Сакура цветёт к последнему морозу

Утром осенним, когда сущее всё едва проглядывается из-под поволоки тумана, мир кажется таким неприветливо-отчуждённым, будто совсем безразличным к бедам людским. У Сакуры пред широко распахнутыми глазами — узкая тропка и бледная мгла вдалеке, в руках — карта, выверенная в точности до метров, так что куноичи на неудобства сравнительно мелкие сетовать попросту стыдно. В сердце сладкой истомой теплится предвкушение встречи с дорогими людьми и домом родным — после долгой разлуки даже пыльные улицы спальных районов Конохи память негой солнечной наливает. Так отчаянно хочется спешить, но верх берёт разум. Мутная пелена нахально взор застилает; видимость неполная делает старые сосны удивительно похожими друг на друга, словно те — сёстры, а дороги размывает так, что даже выверенные сотнями путников тропы кажутся зыбкой топью. У первого же места-ориентира, относительно пригодного для привала, куноичи останавливается, дабы пору, до гадкого осадка на душе негодящуюся к поискам единого пути, переждать. От утренней дымки да воздуха сырого становится томно, спирает дыхание; туман словно сквозь своды крепости под названием «тело» прямо в голову просочился, а там он так самозабвенно, деспотично обволакивает рассудок да путает мысли. Обида жжёт в девичьей груди, ядом разносится с кровью по венам — оттого сердце заходится так горько, что Сакуре кажется, будто пекучие слёзы прямо сейчас брызнут из глаз, совсем самовольно.

(Менее часа назад)

— Харуно-Сан… Сакура, — будит её оклик, совсем не смягчённым обстоятельством, что девушка едва уснула менее часа назад. — М-м… Да? — спросонья она звучит хрипло и спутано, будто пьяная. — Ты свободна. Уходи. Ну? — и в довершение этим словам Итачи своими руками холодными вдруг встряхивает девушку за плечи. Озноб волной набегает аж до самих ладоней — ровно в тот миг всю дрёму словно ветром сдувает. — А мне и не нужно повторять дважды! — она огрызается так ядовито, что глаза её изумрудом блестят, как у ёкая. И носится Харуно из угла в угол крохотной комнаты, пока вещи спешно собирает, словно всё тот же злой дух… — Я обещаю больше не мешать твоей жизни, и так же то, что мы никогда не встретимся, а дорогу домой ты найдешь и без моей прямой помощи, — на последней фразе он ей в ладонь вкладывает сложенный вчетверо лист — Сакура же коротко кивает, и лицо её выглядит серьёзностью преисполненным: брови сдвинуты, губы сжаты так плотно, что до вполне заметных морщин возле носа; сейчас юная Харуно выглядит сильно старше своего истинного возраста, а Итачи, на неё всё ещё пристально глядя, не может не задуматься над этим. — Я думаю, ты и сама поняла, но дорога отсюда не так уж и опасна, как я заявлял ранее, так что на сопровождение надеяться не советую, — зачем-то вдруг прибавляет он, словно принимает куноичи за простую несмышленую девчонку. Но сама она этого и не замечает, ведь помыслы полны иным… И предвкушение скорого счастья дурманит: так было и будет всегда. — Весьма признательна! — на ходу выпалив, девушка даже не оборачивается. Силуэт её смазывается в клубах дыма запечатывающей техники — самый рациональный для шиноби способ вещи собирать; Учиха хмыкает, когда чувствует, как вздрагивают собственные губы. Шуршат свитки, а совсем измученная Сакура облегчённо выдыхает и замечает — в комнате она совершенно одна. За окном только рассвело… Вот так просто, без лишнего трепета, обязательств и неприятностей закончилась эта история? Пальцы дрожат мимовольно, а занять мысли предательски нечем… На уровне едва ли не обсессии, девушка привыкла всё свободное время проводить исключительно с пользой, перепроверять десятки раз, сверяться сама с собой да воображаемые ошибки выискивать в собственных действиях. Оттого и сейчас идея навязчивая в который раз осмотреть содержание сумки вытесняет остальные. И каково удивление Сакуры, когда она вдруг обнаруживает совершенно неучтённую вещь — небольшой стеклянный пузырёк… — Чёрт подери! — трепещет-крошится земля под каблуком юной куноичи, и Харуно, будто в агонии, под нос себе тараторя проклятия разные, так горячечно несётся в противоположную своему маршруту сторону. И сливаются по-утреннему блёклые виды в узоры монохромного калейдоскопа — Сакура бежит очень быстро… Когда она буквально влетает в дом, предварительно коротко порадовавшись, что дверь не заперта, торжества от собственной правоты испытать не выходит. Картина увиденная ничуть не удивляет, но пугает до дрожи. Итачи безвольно лежит на полу и, кажется, прибывает в состоянии бессознательном. Когда девушка подбегает к нему — тут же бросаясь проверять признаки жизни. Учиха судорожно