More than love

'Cause i know this love seems real, but i don't know how to feel...

      — Останься.       Думал ли когда-нибудь Льюис, сколько смысла приобретёт это слово спустя годы после того, как он сказал его простым и ненавязчивыми, немного игривым тоном, полулёжа на старом диванчике в неизвестном месте где-то около «младшей» трассы и выжидающе глядя на Себастьяна, которому уже пора было идти домой? Вряд ли. Они были юны, когда сказать это не означало осмелиться.       Себ многому научил Льюиса тогда: как относиться к себе и окружающим, к этому миру. При этом он не дал ни одного совета, который обозначил бы, как совет, ни проронил ни одной глубокомысленной цитаты о жизни; он всего лишь болтал с ним и параллельно что-то делал, и мимо Хэмилтона не прошла ни одна мелочь.       Прошли годы, немец так и не стал медийной личностью, в отличие от Льюиса, который взял их общий жизненный опыт и обратил его в призывы действовать во благо. В общем, во всё то, что он делает и говорит сейчас. Но мысленно он благодарит за это именно Себа, и никак не реже, чем раньше.       И Себ следует за ним и так даёт понять, что он делает всё правильно.       — Останься, — говорит Хэмилтон в беззаботном прошлом, и губы Феттеля трогает смущённая улыбка, и вместо «мне пора» он оставляет отзывающееся волнительным эхом прикосновение тёплой ладони на плече друга и поцелуй на его макушке. Он уходит, но Льюиса это не расстраивает. Потому что он, несмотря на беспрепятственное стремление получить всё с самого детства, в тот момент довольствовался лёгкими касаниями, которые тонкими волнами во всех измерениях и частотах расплывались по всему телу и вокруг него, переплетаясь в волосах, между пальцев, напоминая о всех контактах разом, и создавая ощущение присутствия, настоящего, живого тепла.       Потому что так Льюис описывал любовь в своём неизвестном дневнике, который никогда не станет книгой.       Потому что он ещё не сомневался, вернётся ли он.       Себастьян ещё совсем молодой, взрывной и нетерпеливый, и в следующий раз, когда Льюис кричит ему уже вслед «останься!» — он уходит, не дав британцу объяснить, почему вдруг они так крепко обнимались с Нико.       Но Себ независимо от возраста мягок, и он сам хочет остаться, поэтому возвращается. Находит Льюиса в тихом уголке, ложится рядом с ним, закрывает лицо руками и прижимается к нему, уходя ото всех в объятия человека, на которого он должен был держать обиду, но не смог выдержать и дня.       Среди беспокойных мыслей Хэмилтона проносится одна искромётная: с Нико он говорит слишком много; с Себастьяном всё понятно без слов.       Тогда в одном вдохе и двух жестах парень смог выразить страх потерять и желание остаться.       — Останься, — говорит Себ сотни раз, но через пару лет это особенно важно: Льюис, оказывается, не может разделять соперничество и отношения, трассу и пространство за её пределами. Феттель хочет помочь ему, но видит, что британца гложет не только навязанная им самим борьба.       Хэмилтона всю жизнь преследуют немцы. И в тот момент оба сказали ему остаться.       Он сделал неправильный выбор, но Себастьян не настаивал. Он промолчал. Он, правда, не был молчаливым, в отличие от Кими (с ним они, кстати, очень даже часто болтали, но тишина была важнее; возможно, Райкконен был тем самым безмолвным жизненным учителем для Феттеля, каким и до сих пор остаётся), но его беззвучные вздохи и чистый взгляд значили больше любых речей.       Это был первый и последний раз, когда это слово почти сорвалось с его губ, но он сам отказался от этого.       — Останься, — позже говорит Льюис с горечью, понимая свою ошибку. Себ медленно оборачивается, проникновенно смотрит и остаётся. Даёт понять, что никакой ошибки не было, и Льюис готов плакать, не зная, чем заслужил прощение от этого человека.       Ещё несколько обид и недоразумений, на гонке, до или после её — «останься» неизменно, как засевшая в голове любимая песня, звучит в их жизни.

***

      Феттель устал. Он хочет покоя и гармонии, и всё так и было, было хорошо до момента, пока в паддоке не произошло слишком много изменений. Он был бы рад и здесь принять урок от Кими и отнестись к гонкам, как к хобби, но он не может. Научиться чему-то от друга — одно, изменить душу — совершенно другое. Он хочет и готов бороться дальше, но его мечтам подрезают крылья. Себастьян всё так же знает, что его поддерживают многие люди — семья, друзья, армия фанатов — и ему правда становится лучше от этого факта, но…       Но только один человек во всём паддоке (а может и мире) по-настоящему всё знает.       — Останься, — говорит он Льюису в конце их короткой встречи после гонки, оценённой как «вполне удовлетворительно», в только начавшемся сезоне. Британец в своей голове формулирует предложение как «ты можешь не просить меня об этом», но не говорит вслух, а просто улыбается и опускается на тёмный ковровый пол. Себастьян понимает всё до единого слова и как когда-то (всегда) укладывается ему под бок, прячется в безопасности своих ладоней и крепких рук Льюиса, размеренно дышит. Хэмилтон же с отличительной уверенностью расценивает это как благодарность.       Но Себ на этот раз не считает лишним еле слышным, будто осторожничая, шёпотом уточнить:       — Я люблю тебя.       Льюис кивает и трётся щекой о мягкие волосы парня, который лёг у него на плече, который доверил ему всё 15 лет назад и пронёс это всё до сих пор, как бесценное сокровище. Это всё? Любовь. Она, молчаливая и тайная — бесценное сокровище.       Себ точно знает, что Льюис ответил «я тебя тоже» и, наконец, отнял руки от лица и прильнул к другу со всей нежностью, которую только мог выразить, и свободно раскинул руки: одну поперёк его груди, а другую он подсунул под его плечо. Британец чуть повернул голову, и так Себастьян смог достать до его щеки и прядей волос, выбившихся из косичек. Похоже, Льюис и Себ так же были крепко и неразрывно сплетены.       — Лью…       Они улыбнулись друг другу так, как никому.       Они стали взрослее, но ничего не изменилось.       — Останься, — шепчет Льюис, имея в виду что-то более глобальное, чем то местечко, где они именно сейчас, в эту секунду лежат, как одна душа, как одно единое чувство, сотканное из тысяч других, прожитых и ещё предстоящих.

... cause all my life i felt this way, but i could never find the words to say

stay.