Сакура цветёт к последнему морозу

Целый вечер Харуно чувствовала полное умиротворение и покой, пусть и было несколько тоскливо. Она наконец дочитала скучную монографию по теме, которую словно бесконечно давно (будто память из прошлой жизни), в Конохе, обязала себя изучить в доскональности, и теперь со спокойной душой могла позволить себе взять какую-то художественную книгу. Сакура понятия не имела, кому до нукенина принадлежал этот дом, но (она отметила про себя) у этих людей определённо эстетический вкус к литературе был хорошим. Зыбким туманом увенчанные ранние сумерки сгущаются: мир будто замирает перед глубоким вдохом, и Сакура вместе с ним — безмятежность вдруг топит все страхи. Но с наступлением полной темноты вернулся Учиха — Сакура тяжело вздохает и загибает уголок на станице, где остановилась: кажется, идиллии пришёл конец. — Так чей дом? — вопрос такой неожиданный и едва ли уместный, ставит под угрозу уже равновесие нукенина. — Мой. — Итачи отвечает озадаченно. — Да, конечно… — куноичи тут же берётся иронизировать да язвить, — нукенин живёт в милом, тихом домике в горах, а весной, наверное, в саду цветы выращивает, ха, — она в напуском драматизме закатывает глаза. — А должен жить в тёмной сырой пещере, где по стенам злобные, жуткие надписи и фреска Шинигами в центре? Так ты считаешь? — он выводит беседу на новый уровень абсурда, но самому ему ничуть не смешно: он хмуро смотрит на собеседницу в попытке понять суть самого вопроса. — Да?.. Наверное. Разве у нукенинов бывает частная собственность? — теперь уже растерянной выглядит Харуно. — Ну ты и забавная… — это он говорит так, словно под словом «забавная» имеет ввиду нечто гораздо более обидное. — Это — дом моей семьи. Иногда мы собирались здесь, для запланированного отдыха в горах, — ему эта беседа начинает казаться утомительной и бессмысленной. — То есть, все вместе? Значит, и Саске был здесь когда-то? Это… — и она пресекает себя прежде, чем мысль успевает закончить; ей даже становится стыдно за мимолётную глупость, за неуместность собственных неосознанных ассоциаций, но скорее не перед Итачи, а из осознания печальной памяти об сломанной жизни её близкого человека, которую ей стоило бы сейчас ощущать, ведь ничего, кроме искреннего любопытства, она только что не испытала. — Почему ты так настырно пытаешься влезть в мою жизнь? Ты себе даже не представляешь, что такое нукенинский быт, но ты слишком многое себе позволяешь, слишком многое на себя берёшь, Сакура. Да и потом, под каким углом не смотри — мы с тобой по разные стороны, никто не обязан ни с кем откровенничать, если у тебя, конечно, не личные мотивы, — куноичи вдруг отрывается от чтения, что уже долгое время красит ей серые одинокие вечера, и заинтересованно поворачивается. Её увлекает ход рассуждений Учихи, раз уж он так уверен в своей правоте и всякую выдумку произносит вслух, словно какую-то истину прописную. Однако, Итачи выжидающе молчит, будто провоцирует ей продолжить самостоятельно и, конечно же, ошибиться. — А я и не думала… К чему это ты всё? — она и правда находит догадки нукенина о её «потаённых» желаниях таким абсурдом, что аж обидно: будто он за дуру держит её, но на сердце отчего-то вдруг становится тяжело — и это неприятное ощущение вполне сносно. — В Конохе всех учат так искусно самообманываться? — усмешка Учихи девушки видится настоящим моральным насилием. Она сжимает кулаки, унимая дрожь: помнит ведь, что весь этот фарс — лишь часть образа, коим нукенин привык себя проявлять. Он хочет казаться тем, кого опасаются, умышленно причиняет боль, но тому есть причины: девушка даже подумывает о том, что она Итачи почти искренне сочувствует… Или готова пуститься в полное отчаянное сочувствие, если тот извиниться хоть раз, признает, наконец, что