хватает воздух, закатывает глаза… Мертвенно-бледный, руки ледяные. — Сакура… — хрипло зовёт он, цепляя девушку за плечи. Через миг его хватка ослабевает, и он заходится надрывистым кашлем, отхаркивая кровавые брызги. Напуганная, Сакура не уверена, что знает, как ей действовать: она только прикладывает свои руки, озарённые зелёным свечением, к его груди. Учиха едва дышит, но вдруг неожиданно цепко сжимает её запястье. — Умоляю, не дай мне умереть, — он едва ли не заклинает её в этой тихой просьбе, а девушка всё никак не понимает, зачем он так отчаянно хватается за жизнь, что важного он хочет сделать до конца недолгого, полного грязи и тяжб, пути нукенина? Она не перестаёт удивляться дивной потаённой силе этого, как оказалось, обычного человека. Той внутренней силе, которую невозможно измерять ни в запасе чакры, ни в мастерстве владения техниками, ни по любому другому параметру, которыми так привычно в Конохе исчисляют профпригодность и потенциальную "полезность" шиноби. От Итачи веет каким-то непостижимым могуществом даже прямо сейчас, когда он, ослабленный и бледный, корчится на полу у её ног. Всё мысли становятся абсолютно неважными, когда куноичи ощущает под собственной ладонью, что его сердце пропускает удар. Второй… Словно во сне, Сакура выполняет всё машинально: разворачивается его на спину и запрокидывает голову. Она в панике стягивает с него рубашку, путаясь в складах одежды, и крамольно припадает к его губам. Два вдоха… Теперь тридцать компрессий. Снова уста в уста она дарит ему свой спасительный воздух, затем прожимает грудную клетку — да так, что, кажется, рёбра хрустят. И так по кругу…столько, пока ей самой не начинает ощущаться, будто минула целая вечность и ещё несколько дней. Дальше она осторожно перекладывает его на кровать. Спустя неимоверное долгие три минуты Итачи вдруг сквозь тяжесть неимоверную открывает слипшиеся веки, и собственное тело чудится ему таким бренно-тяжелым, совершенно чужим, будто стынущем неустанно… И после становится жутко от мысли, что всё уже кончено, но… Он смотрит на свою спасительницу из-под прикрытых ресниц взглядом мутным: её губы дрожат в смятенной, но искренне тёплой улыбке. Сакура измучено осматривает его.: лицо ещё пуще осунулось, ресницы дрожат, а кожа кажется беднее, чем простыни, на которых он лежит. — Я должен с ним встретиться… Пусть он выплеснет свой гнев. Последний шаг… — в горячечном бреду Итачи часто лепечет всякую несусветицу, а Сакура понимает, но сейчас её сердце сжимает такая мучительная жалость, словно парализующий яд, болезненно обжигая внутри. Она в непотребном жесте утешения меж собственных горячих ладоней вкладывает чужую, дрожащую и блёклую, и сквозь меркнущую стремительно грустную улыбку молвит: — Лёгкие прослужат… Ещё какое-то время, не долго, но да, — девушка устало оседает на пол, коленями обнажёнными касаясь стылых шершавых досок, ладонь Учихи так и не выпуская из своих. — Я твой должник? — ей страшно видеть, как натужно шевелятся его сухие бледные губы в подобии привычной усмешки. — Не правда. Это просто мой долг, по Кодексу ирьёнина… Я уйду, прямо сейчас. Обещаю, — куноичи встаёт в движении резком, оттого царапины на коленях, сбитых о грубый пол, противно саднит. — Хочешь — уходи. Но ты больше не вернешься. — Знаю. Кстати… Какое-то время за тобой лучше бы, чтобы кто-то приглядел? — она поворачивается к нему и смотрит вопросительно: — Я пойду, прямо сейчас? — Стой. Можешь побыть ещё сутки, ты ведь хочешь? Правду, — от серьёзности его тона становится не по себе. — Да… — Сакура опускает глаза. — Да что с тобой не так? Я тебя никак не пойму… зачем? — он привстаёт. — Я… я не знаю. Я так запуталась! В мыслях, в чувствах. Почему-то ты вдруг стал небезразличен мне. Да, я несу ответственность за твою жизнь, как за пациента, но это совсем не то, — она склоняется к нему. — Я больше не твой пациент, ты выполнила свой договор, — замечает нукенин. — Мне важно, чтобы ты был в порядке. И да, да: у меня сердце кровью обливается, когда я вижу, как ты мучаешься. Ах, столько противоречий! Да я с ума сойду, черт подери! И всё из-за чёртовых Учих! — Итачи вдруг неожиданно (особенно для самого себя) приобнимает девушку. — Я ведь не раз делал тебе больно… — Я помню. И меня это цепляло, а переживаний становилось всё больше, — она больше не смотрит на него, а куда-то в стену, взглядом невидящим. — Прости. Ты угодила в ловушку, которую я невольно соорудил. Это обычная манипуляция. Я лишь хотел подчинить твою волю, а в итоге не учёл побочный эффект. У тебя нет и не может быть ко мне чувств, — Учиха горько усмехается, и Сакуру это возмущает. — Может, наконец уже