От боли до любви

Запах перегара и сигарет плотным комом царапает горло. Стараюсь хоть чуточку повернуть голову, чтобы вдохнуть более чистый воздух, но зажатый в цепких пальцах ворот футболки и намотанные на руку матери волосы не дают свободы. На груди, руках и ногах наливаются пятна синяков, она никогда не бьет по лицу. От удушья, дурного запаха, обиды и боли глаза предательски пощипывают, и я чувствую, как скапливается в их уголках влага, грозя пролиться слезами. Я знаю, что мать ненавидит мой плач, поэтому быстро и часто сглатываю, стараюсь дышать ртом. В лицо летит слюна, пропитанная дешевым вином и табаком, плевки противными теплыми слизнями ползут по лицу. Уши, уставшие от визга разъяренной матери, неприятно ноют, но не слышать я не могу. - Ты! Во всем виновата ты! Сука! Мразь! Я ненавижу тебя! Знала бы, как ты бесполезна, ни за что бы не рожала! Тварь! Мой милый Слава, он все равно ушел. Бросил меня! Слышишь? Ты виновата! Ты! Ты! Ты! Оставил меня с тобой! Одну! А зачем мне ты? Ты должна была заставить его остаться! Но он ушел! А я любила его! Это ты сломала мне жизнь! Ненавижу! Ненавижу! Сволочь! Ты за все заплатишь! Мертвая хватка рук матери слабеет, и легкие судорожно втягивают такой необходимый кислород. Который тут же покидает их от удара спиной об стену. Не в силах удержаться, заваливаюсь на бок. В ушах звенит, хоть на несколько мгновений заглушая крик той, что родила меня. Лучше бы я умерла. Но жизнь распорядилась иначе, даровав мне удивительно хорошее здоровье. Наверное, для того, чтобы лучше переносить побои матери. За двенадцать лет ни капли любви, даже когда отец еще был с нами. Только холодные, брезгливые взгляды да вспышки ярости. Я думала, что это худшее, что только может быть. Я ошибалась. Ад пришел, когда папа ушел и мать начала пить. - Ты! Как ты смеешь смотреть мне в глаза! У тебя его глаза! Ты знаешь? Как ты смеешь смотреть на меня его глазами! Тварь! Ненавижу! Ты специально! Выродок! Хочешь, что бы я любила тебя? Одних глаз мало! Я никогда! Слышишь? Никогда не стану любить тебя! Ты лишь вещь! Бесполезная, назойливая, раздражающая вещь! Никто не станет плакать за тобой! Он ушел! Почему он ушел? Он оставил мне только тебя! Тебя! Суку с его глазами, как напоминание! Ты пытаешься унизить меня? Но нет, у тебя ничего не получится! Я хитрее тебя! Я сильнее! Я могу сделать с тобой все, что захочу! Ненавижу! О, я знаю, как поступить! Ты больше не сможешь насмехаться! Никогда! Растрепанные, сальные, спутанные волосы, некогда шикарным полотном струившиеся почти до колен матери, сейчас едва достают плеч. Выцветшие, бледно-карие глаза, лихорадочный, рваный румянец на впалых щеках, желтоватая от цирроза кожа. Трясущиеся губы, открывающие в приступах истерического смеха давно не чищенные, коричневые от табака зубы. Перекошенный старый халат со следами рвоты. Странно видеть в этом неприглядном облике свою мать. Но другой у меня нет. Не знаю почему, но глубоко внутри до сих пор теплится искорка надежды, что однажды она бросит пить, забудет отца и станет настоящей мамой, которых показывают в сериалах. Доброй, любящей, заботливой и у нас будет обычная семья, пусть и не полная. И каждый раз, слыша «Ненавижу!», убеждаю себя, что ей просто плохо и ее слова не правда. Что это говорит болезнь. Я, наверное, просто наивная дурочка. - Ха-ха-ха-ха! Ты заплатишь за все! Я знаю, что делать! Ха-ха-ха-ха! Сейчас, сейчас! Ха-ха-ха-ха! Иди сюда, мамочка исправит маленькую ошибку! Все будет хорошо. Для меня! Ха-ха-ха-ха! О, Боже, я, кажется, выпала из реальности на несколько минут. Это плохо, очень плохо. Почему у нее нож? Когда она успела сходить на кухню? Нет. Нет! НЕ-Е-Е-ЕТ! Не знаю, откуда у меня взялись силы вскочить на ноги, оттолкнув мать. Она обязательно припомнит это, когда протрезвеет, и мне точно не поздоровится за то, что я посмела перечить ей. Стоп. Не время сейчас думать о последствиях. Ее глаза, я никогда не видела у нее такого выражения. Почему у нее нож?! Голова кружится, холодный пот насквозь промочил одежду, но неведомая сила тянет меня вперед, подальше от этого взгляда и бешеного хохота за спиной. Спрятаться, нужно где-нибудь спрятаться! Ключи от входной двери у матери, значит, мне не выйти из квартиры. Ванна, можно закрыться там. Быстрее, быстрее! В ушах шумит от всплеска адреналина. Успеваю щелкнуть замком за секунду до сильного толчка в дверь. Хохот и удары. Пячусь от них, пока не натыкаюсь на раковину. Холодный фарфор приводит в чувство. Понимаю, что одна ладонь слишком уж мокрая. Но в ванной темно, некогда было свет включать. Подношу к лицу, принюхиваюсь, потом осторожно провожу языком – соленная, с привкусом железа. Нужно глянуть, что с рукой, но где взять свет? Удары за дверью стихли, топот ног в сторону комнаты, возня, скрежет чего-то полу. Я приникла ухом к двери, пытаясь расслышать, что происходит. Скрежет