Сакура его вывела на чистую воду. — А ты ведь и сам не знаешь, что у меня на душе. Не так уж там и много света осталось после всех лет. Кто знает, быть может, из меня нукенин вышел бы уж получше тебя, — Сакура с вызовом взгляд подымает, после смотрит ему прямо в глаза, да губы девичьи невольно в усмешке плывут. — Сакура-Сакура… — он отводит глаза, при этом голос его звучит опечаленным. — Да ты не знаешь, о чём говоришь. Не спорю, что ты прошла через многое, ты стала сильнее. Но принципы, мораль, образ жизни и мысли — тебе попросту этого не понять…пока. Ты после одного импульсивного решения будешь проклинать и меня, и себя, — Итачи вдруг улыбается совсем нежно, а после кончиком пальца касается девичьего подбородка. Она не выглядит ни растерянной, ни испуганной: только очень сосредоточенной и серьёзной, оттого мужчина и не преодолевает желание безрассудное — проверить на осязание, бывают ли такие девушки в реальности, или же он просто бредит? — Ты просто мог бы привести меня к Саске. Он больше всего на свете желает отомстить — тогда он, может, успокоится… А для этого ты должен быть жив, и не предварительно — Саске не какой-нибудь жалкий позёр, чтобы получить удовлетворение от избиения едва живого. Это то, что меня действительно интересует, то, что мне и близким мне людям важно. А потом я бы уже и сама придумала, что мне с вами всеми делать, как всё правильно разрешить, — в голосе — сталь звенит, но взгляд куноичи отводит, хоть от непрошенной ласки отстраняется дёргано. Ей отчаянно хочется верить своим же словам, но здравый смысл упорно противиться. — Саске… — нукенин молвит задумчиво, но глаза его, доселе тёмные-тёмные, вдруг ало-чёрным узором вспыхивают. — И снова же эти твои постулаты, как вот это «правильно», — он презрительно кривит губы. — Да когда же ты поймёшь, что нет ничего общего с реальностью в этих заученных фразах? — А ты когда перестанешь меня оскорблять? — она отворачивается резко и с демонстративным усердием принимается за прежнее занятие — а строки книги путаются, и Сакура в четвёртый раз читает один и тот же абзац. — Мне жаль, что правда даётся тебе так трудно, — он на груди скрещивает руки, и при этом на Сакуру смотрит вовсе не с сожалением, а скорее укоризненно. — Это всё потому что я твердолобая, и глупая, конечно же! Но не тебе меня жизни учить, нукенин, — в колючем сарказме отвечает девушка и наконец переворачивает злополучную тридцать третью страницу. Итачи, изображая всеобъемлющее безразличие, первую попавшуюся книгу подхватывает с чайного столика, что стоит в пяти сантиметрах от Сакуры. Куноичи оскорбительную наглость игнорирует, но глубоко в душе ей становится ещё более неприятно. Потому что она, увы, всё понимает. Даже слишком хорошо, как для того, чтобы остаться прежней. Оттого и противится так отчаянно её сущность, ведь не каждому выпадало в один момент ощутить, что всё, что окружало тебя всю жизнь, что ценность имело — иллюзия и фальшь с целью выгоды совершенно третьих людей? Но с этим остаётся лишь жить, правда, теперь по-другому. И смелая куноичи никому не покажет, не даст подсмотреть те тёмные стенания да противоречия, что чёрными птицами сердце терзают. А ещё она действительно верит в светлое будущее… верит в себя, в значимость собственной роли и возможность что-либо изменить. — Что чувствует человек после смерти? — Сакура откладывает книгу и с любопытством ожидает ответа, рукой подперев подбородок. — Надеюсь, что ничего, — ответ ей кажется наотмашь брошенной колкостью, ведь Учиха даже не утрудил себя к ней лицом повернуться. — И всё же, если какое-то чувство есть, то что бы это могло быть? Не бывает так, чтобы не ощущать вообще ничего. Каждый в своей жизни, как актёр главной роли в театре Кабуки, — ей собственное иносказание кажется