перестанешь решать за других? — девушка смотрит пристально на него и приклоняется ближе, глаза её взволнованно блестят. — Нет… Ты не должна так себя вести, — он резко отстраняется. — Прости, я была на эмоциях… Столько всего произошло в короткое время. А ещё мне действительно стыдно за самую идиотскую ошибку, которую только можно вообразить! — она тихо всхлипывает и замолкает. Спустя долгую минуту тишины первым заговаривает Учиха: — Почему ты сейчас такая отрешённая, будто обижаешься? — он спрашивает в искренней заинтересованности, пусть и мотив этого жеста сокрыт надёжно за тенью того самого, приевшегося ей, ему же — въевшегося словно под саму кожу, образа напускного. — Это огорчение, Итачи-сан. Я не могу оставить тебя. Не могу понять, почему ты вызываешь в моей груди этот жгучий отклик… Мне больно, иногда я как будто горю изнутри! Такое знакомое чувство… Я этого больше не хочу, — и девушка взгляд опускает печально. В порыве сожаления мимолётного, Итачи вдруг хочется прижать её крепче, и в жесте ласковом, утешительном, гладить по нежно-розовым волосам. В тот момент ему становится по-настоящему смешно от глупой иронии всей этой комедии, и тогда побеждает какая-то злая жажда причинить боль. Он отстраняется и произносит: — Да что за юношеский сентиментализм, инфантильность, Сакура? Ты говоришь абсурдные вещи, будто никогда не видела жизни, не теряла близких, не осознавала ничтожности человека пред необъятной силой судьбы. Все люди слабые от природы, и, если этим слабостям потакать… — Сакуре кажется, будто нукенин посмеялся над ней, и в подтверждение тому он прямо сейчас пытается унизить её, пристыдить, снова уязвимой сделать. И секундою позже она осознаёт внезапно, почему Итачи это сказал; ответный удар ждать не заставляет: — Ты так зря сейчас растрачиваешь силы, прямо обидно... Я любила, и мне страшно от того, что я помню, как отзывались во мне эти чувства. Но я твёрдо намерена верность своим первым чувствам сохранить. А потом уж с ними разобраться. Идиотское стечение обстоятельств и слишком принуждённая обстановка — вот, что заставило меня сомневаться, и я смогу это преодолеть, — девушка ухмыляется самодовольно и ядовито. — Как знать… Понимаешь ли, детскую влюблённость, скорее даже мимолётную симпатию, нельзя вот так называть. Ты ошибаешься, и тогда ошибалась. Ты слишком юная, тебе не хватает мудрости, опыта, ты жизни почти и не видела толком. — Ты снова делаешь мне больно, вот прямо сейчас, и делаешь это абсолютно умышленно, — и Харуно в жесте неосознанно прикладывает свою руку туда, где у неё сердце трепещет: громко, быстро. — Почему тебя это в целом волнует? Ты вообще хочешь домой? — его лица Сакура не видит, но слышит отчётливо, как говорит он сквозь усмешку, будто тихо возмущаясь из-под тени сарказма её странному потоку мыслей. — Сейчас я хочу с тобой остаться…ещё на какое-то время. Потому что ты мне нужен… живым. Ты нужен Саске, соответственно, ты — моя последняя зацепка вернуть его, — умышленные паузы делают речь куноичи двусмысленной, требующей разгадки немедленной. Учиха к ней поворачивается и, прищурив глаза, пытается чувства её так пристально изучить, словно девушку эту видит впервые. У Сакуры губы сжаты и руки скрещены на груди — сама неприступность! — нукенин всё старается внимательнее вглядеться в черты чужого лица. Куноичи вдруг хмыкает и глаза прикрывает ехидно: — Что, глаза подводят? — Зачем ты поступаешь так? — Итачи отстараняется от неё на дистанцию такую, что взгляд его недоуменно-растерянный перестаёт так постыдно бросаться в глаза. — У меня появился шанс, и я хочу им воспользоваться. Я должна послужить Конохе, должна помочь Саске, хоть косвенно и так неоднозначно, потому должна помочь тебе, — она отвечает так просто, разговору столь странному придавая обыденности, когда пожимает плечами как-то совсем уж безразлично. — Что и кому ты должна, Сакура? Да в этом мире вообще никто никому ничего не должен, пойми наконец. Ты не всегда куноичи, прежде всего, ты — Харуно Сакура, — теперь уж девушке становится забавно от суждений о правильности от заядлого преступника и убийцы. — Я делаю это для себя, никто меня не принуждает. Я не нуждаюсь в советах полуживых нукенинов, в добавок со странным мотивом оттянуть неизбежное, — до нахального спокойная, она вызывает раздражение. И Учиха молчит... Харуно быстро скрывается из виду, а потом Итачи уходит на долгие два часа. Сакура победила, но триумф не опьяняет. И вдруг вместо хмелящего счастья ударяет осознание: она никогда не врала себе, и всегда была искренней, оттого затеянная ею же игра всякий смысл теряет. И грянул гром, настоящим ливнем разразилось небо.