и хохот двинулись в мою сторону. Снова возня и стук с царапаньем по ту сторону двери. - Решила спрятаться, сучка? Ха-ха-ха-ха! Ничего, я позже до тебя доберусь! Ха-ха-ха-ха! Тебе не выбраться! Захочешь есть – сама попросишься! Голос переместился в комнату. Послышалась музыка. Мать часто ее включала, подпевала, даже иногда делала несколько па. Когда-то она занималась танцами. Это ее успокаивало. Значит, нужно просто подождать. Рука все настойчивее дает о себе знать. Тянущая боль, онемевшие пальцы и стекающая по ноге жидкость пугали не на шутку. Я двинулась к раковине, зацепив что-то холодное и большое, ноги подогнулись. Уровень адреналина падал, возвращая усталость. Стоп. Что я задела? Точно! Вот оно! Маленькие индикаторные лампочки на панели управления стиральной машинки! Пальцы быстро нащупали клавишу включения, и миг спустя темноту ванной нарушил слабый зеленоватый свет. Только приблизив руку почти вплотную, удалось разглядеть черное пятно через всю ладонь и тяжелые капли, срывающиеся вниз на коврик. Хорошо одно, аптечка все в той же ванной. Перекись и тугая повязка сделали свое дело. Обрабатывать раны было не в первой. Разбитые коленки, порезанные пальцы, мелкие ожоги. Мать никогда не заботилась о таких пустяках. Научиться готовить пришлось рано, родительница ненавидела стоять у плиты и как можно быстрее переложила это на мои плечи. А кухонная утварь в детских руках не самые безопасные предметы. За каждую провинность – трепка. Одежда скрывала кровоподтеки, за этим она строго следила. Но вот последствия ударов и щипков делали походку неуклюжей и медленной. Напрягать избитое тело было очень больно, а заплетающиеся ноги часто отказывались вовремя переступать преграды, и на коленках, ладонях, локтях появлялись все новые и новые царапины, за которые так же следовала взбучка. Баюкая раненую руку, завернувшись в огромное банное полотенце и свернувшись калачиком на коврике, я тихо плакала, пока не уснула. Из сна меня вырвала странная тишина. Во всей квартире было абсолютно тихо. Музыки не слышно, матери тоже. Шипя от боли в затекшем теле и опираясь рукой на стену, я поднялась на ноги и приникла к двери. Щели не были светлыми, значит в квартире темно. Дневная жара сменилась прохладой. Похоже, я проспала до ночи. Странно, матери уже несколько раз понадобился бы туалет, который у нас совмещен с ванной. Но я точно знаю, что она не подходила. Такое пропустить было невозможно. Нащупала ручку, как можно тише щелкнула замком, надавила, но дверь не поддалась, наткнувшись на преграду. Вот и причина маминых манипуляций, судя по всему, она заблокировала выход стулом. Придется ждать до утра. Но почему так тихо? Хотелось кушать, хорошо хоть попить есть. Наглотавшись хлорированной воды из-под крана и сменив повязку на руке, я снова легла спать. Утром было все так же тихо. Ближе к обеду я попыталась позвать мать, но ответом была все та же тишина. Вечер, ночь – все так же. Никаких звуков из квартиры. В желудке урчало. Голод не запьешь водой. Сдвинуть стул, блокирующий дверь, не удалось. Что происходит, оставалось лишь гадать. Может, ушла куда-то? Хочет специально наказать? Но ей некуда идти, подруги давно разбежались, устав от ее истерик и бесконечного нытья. Родня очень далеко, да и связь с ними она не поддерживает. Сколько еще ждать и что делать? Мы живем на последнем этаже, снизу глухая бабушка, ванна не граничит с другими квартирами, докричаться соседей не получиться. В непрерывных вопросах, нарастающей панике и чувстве усиливающегося голода прошли еще сутки. Хотя трудно судить о времени в закрытом пространстве. Измотав себя догадками, удалось уснуть. Сколько проспала, не знаю, но из паутины дремы меня вывел странный запах. Приторно-сладковатый. Уставший мозг, одурманенный голодом, отказывался давать подсказку. Долго лежала, пытаясь вспомнить, на что он похож. Со временем запах усиливался, уснуть больше не получалось, что-то неприятное ворочалось внутри, поднимая волну ужаса. Только когда вонь стала невыносимой, пришло осознание. Когда-то во дворе сдохла собака. Ее не сразу заметили, она лежала в густых кустах чайной розы. Прежде чем ее убрали, вся детвора успела насмотреться. А нашли ее по запаху разложения. Именно его сейчас я слышала через дверь ванной. Домашних животных у нас не было. Мать категорически отказывалась заводить живность. Втайне от нее я тискала соседских котов и дворовых собак. Даже пару раз приносила бездомных котят домой, чтобы накормить и подлечить, когда ее не было дома. Потом тихо плакала ночью. Но сейчас я даже пожалела, что у нас даже мыши не водились и что холодильник не сломан, его мерное гудение я хорошо слышала, та и пропадать там особо не было чему, в нем всегда было пусто. Оставался только один вариант, и он сейчас душил своей неумолимостью, стуча в голове одной и той же фразой. Это запах разложения мамы.