довольно остроумным, оттого она губы сводит гордо да подбородок чуть приподымает. — Раз уж так, то больше на Ногаку похоже. — Каждому своё, — Харуно отстранённо снизывает плечами. — А ты мог бы и попытаться не быть таким нудным хоть на сутки. Кстати, прежний вопрос никто не снимал: мне просто интересно мнение разных людей. — Ах, так охота знать о смерти? Так пойди и спроси у тех шиноби, что ты своими руками убила по поручению Конохи! Не по собственной воле, а лишь потому, что того требует задание, — Итачи не выглядит злым, но Сакура ощущает резкую перемену в настроении нукенина: что-то в её словах его действительно совсем не по-хорошему задело, и теперь он своё внутреннее разочарование ядом выплёскивает ей в лицо. — Я не… — ей хочется попробовать защититься и отстоять свою мысль, совсем не оправдаться, но Учиха на объяснения ей шанса не оставляет: — Возможно, ты самооборонялась, но факт остаётся фактом: ты лишала жизни людей, точно таких же, как ты, просто потому, что они из другой деревни, с которой верхушка Конохи не потрудились мир заключить. Разве тебе лично что-то плохое делали шиноби других стран? — Сакуре вдруг становится противно от созерцания того, как Итачи упивается речью собственной, самой мыслью о том, что словами этими он сделает больно ей. — Я защищалась, защищала то, что мне дорого… Мы уже говорили об этом. Да, меня это цепляет, но я тебя отлично поняла ещё в тот раз! Чего ты добиваешься сейчас? — она не возмущается, напротив же: старается себя держать, отвечает голосом ровным. — И почему тебе приходилось это делать? Глупый ребёнок, с детства веривший в сказки, — Сакуре становится забавно до смеха едва сдерживаемого, когда она видит, как нукенин отчаянно продолжает свои попытки её уязвить. — Ты пытаешься меня очернить, чтобы на фоне меня ты не казался таким уж грязным? Или у тебя просто мания контроля, и ты просто подавляешь своих жертв психологически, чтобы этого добиться? — Профессия шиноби и грязь неделимы, и раз у тебя правда вызывает такое горькое сожаление, то почему ты вообще решила стать куноичи? Продавала бы цветы в лавке Яманака. Сакура тяжело выдыхает и закрывает глаза. Воздух в лёгкие идёт трудно, на вдохе трепещет где-то в груди, но девушка сжимает губы плотно. Осязание её звенит тревожно, словно туго натянутая струна, оттого когда она чувствует, как по обнажённому плечу скользит жгучий холод чужой ладони, рефлекторно вздрагивает всем телом. — Ты справишься, если выбрала такое решение осознанно, — Учиха обнимает её за плечи, робко прижимая к своей груди. Он в нежности, едва ли касаясь, гладит волосы Сакуры, что-то шепчет невнятно — расслышать не удаётся -, касаясь губами макушки. Харуно становится зябко и неприятно: скользкой волной вдоль шеи ползут мурашки… — Разве я просила утешений? — голос твердый, решимостью полный; в жесте порывистом она оборачивается, в взгляде своём ясно давая недоумение прочесть. Итачи же отстраняется быстро, а затем лишь замирает, как обомлевший, пристально видя её сухие глаза и укоризненный взгляд. — Тебе не удастся сбить меня с толку. Я верю в Наруто — он станет Хокаге и приведёт мир к порядку. Ну, или хотя бы Коноху. Я не стану перед тобой распинаться, каким бы нужным ты для меня ни был, — искоркой смелой так пронзительно полыхают девичьи глаза. Сметенный Итачи спиной делает несколько осторожных шагов по направлению к выходу, при этом полный неверия взгляд от нахально смелой девицы не отводя. Когда их отделяет приличное расстояние, нукенин вдруг останавливается, застывает на пару мгновений позе вычурно-пафосной, и… его силуэт размывается-разлетается стаей пронзительно голосящих ворон — Сакура взором победным всматривается в чёрные глаза-бусинки одной из птиц, и та только и может, что шумно махать на девушку крыльями.