***

По его возвращению юная куноичи, в тот миг выглядящая такой уязвимой и хрупкой, вдруг припадает к нукенину в объятиях столь крепких, будто все рёбра грозясь ему переломать. Непонимание сковывает его жесты и мысли. Сакуре отчаянно хочется чем-то проявиться, ощутить что-то другое. Но… ни касания кожа к коже почти по-интимному тесные, ни спесь её, такая лихорадочно-неясная, согреться не позволяют. Символизм осени, промозглая погода да предсмертной агонии природы гнилостный запах, словно в душу ворвались, нахально вгрызаясь под кожу, зарываясь всё глубже — так холодно, что плечи трепещут под дрожью недоброй; в тоске необъяснимой горло сводит до всхлипа. Учиха взаимным проявлением не спешит откликаться — словно каменное изваяние перманентного безразличия, скуки и отстранённости какого-то древнего бога, непоколебимый и будто почти не живой, он даже дыханием собственным бреннящую тишину нарушить не смеет. Где-то непреодолимо далеко, за окном, что над кроватью, всё сущее боязливо трепещет под неумолимостью свирепой дождя. Ветви гнутся-дрожат, оголяясь в стремительности до уродливых прутьев, что, как когтистая лапа чудовища, тянутся к стеклу запотевшему, по древесине рамы злобно скребут — ну точь-в-точь, словно в неистовстве зверином рвутся внутрь, к теплу и тусклому свету. Сырой и продолжающий остывать, неосознанно, в глупой иронии близящийся к ледяному безразличию, внешний мир одичал в своём стремлении предотвратить неизбежное. Так абсурдно наблюдать за этим безумием отчаяния, думается Сакуре, ведь здесь, меж складок светлых, пахнущих еловым, постелей, ещё затерялось последнее тепло минувшего лета; девушка озябшие ладони кутает в смольной глади Учихиных волос, а те равнодушно стекают меж пальцев. Неосознанная жажда согреться: в мимолётном касании Харуно, как ласковый котёнок, щекой и носом холодным трётся о чужую шею, опускается чуть ниже к ключицам. Учиха нежным ласкам не подставляется, лишь, словно не нарочито, губами задевает розовую макушку этой по-нахальному светлодухой девчонки, но отстраняется так же стремительно, как и коснулся. Сакура льнёт ближе — и вдруг хватается за его плечи почти ошалело, так, как утопающий за возможность спастись. В ответ Итачи лишь хмыкает в интонации неопределяемой, во взгляде его вдруг что-то меняется, и в следующий миг он девушку отстраняет, пусть и осторожно, но вовсе не нежно. Ей становится холодно до того, что она почти унижается до умоляющей интонации: — Послушай… Если ты дашь мне больше времени… Нет, этого будет не совсем достаточно, но за остальное я смогу решить сама. Так что неважно, важно лишь твоё согласие: я смогу тебя вылечить, возможно, полностью! — и так восторженно звучит юная Харуно… Итачи этот момент упускает, только в каком-то печальном смирении веки смежает, а затем он из-под густо-чёрных ресниц смотрит на Сакуру так снисходительно, будто его терзает нечто совсем уж неотвратимое, подобно року судьбы от длани Господней, а непонятливая девчушка лишь тяжести прибавляет к этому бремени. — Ты ведь понимаешь, что, если ты останешься — придётся отказаться от всего, что тебе дорого, от своего светлого будущего, что прочит для тебя Коноха, — он только в жесте, напоминающем благосклонность, губы плотно сжимает и подбородок чуть приподымает, глаза же его по-прежнему в лёгком прищуре. — Я не уверена, что чётко вижу своё будущее, — она холодно чеканит каждое слово, взглядом отрешённо скользит вдоль паутиной обвитого потолка. — Ну, даже если и так, ты готова провести остаток своей гадкой, недолгой жизни в бесконечных бегах? Ты разве способна понять в полной мере, что значит быть нукенином? — Итачи приклоняется к Сакуре так, что эту близость вполне можно назвать таимной. — Разве я говорила, что хочу остаться навсегда? Я вообще не знаю, чего хочу, — произносит тихо тоном насмешливым; затем — опускает глаза, кажется, пристыженно. — Ну и глупая, — дыханием жарким обдаёт её ухо. — Опять ты сам себе противоречишь и из-за своих психических проблем срываешься на мне? Зачем? Я ведь даже не ответила… — Сакуре становится горько почти до невыносимого; ещё всего одна капля колючей обиды — и пыльным поддёрнутую изумрудную гладь опалят слёзы. — Потому что правильный ответ очевиден! — с шёпота, что ещё парой секунд ранее ощущался довольно откровенным, Учиха вдруг едва ли не срывается на крик — и в тот момент он ощущает так отчётливо, почти навязчиво, как