Пианист

      Дорога до места назначения на автобусе заняла двадцать минут, за которые Монома успел поспать на плече Шинсо, рассказать о предстоящем музыкальном фестивале классической музыки и пожаловаться на Цубурабу, попросившего помочь с оркестровкой(1). Хитоши всю дорогу молчал, изредка кивая, и аккуратно поправлял голову Нейто, скатывающуюся вниз, когда тот спал. Широкая улица, вдоль которой тянулись высокие многоэтажки, была переполнена гуляющими по вечернему Токио людьми. Шинсо вырос в небольшом городе и до сих пор не привык к толпам, готовых снести тебя, если ты не подстроился под общий ритм. Высокие дома, подобно уличным фонарям, освещали вечерний город вывесками магазинов, различных кафе и казино. Автомобили ровными рядами медленно двигались к большому перекрёстку, где, снова набирая скорость, выезжали на соседнюю улицу. В хаотичном порядке на тротуаре были выставлены рекламные штендеры магазинов и ресторанов, и деревья, не успевшие просохнуть после дождя, блестели от света фонарей, расположенных между ними. Город гудел, ни на секунду не прекращая движение. Нейто схватил за рукав куртки озирающегося по сторонам Шинсо и потащил его от остановки вверх по улице, конца и края которой не было видно. Хитоши никогда не был на этой улице, он всегда старался обходить такие шумные места стороной, просиживая вечера в общежитии в компании нотных сборников. Сейчас же Хитоши, шагая вслед за Мономой, впитывал в себя краски вечернего Токио, подстраиваясь под ритм дыхания города и вовсе не ощущая дискомфорта от большого скопления людей. Напротив, Шинсо впервые за эти полгода на минуту почувствовал себя свободным от груза обязанностей, отдав себя потоку пустых мыслей. Нейто привёл его к маленькому ресторанчику, расположившегося на первом этаже очередной многоэтажки. Через панорамные окна можно было разглядеть несколько столиков в светлых тонах, небольшую барную стойку и горшки с цветочными растениями на подоконниках. — И в чём заключалась твоя интрига? — спросил Шинсо, разглядывая посетителей и официантов в чёрных фартуках. — А мы ещё не пришли, — улыбнулся Нейто.       Оказалось, что новое место работы Шинсо находилось не в этом кафе, а под ним. За барной стойкой располагалась дверь, ведущая на небольшую лестницу, и, спустившись вниз, ты оказывался в другом помещении, где в глаза бросалась сцена на небольшом подиуме, уместившем в себя барабанную установку, синтезатор, комбоусилители, микрофоны и прочую музыкальную технику. Барная стойка здесь была в разы длиннее и отделана тёмным деревом, полки с алкоголем подсвечивались светодиодными лентами. Большую часть всего помещения тут занимали квадратные столы, предназначенные для больших компаний. Пространство у подиума пустовало. Людей собралось много, и, облепив все столики, они негромко разговаривали, иногда смеялись и пили. Шинсо, сразу обратив внимание на сцену с музыкальными инструментами, недоверчиво покосился на Нейто. Тот, сняв куртку и повесив её на один из железных крючков рядом с лестницей, уселся на высокий стул барной стойки и приглашающе похлопал по соседнему, глядя на Хитоши. — Музыкальный бар? Ты шутишь, Монома? — усаживаясь подле Нейто, спрашивал Шинсо. — Я всегда серьёзен, когда дело касается музыки, — постарался состроить важное выражение лица Монома, но в глазах его продолжали сверкать огоньки веселья. Шинсо, припомнив вечные кривляния Нейто на репетициях и концертах, покачал головой. — Неужели это то, о чём я думаю, — пробормотал себе под нос Хитоши. А другие варианты в голову не приходили. К чему же тогда загадочное молчание и коварная ухмылка Нейто? Он никогда не упустит возможности от души повеселиться, но нельзя его за это винить — таков Монома — будет придуриваться до конца, но всегда поможет, даже если Шинсо об этом не просит. И благодарности не ждёт. Довольно странно, учитывая, что Монома не терпит слабых мягких людей, не способных самостоятельно решать свои проблемы. На Цубурабу вот он часто жалуется. Интересно: жалуется ли Нейто на Шинсо, когда помогает Косею с оркестровкой? Хитоши представил данную картину и почему-то усмехнулся своим мыслям. Нет, он не считал себя слабым, но, несмотря на свою нелюдимость и нежелание жаловаться на свои проблемы, всё равно нуждался в поддержке со стороны. Нейто один составлял эту поддержку в Токио; родителям о своих переживаниях не расскажешь, если не хочешь их тревожить.       Монома за эти три минуты, что они провели в этом баре-кафе-музыкальном зале, успел заказать стакан виски и разговориться с барменом. Точнее, Монома оживленно рассказывал о своём новом произведении ничего не понимающему в этом деле бармену, который ради приличия кивал ему, лишь изображая внимательного слушателя. — И вот тогда я понял: этот малый минорный септаккорд(2) никуда не годится, — Нейто говорил так, будто пересказывал какой-то научно-фантастический роман — переполненный эмоциями и ещё свежими впечатлениями. Хитоши удивляло, с каким живым неподдельным интересом Нейто мог часами разговаривать и музыке на этом профессиональном уровне. Обсуждать любимые группы или вчерашний концерт — одно, а рассказывать об основах гармонии(3) и истории музыки — другое. Никогда он не встречал человека, столь увлекшимся своим предметом.       В начале второго семестра Хитоши сам для себя сделал вывод: человек занимается искусством, если его переполняют чувства, или же, наоборот, — ему не хватает эмоций. К первому типу он отнёс Моному. А ко второму себя. Нейто, как композитор, переносил чувства, претворяя их в ноты, на бумагу, а Шинсо, как исполнитель, испытывал эти чувства на себе. Правда, ничего кроме того квартета, что написал Монома с однокурсниками, Хитоши из репертуара Нейто не играл — не приходилось больше. Однако парень ловил себя на мысли, что хочет сыграть ещё что-нибудь. Он считал, что нужно играть произведения Мономы, чтобы в полной мере его понять. Именно в нотах Нейто заключает свои переживания, обычно ловко спрятанные за высокомерной ухмылкой — так рассуждал Шинсо. — Монома, что мы тут сидим? Ты вроде как собирался меня на работу устроить, — спасая бармена от настойчивой болтовни Нейто, спросил Шинсо. Да ему и самому надело рассматривать мозоливший глаза синтезатор на сцене. — Помню-помню, потерпи, сейчас придёт, — и, отпив глоток виски, Монома скривился. — Ох, никогда не пей эту гадость, — сказал он, снова поднеся к губам край стакана. — Смотри не переусердствуй. — Ой, да что от одного стакана будет? — отмахнулся Нейто. — Помнится, ты так же говорил, когда мы Международный день музыки отмечали. Тебя тогда пришлось чуть ли не на руках нести, а ты в таком состоянии ещё в караоке просился. Монома засмеялся, припоминая тогдашние похождения. — Чего же в караоке не пустили, изверги? — шутливо возмутился он. — А сам не знаешь. Голос-то у тебя чудесный, — с сарказмом в голосе проговорил Шинсо. — Ох, ну не льсти, — заулыбался Нейто.       