***

Осенний вечер касается плеч неожиданно, словно с притаенной угрозой: так тихо вокруг, что дыхание замирает — морозным отголоском опаска кроется меж мелкой дрожи. В тот миг юной куноичи Конохи кажется, что её нежная кожа, непривыкшая к вечерним заморозкам горных простор, вот-вот покроется коркой льда, продрогнет до самых костей, но ведь сердце так отчаянно отказывается разум слушать. Глупая наивная малышка Харуно, вновь поддаётся таким затёртым уловкам, с объятиями распростёртыми в ловушку несётся. Или мотив у неё всё же есть? Запутаться просто, особенно в самой себе, в мыслях таких зыбких, тяжёлых. Девушка вздрагивает, но не от стылости воздуха: неужели помыслы мутные затянут на дно, вместе с Учихой проклятым? Она об этом предпочитает не думать сейчас, Сакуре хочется просто слушать. Слушать, молчать, осязать: этот вечер в немых муках осени, воздух влажный, свист ветра да жалобный трепет гибнущей листвы, и, конечно, его — Итачи Учиху. А словами, совершенно простыми, совсем наверняка адресованными не ей — отчего-то охота упиться. Подле неё, хрупко-безупречной Сакуры Харуно из Скрытого листа, сидит нукенин Учиха. Голос его, такой глубокий, завораживающий, где тонут звуки: тихие до запретной черты, сейчас отчаянно повествует о чём-то неважном, отдалённом, совсем очевидном. Снова философия, бесчисленные объяснения и логические цепочки, убеждения, аргументы — всё до противного тривиально, но… Почему же Сакура всё ещё здесь? Вторая половина осени неизменно блёклая и почти безжизненная. Она, словно природы агония предсмертная, без умолку дождями рыдает, наверное, из последних сил оплакивая свою так стремительно, безвременно гибнущую красоту, что в листве сухой, серо-коричневой, да обнажённых когтистых ветвях, окончательно обращается смертным: утверждение, что всё имеет конец, но суть этой аксиомы простой кажется такой незначимой весной, в пору цветения и торжества жизни. Цикличность — она же символ тленности бытия. Всё вокруг смертно, оттого и ценности набывают моменты простые. Они, как солнца блики в окне холодным зимним утром, иногда всплывают совсем неожиданно, и от крупиц тех крохотных память топится в ностальгически-сладостной неге. Ведь моря до краёв наполнялись по каплям, так и, казалось бы, совсем незначительное, что в данный момент кажется простым и неважным, по течению времени будет сердце полнить тем тёплым трепетом, что счастьем принято называть. Но жизнь — она такая трудная, изнуряющая, что, порой, кажется, проще лишь руки смиренно сложить. Но Сакура знает истину — её научили, что смотреть стоит глубже, дальше, проницательнее. Потому так отчётливо, ясно видно: если в руках была бы лишь вечность да бесконечность, если бы всё было просто — стало бы невыносимо. Если нет мотива, заставляющего в стремлении жить, если цель не гонит вперёд быстрее попутного ветра, так для чего тогда жить? Если не в груди пылает, значит, этот человек преждевременно пеплом обратился, безнадёжно истлел. Разве есть хоть единое занятие, которое достойно, чтобы посвятить ему бесконечность? Должен быть смысл… Смысл жизни, осознанность собственной нужности. Харуно думает об этом прямо сейчас, и усмехается так отчаянно горько, словно безумна: выходит, лёгкость невыносима, значит это — бремя, что не позволяет взлететь? Тогда тяжесть — единственный верный путь обрести своё счастье, что приносит ощущение лёгкости. Звучит так абсурдно… К приближению ночи становится холодно до той отметки, что дрожь скрывать невозможно. Сакура руки озябшие подносит к губам, в бессмысленной тщательности пытаясь согреться дыханием. Зубы почти выстукивают марш, а плечи трепещут — в таком состоянии улавливать разговор становится трудно, но Харуно терпит отчаянно. Итачи же смотреть на неё больно почти физически. Почему-то нестерпимо сильно хочется помочь. Жест едва ли осознанный, но секундой позже он неожиданно (больше для самого себя) накрывает ладонью руки девичьи. И тогда ему становится так жарко… В первый миг ему отпрянуть охота, но жар этот не обжигающий, а такой, что постепенно приятным теплом отзывается по всему телу. Девушке так удивительны и необъяснимы его действия прямо сейчас… А ещё его руки холоднее её, оттого не греют совсем. Но она