собственное сердце сжимается мучительно, а после лихорадочным набатом заходится. Потому что пусть и уму видится всё таким предсказуемым, фатальным — до абсурда! — но чувства же осязают эту простую истину такой едкой и несправедливой. Едва ли не впервые за жизнь, Итачи ощущает себя отпетым эгоистом, и естество его совсем не хочет противиться тем мерзким соблазнам; напротив: мысли эти приторной патокой обволакивают, грозясь собой затопить весь здравый рассудок. Нукенину, наверное, за жизнь впервые, так отчаянно хочется человеческого тепла. Ничего такого неисполнимого и вычурного, просто быть нужным кому-то, быть понятым и прощенным. Тогда уже и смерть совершенно честно не пугает, только напоминает о том единственном, неотъемлемом праве, что каждому дано от рождения. О покое Учихе оставалось лишь мечтать в грёзах самых отчаянно-лихорадочных, но рядом с этой хрупкой куноичи с диковинным именем, пусть и звучит ужасно слащаво да глупо, нелепое и эгоцентричное кажется вполне осязаемым, нормальным. А ещё Итачи наконец признаёт сам перед собой, что Сакура девушка довольно привлекательная: скорее не внешне, но вот в её личностных качествах есть что-то совершенно особенное; она словно каждому готова вызов бросить дерзко: всему миру, своей судьбе. Девочка без родового имени да истории стала лучшей ученицей великой саннина, что силой владеет абсолютно сокрушительной, но предпочитает жизни спасать. Итачи чувствует себя маленьким мальчиком, что в детской наивности так хотел навсегда сберечь красоту цветущей ветви в хрустальной вазе, чтобы та каждое утро цвела у окна лишь ради него, — а по итогу прекрасное сгубил, под алые лучи заката наблюдая, как в увядании медленном, неотвратимом, скорбно чахло да опадало нежно-розовое лепестьё.

***

— Почему в Конохе тебя принимают за безумца, слепо жаждущего крови? Я ведь вижу, что ты не такой, как о тебе говорили, хоть я всё ещё и не понимаю твоих тайн. Однако, я с уверенностью могу сказать, что они есть! — Сакура решительна и внезапно проницательна, и это…так ни к месту сейчас. — А почему Наруто с детства гнобил каждый пьяница подзаборный, увидев его впервые? Почему Хокаге, защитник народа и спаситель всех нуждающихся, это допустил? А как реагировало общество на то, что взрослые люди издеваются над ребёнком? — в ответ ей лишь насмешливый тон да сухой факт, бьющий хлёстко и прямо в цель. — Хочешь сказать, в жизни нукенина есть и преимущества? Ты просто всегда был социопатом, ещё и пессимистом, потому тебе и было так просто отказаться от всего, что наполняет жизнь нормального человека, — и она смотрит чуть ли не с вызовом, да при этом так демонстративно спокойствие сохраняя. — Люди жестокие и глупые — в основной массе, приносят страдания друг другу, развязывают войны. Мне спокойно от мысли, что меня с социумом больше не связывает ничего, — Итачи устало веки смежает да выдыхает тихо. — Ты, вроде, не такой уж до безумия беспощадный убийца-злодей, я тебя раскусила, — и на слове последнем она ухмыляется торжествующе. — А ты — не так проста и наивна, как хочешь казаться? — это звучит, как вопрос, но Учиха не спрашивает: он утверждает, при этом пытается зацепить. — Тебе никогда не хотелось начать всё сначала? — Сакура вдруг совсем серьёзной делается, вопрошание это странное произнося почти шёпотом, словно самую сокровенную тайну. — Я не поставлю мимолётное, совсем легкомысленное и бесперспективное желание, выше цели, ради которой живу половину проведённого на этой земле времени. Эта цель — оно того стоит, понимаешь? Любой жертвы… Я уже приносил ей и большее, так что сейчас передо мной выбор, где по одну сторону такая мелочь несущественная, простая человеческая слабость, а по другую — то, что до сих пор держит меня среди живых, то, ради чего, черт подери, я похитил тебя и был готов сломать твою жизнь! — кажется, нукенин в любой момент готов сорваться на крик. — Тебе вот никогда не хотелось наконец перестать зависеть от мнения и одобрения окружающих? Признайся, ты просто хочешь почувствовать себя нужной, потому и крутишься вокруг меня, как глупый мотылёк у огня. Ты делаешь вид, что сильная, что тебе безразлично, но на деле ты просто пытаешься компенсировать досадную неудачу из прошлого. Ты всё ещё живёшь в прошлом, и это — верный путь в никуда. Воспоминания и сантименты делают тебя слабой, и мне противно от этой твоей неоправданной слабости. — Давай, расскажи мне о том, как