего-то усталый взгляд на мать. Я не знаю, почему он смотрел именно так. Не знаю. Но сейчас он отличался. Холодный, отчужденный и незнакомый — это был не мой отец, которого я знала ещё день назад. С видом человека, который подписал смертный приговор, он посмотрел на меня, как на приговоренную. И неслышно прошел мимо. "Мне внушает ужас, - потом напишу я в своей книжке, будучи уже в комнате, - твой спокойный ясный взор."