не отпрянула сразу, и не отталкивает прямо сейчас. Лишь вздрагивают пальцы девичьи, сжимаются крепче — сердце заходится в смятении от противоречий. Часто приятное всё же невыносимо… Озябшие руки сейчас нечувствительны, оттого девушка совсем не замечает, как в жесте ненамеренном задевает чужое колено. Итачи вдруг замолкает да стискивает зубы крепко-крепко: место, где прикоснулась Харуно, словно пламенеет под неумолимым натиском Аматерасу. Он задерживает дыхание, но при этом внимательно всматривается в девичье лицо. Сакура словно увлечена чем-то совсем потусторонним, ведь девичьи глаза в лунном свете кажутся неоправданно тёмными, совсем непроглядными. Нукенин сам рассмотреть не способен, но, он уверен, под туманной поволокой у неё непомерно большие зрачки… Из-за темноты — позже мелькает мысль. — Сакура? — и так внезапно, что едва ли не болезненно, девушку вытаскивают из зыбкого флёра полузабытья. Итачи щёлкает пальцами прям у её носа: — Харуно-сан, ты с нами? — Спасибо, в порядке, — бормочет она почти невпопад голосом чуть раздосадованным. В тот миг ей так не хотелось из воображения в реальность… — Ты замёрзла. — Нет, — она головой мотает, при этом намеренно учиховского взгляда укоризненного избегая, будто совсем ненамеренно. — А я не спрашиваю. У тебя губы дрожат. Гордость да предубеждение — едва ли не худшие ошибки, их цена иногда бывает слишком высока, а исправить становится поздно, — и чувствует куноичи, как плеч обнажённых касается нагретая чужим телом ткань. Искоса взгляд через плечо — ну конечно: знакомый узор, от которого перманентно дыхание перехватывает. — Убери. — на лице мужском недоумение, кажущиеся Сакуре таким неуместно-наигранным. — Что?.. — Учиха моргает. — Эту ношу с меня. Мне противно… — и снова встречает её непонимание? — да плащ свой! — Отчего тебе страшно? Ты боишься меня? — Итачи умышленно произносит последнюю фразу вкрадчиво-тихо, чуть приближаясь к девчонке в жесте, читающимся, как угроза. — Да, страшно. Но вовсе не от тебя. От собственных мыслей. Представляешь, так бывает! — и Харуно вздрагивает всем телом. Где-то под сердцем приятной тяжестью ноет странное чувство — ровно после осознания мысли, чей это плащ, чье тепло он хранит и радушно делится с ней. Противоречия, чувства, которые невозможно умом осознать. — Как это? Ты меня не боишься? — у Итачи лицо выглядит то ли растерянным, то ли озадаченным. — Бывает, что привыкаешь к постоянной угрозе, да и вообще, не сильно уж и пытался ты мне навредить, так что смысл? — она нахально смотрит ему прямо в глаза. — Ну, смыслы ты уж изволь искать для себя сама, но советом всё же воспользуйся. — Каким именно? — Подумай, — и в который раз Сакура слышит, как он насмешливо хмыкает в манере привычно-учиховской. Куноичи растерянна в своих ощущениях, но не потеряна в мыслях. Она чувствует, как нукенин напрягается, в готовности вот-вот подвестись со скамейки. — Стой. — вполне решительным жестом Харуно хватает Итачи за чёрный хвост волос. — Да? Но ты там поосторожнее, пожалуйста, — он кивает на волосы. — Я хочу кое-что проверить и в кое-чем убедиться. — Любопытно, … — не успевает он фразу окончить, как все мысли вытесняет горячее дыхание на собственных губах. Почти невесомое касание — но изнутри давит такая невыносимая тяжесть. Прикосновение вызывающе легкое, но отчего же сердце так сжимается тягостно, словно стальными оковами опутано? Секундой позже становится трудно дышать от прилива крови внезапного. Сакура уже давно отстранилась, но её холодные ладони будто всё ещё прожигают плечи. А потом она внезапно встаёт. — Ты прав… Мне холодно. Я пойду в дом. Когда девичий силуэт исчезает из поля зрения — Итачи отчёта не отдаёт, но пред глазами отчего-то до сих пор мутно. Сердце бьётся предательски часто, кровь шумит прямо в висках, а ступни словно примёрзли к земле, и она, стылая и голодная, всё никак не хочет отпускать нукенина, тянет к себе. Когда он наконец встаёт, внезапное головокружение заставляет в унизительно-жалобном жесте схватиться за скамью. Учиха выдыхает рвано — дверь в дом чуть приоткрыта, но Сакура его не ждёт ни у порога, ни в первой комнате. Присекать ей личное пространство ещё дальше да искать по всему дому Учиха счёл излишним.