жалко выглядят люди, что живут прошлым! Я верю себе и своему рассудку: ты в бреду зовёшь своего младшего брата, просишь меня о нём рассказать! А ещё, ты почти согласился со мной, ха, — Харуно же сдерживать себя не привыкла, оттого голос её звучит на нотах высоких, что пронзительностью своей слух режут чуть менее их суть. — Ты не понимаешь, о чём говоришь, глупая девчонка, что ходит по лезвию куная, — лицо его сокрыто густой тенью вечернего полумрака и длинной чёлкой, но девушка чувствует: говорит он зло, почти что сквозь зубы. — Снова идиотские метафоры, за которыми ты обречённо скрываешь суть? Ты постоянно меняешь тему и пытаешься меня отвлечь. Но, как ты и сам уже заметить успел, я не дура, — кажется, однажды почувствовав превосходство в этой странной игре, куноичи совсем страх потеряла. — Ты слишком много себе позволяешь, — тогда он взгляд подымает, и Сакура видит: его глаза горят злым, красным огнём Шарингана. — Ну так убей меня, Учиха, — она прикусывает губу до отрезвляющей боли да крови, и умолкает. Страх её не сковал, как ранее бывало, но сердце вдруг стало удивительно звонко стучать. Ожидание действий, слов, хоть вздоха…томительно и зыбко касается плеч. — Я умру, и меня сожгут, а потом этот прах похоронят вместе со всеми моими чувствами, мыслями и тайнами. Ты, как и остальные, ничего не узнаешь, — вдруг выдаёт он в до абсурда картинном безразличии. Его интонация — сущий холод в задумчивой туманности речей поэта, словно не о смерти речь ведёт, а лишь вслух читает поэму. Сакура не желает в следующий миг прочесть такое омерзительное ей безразличие к жизни. Она вдыхает глубоко, до тяжелой полноты в груди, и взгляд её мечется вдоль мутных потёков по ту сторону окна. Листья жухлые шелестят возмутительно громко, ветру поддакивая, словно назло пытаясь слова важные поглотить. А природа, умирающая и апатичная, в презрительном бесчувствии всё ещё удивительно прекрасна. — Это страшные слова, это мысли обречённого, которыми так просто не делятся с другими. И ты пытаешься мною манипулировать, а я этого не позволю. Ты исчерпал свои ресурсы слишком рано, Итачи, — Учиха сейчас стоит против окна, но Сакура же в отрешённости картинной глядит на виды блёклые, расплывчатые, что расстилаются по ту сторону от его плеч. — Я не стану тебя умолять. Я уже предложила свою помощь, и на выбор твой влиять не собираюсь. Тебе уже не помочь, — она напряжённую спину держит прямо, руки опускает вдоль тела — и в этот момент в её хрупком облике вдруг читается стоицизм такой очевидный, что желанием единым, изначальным и неосознанным, было немедленно же пред ней преклониться. — Сакура…у меня ведь ничего не осталось, — и он, голову склонив, медленно на колени оседает. Тяжёлые громадные тени от согнутой фигуры в плаще пляшут вдоль половиц; чёрно-красной обряды полы мажут по грязному полу — Итачи протягивает руки. Когда его холодные дрожащие пальцы вцепляются в ноги Сакуры с необъяснимо горькой мукой, девушка понимает, что всё это время она стояла так близко, что её дыхание горячее щекотало Учихины шею и губы. В порыве неосознанно хочется обнять в ответ, но Харуно произносит: — Я не могу заставить себя сочувствовать. Но мне жаль… — она истомлённо переводит дыхание, и тогда Учиха лицом утыкается в девичьи колени. Меланхоличная сцена с опаснейшим нукенином Конохи кажется лихорадочным сном — сама того не осознавая, Сакура позволяет себе кончиками пальцев коснуться чужих волос. Учиха едва заметно содрогается несколько раз, а куноичи ловит себя на мысли, что и сама не заметила, как собственные руки в кроткой ласке начали скользить по смольным прядям Учихиных волос, а под опущенными ресницами собралась жгучая влага. — Во всяком случае, мы оба всё ещё здесь, — ей самой удивительно, как после всего сказанного и прочувствованного, шепот её звучит так успокаивающе-нежно, а голос едва ли не вздрогнул. Она закрывает глаза, пытается наваждение сморгнуть вместе со слезами непрошеными. Секундою позже становится слышно отчётливо, как Итачи подымается: жалобно всхлипывают половицы, шуршит складками плотная ткань. Сердце девичье вдруг замирает то ли сладко, то ли от горечи щемящей, когда губы Сакуры накрывают чужие. Она отстраняется почти сразу и с отчаянием в ладонях прячет лицо. На устах замерло чужое тепло, а Харуно в пустой стылой комнате вновь остаётся одна, в полном смятении. В тот момент она ощущает себя до крайности лишней.

***

При следующей встрече, что ждать долго себя не заставляет, Сакура голосом строгим, словно у Цунадэ-шишо, объявляет: — Я уйду через двое суток. А ещё вот подробный рецепт: любой ирьёнин сделает необходимое лекарство по нему, просто дайте ему инструкцию… — девушка протягивает сложенный вдвое листок; видно, что тот наскоро, оттого неровно, вырван из блокнота. — Благодарю. Но мне хватит твоего труда. Сакура, — Итачи вручённую бумажку принимает, а затем легкомысленно сминает в ладони, будто не труд нескольких месяцев, а календарный лист ушедшего месяца… — Ты… Знаешь, что проиграешь? — после действия демонстративного вопрос вполне закономерный; в неком разочаровании Сакура поглядывает то на смятую бумажку, то на Учихины руки. — Это — неравный бой, — словами простыми, но не без излюбленного им скрытого смысла, отвечает нукенин. — С кем? Ты ведь не про Саске говоришь… — ей хочется во всей своей проницательности да настырности вглядеться в чужие глаза, чтобы ответ там разглядеть раньше, чем Учиха успеет соврать, но, кажется, в этот раз самообладания да смелости не хватает. Сакуру вдруг ужас охватывает едва ли не космического масштаба. — С судьбой. Я обязан заплатить. Двойной ценой, — Харуно злобно дрожит от напускного пафоса и тотальной отстранённости интонации, с которой произнесены эти фаталистические слова. — Чужая душа — потёмки. Помни, Сакура, и не заблудись, — Итачи ей улыбается грустно, и в тот момент девушке кажется, что за такие издевательства, коих хлебнула сполна, она Учиху скоро сама до смерти забьёт. От этой мысли ей становится даже забавно — наверное, он против такой помощи даже и не был бы. — О, так мы эрудицией меряемся? — зло огрызается куноичи. — Если тебе так угодно… — «Душа чужая — будто тёмный лес», — Так молвят. «Неправда! — закричу всерьёз, — Плевать в неё — тяжёлый, страшный грех. Душа чужая — немое море слёз!» — ей так кстати вспоминаются строки романа, когда-то так захватывающего дух своей сентиментальностью. Сакура не сильна в декламации, да и не старается собою блеснуть: она просто доносит суть, и стих красиво акцентирует внимание на необходимом. А ещё ей действительно охота Учиху, возомнившего себя как минимум светилом философии, на место поставить, хоть временно. — Красивая поэзия, жаль, не твоя, — словно в попытке уличить, произносит он — девушке вдруг становится смешно от того, что пара строк с простыми словами действительно зацепили нукенина S-класса: она демонстративно короткий смешок издаёт. — Я просто цитирую. Ты не замечаешь многое, не ценишь то, что имеешь, а потом сожалеешь, — она пожимает плечами. — На коротком пути приходится многое упускать из виду, иначе не успеешь. — Короткий путь, длинною в жизнь… Ты не прав, — Харуно брови хмурит картинно да к подтверждению своих слов головой мотает в отрицательном жесте. — А мне плевать на твоё мнение, — Итачи ухмыляется как-то недобро, смотрит на неё исподлобья мрачно. — Это неправда. А я имею право быть собой, — Харуно упорно противостоит его попыткам страху нагнать, держит себя уверенно и стойко. Блестят её глаза первой зеленью самой холодной весны, и в этот момент Сакура выглядит по-настоящему восхищающей. Учихе сейчас зазорно признаться себе, но почему-то с настырной девчонкой откровением последним охота поделиться. — Это невыносимо… — тихо признаётся он — и выдыхает в бесконечно-усталом вздохе. — Мне жаль, — и Сакура вполне чётко понимает, что речь не о её дерзких словах. Сожаление вслух срывается с её губ случайно, но ей действительно жаль, что всё происходит именно так. — Я не хочу терпеть жалость — вот тебе ещё одна из множества причин. Потому, прошу тебя, перестань вести себя так, — он правда просит, не иронизирует; просит так, словно без удовлетворяющего его ответа прямо сейчас с обрыва бросится. Сакура понимает: так звучит настоящая речь сломленного человека, и напоминать ему об этом снова и снова — сродни садистскому развлечению мерзавца-злодея. — А я и не навязываюсь, — в попытке пресечь эту глупую драму у самой экспозиции, серьёзно и даже грубо отвечает-отрезает она. — Зачем тогда так настойчиво пытаешь быть полезной, хорошей? У тебя что, комплексы? — А что, если да? Что, если я ненормальная? Мне просто жизненно необходимо узнать правду… — почему-то спорные