***

Мутное утро играет в пепельно-серых тонах, словно пылью по безжизненной пустоши древних могил. Мрачно и тускло, погода противная злобно пытается в душу залезть. Но Сакура не желает в грёзах задерживаться ни на миг; она глаза распахивает широко-широко, думая лишь о том, как прекрасно просто быть, а шанс жить стоит хоть попытаться отбороть у судьбы… Она смотрит и вглядывается сквозь запотевшее стекло — и тогда открывается крохотная тайна, что этим утром привычную блёклость унылой поры режет в клочья белая изморозь. Лёгким порохом всего в один слой землю стылую прикрывает снег. Первый в этом году, пусть и несвоевременный. Распорошённый и хрупкий, сверкающий острыми продолговатыми льдинками по мёртвой, ещё несухой, траве, он наверняка сникнет к вечеру, оставив после лишь липкую слякоть и зыбкую пустоту на сердце, а девушка всё равно улыбается посветлевшей погоде да смене видов таких утомительно-скучных. Сакура движением осторожным и медленным, дабы доски дряхлые до противного скрипа не растревожить, отворяет окно. Воздух свежий и пронзительный, колючий, глубоко чистый, вначале на контрасте к душности привычно затхлой комнатушки горло обжигает, ведь девушка вдыхает так жадно, резко… Но после, чуть усмирев, свежесть дарит приятную хладность мысли, грудь словно живой силой полнит. Сакура пробует выдохнуть… И так непринуждённо скользит её собственный воздух на выдохе, легковесной дымкой рвётся наружу. Ей вдруг становится до невыносимого легко. Вдыхать до предела получается совсем без труда — будто на уровне рефлексов безусловных, каждый вдох глубокий, пьянящий, полнящий жизнелюбием и трепетом невесомым, едва различимым среди потока жизни и мыслей. Но Харуно сейчас себя чистым листом бумаги ощущает, оттого всё внеземное кажется таким понятным и близким… Хочется жить, и Сакура понимает, как ей быть. Ещё очень рано: утренняя туманность только-только оседает к настуженной за ночь почве, теряясь меж льдистого кружева. Харуно этого не видит, но чувствует: так должно быть, по заветам природы и жизни. Оттого девушка вдоль половиц скрипучих ступает их едва ли касаясь: крадётся, как истинная куноичи, почти порхает. Завесы чужой двери и не думают ей повиноваться в желаемо тихом смирении: они своим визгом так противно слух режут — Сакура жмурится. Привычный полумрак от плотно задёрнутых штор окутывает неразгаданными тайными, манит тёмным секретом чужой души, но… Харуно не ребёнок, оттого знает, что наивность да беспечность неоправданно дорого обходятся в этом суровом мире. Смаргивает лёгкое наваждение она не спеша, давая мыслям правильно расположиться да закрепиться на месте положенном прочно. Всё вновь становится очевидно ясно — она уже знает, как правильно, чувствует, как будет легче именно ей. Сакура думает о том, что, в конце концом, собственная жизнь — то единственное и самое ценное, чем всецело обладает она. Спёртый воздух в ноздри бьёт пылью и сырой древесной: девушка морщится невольно, ведь атмосфера эта ей чужа и до сих пор неприятна — ранее куноичи того и не замечала. Ещё один шаг — и Харуно собирается с мыслями. Скользят невесомо под хрупкой девичьей фигурой светлые постели: прежде, чем осторожно, чтобы не будить, рядом лечь, Сакура долго всматривается в лицо Учихи. Он привычно напряжён даже во сне, бледен и хмур, совсем не похож на Саске, а веки его нещадно дрожат. Под трепещущей тенью длинных ресниц — перманентная чернота глубокой усталости. На настуженное в нетеплой комнате одеяло кожа девичья откликается целой волною мурашек: неприятная дрожь хлынула так внезапно, что Харуно зубы стискивает. Отступает дрожь так же стремительно, как и охватила — куноичи поначалу даже не замечает того, ведь на очереди иные волнения. Движение заученно-рефлекторное: она кончиками пальцев придерживает чужие волосы, пока тёплыми губами касается его виска. И тогда ей кажется, что собственные губы горят — дальше она, чтобы проверить, украдкой касается их ладонью; нет, действительно показалось. Куноичи списывает фантомные ощущения на переизбыток чувств, ведь жара нет, дышит Итачи относительно