навыки актёрского мастерства Сакуры не вызывают у нукенина ни насмешки, ни отвращения, и отвечает он вполне всерьёз: — Сожалею, но многого тебе знать совершенно нельзя, потому головоломка так и останется без деталей. — Я понимала, что ты мне не ответишь, но стоило попробовать. Если есть шанс, то всегда лучше попробовать и пожалеть о последствиях, чем потом жалеть о том, что даже не попробовал, а ведь могло получиться, — она в забавном жесте руки разводит, в тот момент она выглядит такой наивной… — Ты умница, Сакура, но этого так недостаточно, чтобы выжить. Ты ведь понимаешь, в какое время ты живёшь? — Конечно… — возмущённо бормочет куноичи. — А кто главный враг? — Итачи щурит глаза и сводит брови. — Враг? Тот, кто больше всего боли причинил… Акацки, я считаю, достаточно заставили нас страдать, — в правдивой задумчивости Харуно по привычке прикусывает губу. — Первое — правильно, второе — нет. Подумай лучше. Почему так происходит? Почему такая организация существует, и одна ли она? Ответь себе, сколько тебе лет, и сколько жизней отнятых уже на твоём счету? Так почему так происходит, Сакура? — слова эти звучат пугающе, будто прямая угроза, и это было бы логичным, если бы Итачи не выучил досконально, что так эту девушку уже не запугать. — Жизнь несправедлива. Или они меня — или я их, — её злит непонимание мотива этой странной, взявшейся совсем из неоткуда, беседы. — И?.. — спрашивает нукенин уветливо. — Не знаю я дальше! Чего прицепился? — у Харуно глаза вспыхивает в чувствах, близких к праведному гневу! — Хм. А твой друг, которого вы все считали недалёким, кажется, догадался. Смотри в корень, юная наёмная убийца Скрытого Листа, Сакура! — как злобное предвещание мифических колдунов звучит его мнимое предостережение. — А что я могу изменить? Зачем ты мне сейчас об этом всём говоришь? — неосознанно Сакура руки в кулаки сжимает, ведь эклектическая смесь противоречивых чувств заставляет кипеть изнутри. — Сама — ничего. Объединившись с единомышленниками — вполне реально. Главное — понять суть, осознать. — Я слышала, говорят, что даже одна свечка может победить тьму, — ей не хочется уступать в остроумии. — Локально… Да. Но этой самой свечке лишь собственными усилиями даже площадь не осветить. Будь рациональна, — Итачи почти касается двумя пальцами её лба, но Сакура зло перехватывает руку. — Поосторожнее с касаниями: кажется, я ни разу не произносила согласия! — Мне нравится твой ядовитый характер. Ты не такая живая, почти совсем не испорченная… — он другой ладонью накрывает её руку, сжимающую крепко не в шутку его собственную. — Ты не знаешь обо мне и сотой части, нукенин, — озлобленно шепчет она сквозь зубы. — У сакуры есть шипы? Ха… Слишком просто тебя вывести на эмоции. Это мешает по жизни. Но, знаешь, мне так приятно за этим наблюдать. — Что, и даже ни разу не хотелось ночью свернуть мне шею? — ухмыляется девушка; и вновь она выдаёт непредсказуемый бред — Итачи близок к тому, чтобы напоказ выставить своё очарование, но гораздо сильнее ему хочется добиться власти над ситуацией и подчинения. — Свернуть — никогда. Но… — и он приклоняется чуть ближе дозволенного, дыханием обжигая чуткую кожу на её шее. — Такая честная, открытая, но ещё не цветёшь. Я думаю, однажды время придёт… Ты не теряй себя. Сакура. — Ты говоришь противоречивые вещи. Ещё сутки назад ты едва ли не отпинал меня за желание помочь. Да пошёл ты к черту, придурок! — её хорошенькое лицо зло искажается. — Ха, но я же тебе не товарищ, в конце концов, а нукенин, — Учиха по-прежнему невозмутим, видимо, в попытке разозлить её ещё пуще: вывести на чистые, оголённые эмоции, а тогда уж будет несложно сломить. — Как оказалось, не такой уж и страшный, — Сакуре хватает наблюдательности, чтобы быстро заметить манипуляцию и контратаковать. — Тебе просто повезло. Не будь наивна. — Странный ты человек, Итачи… Учиха, — ей почти удаётся унять свою горячность, но каждое слово обдумывать девушка ещё неспособна. — Благодарю, — мужчина вдруг совсем меняется в лице. — Что? — Харуно недоумевает таким необъяснимым переменам совсем искренне. — Слово. — Итачи прячет лицо за волосами, голову наклонив, и оборачивается спешно. — Это звучит...странно? — А ты после всего считаешь меня человеком? Вот, что действительно странно.