ровно: Сакура сквозь всё ещё неразжатые зубы выпускает напряжение и крупицы воздуха. Получается натужно и тяжело, даже на вздох не похоже. Распрямляя обнажённые ноги, она невольно ступнёй касается чужого колена: угловатое, холодное, словно у мертвеца. Она взглядом мыльным мажет в мимолётной тревоге по Итачиному лицу: дышит… Просто замёрз? Переохлаждение пациента, очевидно, в план последний не входит, оттого Харуно принимает решение не задумываясь: по согнутым локтям мягко скользит тонкая ткань ночной рубашки, а девушка в следующий момент в движениях методичных обнимает лежащего рядом мужчину. Как и учили пособия в Академии, тело к телу — тепло быстро передаётся. Учиха сильно вздрагивает под девичьими руками несколько раз, дышать начинает чаще, а Сакура голову кладёт ему на плечо в жесте почти обречённом. Пальцы быстро терпнут-леденеют от учихиного холода, а тело собственное постепенно сковывает усталость да вялость предсонная. Где-то под ребрами снова так противно мутит острое, тягучее чувство. Харуно вязнет в этом всём вновь… Сакура в мыслях предполагает, что Итачи не спит уже какое-то время и просто делает видимость по привычке. Это предположение девушка упускает из виду и ближе прижимается к нему сбоку. Вновь её хорошенько потрясывает, когда она животом касается его бедра, а локоть упирается в сильно выпирающие ребра — и тогда едино правильное решение светом пронзительным загорается по ту сторону прикрытых век. Сакуре хочется жить… Сизые тени мажут по стенам, а по темным углам они особо глубоки: почти непроглядны. Солнце в фазе самой яркой бередит небесный простор, а в статично-вечных сумерках закрытой от света комнаты, лишь полыхают люто, словно мыши летучие, чужие жалости да мертвые надежды. Хочется взглянуть в новый день, чтобы почувствовать покой, относительную безопасность, ведь всякий кошмар имеет конец, но… Только тьмущая тьма, колючая тревога. Становится невыносимо. Сакура звучно выдыхает — и её дрожащий всхлип обжигает губы, в горле становится вязко и солéнно. В мыслях уже предвкушается волна неприятных ощущений, когда голые ступни коснутся скользкой настуженности деревянных досок — девушка внутренне ёжится. Она напрягается всем телом, резко подымается, но тут же опускается к всё ещё не нагретой постели. Словно ледяные оковы, за девичье запястье цепляются пальцы Учихи. — Не уходи… сейчас. Побудь со мной ещё… немного, — шепчет он хрипло, тяжёлых век так и не размежив. Сакура не отвечает, лишь тихо рядом ложится. Собственное тело кажется тяжёлым, неуклюжим и закоченелым, когда она, лёжа на боку, свою полусогнутую ногу кладёт на его. Итачи лежит прямо и неподвижно, а от его кожи всё ещё веет холодом — девушке по внутренней стороне бедра проходится колючая дрожь. Вновь мрачные параллели… Теперь Харуно и самой становится зябко: собственной теплоты критически не хватило. Истома, но не такая, что восхищённо ухает где-то под рёбрами, а тяжёлая, давящая, ползёт от зыбкого комка в горле, замирает на веках, и те, будто налились свинцом, тут же сдаются той силе — Сакура сонно закрывает глаза. Она его греет, делится своим теплом с тем, кто похоронил себя заживо — и перед тем, как сон окончательно уносит сознание, Харуно вспоминает: ей хочется жить…

***

Сакура поворачивается неохотно: холодная постель противно касается обнажённой кожи, всё ещё стылое одеяло змеей скользит к ногам. Девушка жмурит до болезненности заспанные глаза; она моргает пару раз, чтобы липкую влажность прогнать. Новый день солнце близит к самой высокой позиции, а у Харуно на душе вместе с трепетно-робкими лучами вдруг разливается необъяснимый покой. Невыносимое тяготы последних нескольких месяцев вдруг ощущаются чем-то до невообразимого далёким, почти эфемерным, словно сон. Лёгкая улыбка умиротворения скользит по девичьему лицу… Куноичи ещё какое-то время просто лежит, наполняя по-утреннему свободную голову мыслями светлыми, как вдруг какая-то потаённая тревога напоминает о себе дрожью колючей. И Сакуру осеняет: она не одна… Как зыбкое наваждение, подступает напоминание о смутном обрывистом сне; пронзительное, ядовитое напоминание о чувствах да ощущениях, что ей снились. У приоткрытого окна колючий ветер пыльными занавесками играет, а солнце тучи крадут — небо выглядит не менее пыльным, чем посеревшая ткань, некогда почти невесомая. Воздух сыростью пронизан — в преддверии дождя. Сакура ждёт…и дожидается: её раскрытой ладони касаются его пальцы. Кажется, Итачи пытается изобразить некое подобие нежности: поглаживает девичью ладонь, иногда чуть касаясь запястья. Харуно же чувствует лишь лёгкую прохладу, а через миг и вовсе руку отдёргивает: становится щекотно. Она не оборачивается, лишь в жесте то ли защиты, то ли отстранения, за плечи себя обнимает. Сакура отчётливо ощущает, как старый матрац чуть прогибается, как рядом зашевелился Учиха. Он приподымается на локте, хрипло выдыхает, и после с какой-то притаённой грустью произносит: — Спасибо за всё. Прощай, Харуно-сан, — она медлительно поворачивается в его сторону, когда её окликают; в касании едва осязаемом Итачи губы свои прижимает к её лбу, ласково поглаживая девушку по спутанным волосам. Она же отвечать на странное проявление ласки совсем не спешит, только смотрит взглядом долгим, пронзительным: у Итачи привычный каскад тёмных прядей, что на постое прячут лицо, за уши заправлен, оттого она без труда отмечает, что уголки глаз у мужчины приподняты чуть — наверное, он сдерживает улыбку. Тогда Сакура протягивает руку к его лицу, чтобы убедиться. Она большим пальцем в жесте лёгком мажет вдоль его губ, и понимает, что не ошиблась: чуть вздрогнули у самого края. Она смотрит на нукенина в снисходительном понимании, но лицо её застывает в выражении непримиримой решительности. Сакура глядит высоко, глаза её удивительно выразительны, и губы сжаты плотно настолько, что проступают доселе незаметные морщинки у носа. Становится совершенно ясно, что она готова к осуществлению своего решения, которое принято было абсолютно обдуманно — и в этот момент Итачи вдруг охватывает необъяснимая тоска. И он сам понимает, что такое это чувство глупое да непотребное, словно сожаления о пролитом молоке. Учиха отводит глаза в надежде на то, что время ещё способно что-то изменить. Когда ему снова доводится встретиться с изумрудным блеском чужих глаз, он вдруг смиряется и принимает очевидную, унизительную истину. Сейчас Сакура стоит меж последним рубежом и его жизнью; она стоит на пороге его комнаты, и чтобы одеться куноичи понадобится от силы пять минут. Но Итачи, словно во фрустрации прибывая, как-то обречённо кивает и прикрывает глаза. Охота поскорее прогнать из мыслей и воображения навязчивый образ нахальной куноичи с именем, пахнущем поздней весной. Дальше он чувствует, как его плечи накрывают девичьи ладони. Сакура чувственнее прижимается к нему, обнимает крепче. Итачи чувствует её горячее ровное дыхание на своей груди, а собственное же сбивчиво путается в коротких розовых волосах. Когда на следующем вздохе Учиха унизительно вздрагивает, он решает на какое-то время дыхание задержать. Оттого он не ощущает, как девушка своё лицо придвигает аккурат напротив его. Она почти невесомо касается его губ своими и быстро отстраняется — получается будто утешительно-прощальный жест. Нукенину совсем не хочется смотреть ей вслед, а ещё он чувствует, как вдоль ресниц скользит тяжёлая влага — потому глаз он так и не открывает. Ему остаётся лишь глубоко вдохнуть, чтобы подавить горький ком в горле. — Береги себя, и прощай, Учиха Итачи, — устоять не получается, и он всё же распахивает глаза, чтобы упиться-запомнить хрупкую красоту черт чужого лица, наконец обозначить название оттенка причудливого цвета волос. Но от силуэта Харуно остаётся лишь густой дым да горький запах травяного чая. Итачи ловит себя на сокрушительном сожалении во второй раз за пару минут: он так и не сказал Сакуре много слов, которых она вне всяких сомнений была так достойна. Он успокаивает себя тем, что есть люди более подходящие, от которых комплимент или похвала не будет априори звучать, как насмешка, и смелая девочка ещё обязательно услышит то, что заслужила своим усердным трудом.