Хитоши нравилась эта его черта. Монома всегда на критику реагировал спокойно и беспечно, нередко отшучиваясь. Нейто с легкостью воспринимает замечания, но потом до боли в пальцах отрабатывает пассажи(4). Шинсо знал, как ему важно быть лучшим. Он ставил перед собой чёткую цель и шёл к ней, никуда не сворачивая. Эта сила, которую Нейто держал в себе, тоже нравилась Шинсо. Сила, что заставляет Моному после очередной неудачи вставать и идти вперёд. Окружающие не видели его старания, называя Моному таланливым человеком. Но сам Нейто не считал себя талантом. Об этом Хитоши узнал спустя четыре месяца их знакомства. — Как у тебя это получается? — тогда спросил у него Шинсо. Был октябрь. Суббота. Сухая и тёплая погода. Они сидели на остановке: Нейто ждал автобус, чтобы поехать домой, а Шинсо его провожал. Монома рассказывал о сегодняшнем прослушивании, на котором декан отказался принимать его пьесу, сказав, что комиссия на экзамене и до середины не дослушает. «Слишком… Прямолинейно. Резко», — подбирая слова, говорил декан. Нейто понимающе кивнул ему, но писать новое произведение не собирался. Рамкам, в которые загоняли композиторов, Монома не хотел подчиняться. «Почему я должен писать так, как угодно им, если я чувствую по-другому?» — сам у себя спрашивал Монома. Он знал, что всё это глупости, а комиссия больше говорит, чем делает. Они дослушают, они её примут. Потому что это не просто черные кляксы на нотном стане. Он чувствовал, что в этой пьесе его музыка дышит, что она живая, поэтому менять ничего не собирался. Это то же самое, что сорвать с клумбы цветок и поставить воду — цвет останется, но растение уже мертвое. — Что именно? — спросил Монома, посмотрев на Хитоши, отвлекаясь от рассказа. — Быть таким обворожительным красавцев? — он улыбнулся. — Над этим я ещё поразмышляю, — спокойно ответил Шинсо. — Я про другое. Как у тебя получается добиваться своего? С твоим отношением. Нейто поближе подвинулся на скамейке к Хитоши и сцепил руки в замок, приготовившись внимательно слушать. Сощурив глаза, он лукаво ухмыльнулся. — Взять, к примеру, Яойорозу. Лучшая пианистка с первого курса. У неё за плечами обучение игре с пяти лет, десятки конкурсов. На вступительных играла так, что комиссии и сказать было нечего, ни одного пожелания или критики в её сторону даже не прозвучало. Она играет точно по нотам: соблюдает темп, динамику(5), аппликатуру(6). Играет так, как написал композитор, — Хитоши нахмурился и взглянул на Нейто. — А вот ты совсем не такой. Нарушаешь устоявшиеся каноны, делаешь всё по-своему, а критику будто мимо ушей пропускаешь. Не качай головой, я знаю, что ты к ней прислушиваешься, это я в сравнении, — Шинсо отвёл взгляд и посмотрел куда-то вдаль. — Но несмотря на эту разницу, ты остаёшься лучшим, как и Момо. Почему? Как у тебя это получается? — А сам как думаешь? — Монома наклонил голову. — Люди называют это талантом. Нейто мимолётно усмехнулся. — Ни у Момо, ни у меня таланта нет. Шинсо оторвался от созерцания линии горизонта и уставился на Нейто. Странно это было услышать от лучшего ученика. — Во всяком случае, в моём понимании таланта. Что ты считаешь талантом? Технику игры? Умение читать с листа? Глупости. Чувство ритма и музыкальный слух и то можно наработать. Я к тому, что все могут достичь уровня Яойорозу, которой ты так восхищаешься. — Я не восхищаюсь… — попытался возразить Шинсо. — Восхищаешься, просто сам не замечаешь, — перебил его Нейто. — Так вот, прекрати это делать. Безусловно, она хорошо играет, но и ты способен на это. Даже на большее. А пока ты смотришь на успехи твоих однокурсников, то опускаешь руки. Иди своей дорогой, она ведь у тебя есть, — Монома положил руку на ладонь Шинсо, несильно сжав её, заставляя тем самым поднять взгляд и посмотреть ему в глаза. — Просто поверь в себя. — Но что для тебя талант? — возвращаясь к предыдущей теме, спросил Хитоши, не вырывая ладонь из хватки Нейто. Тот сам убрал руку, от чего Шинсо почувствовал странную опустошенность, но виду не подал. — Умение донести свои чувства слушателям. Чтобы у них здесь, — Нейто пальцем ткнул в грудь Хитоши, — что-то дрогнуло. И неважно, сыграешь ли ты, соблюдая всю динамику, или перепутаешь аппликатуру. Шинсо замер. Монома серьёзно смотрел на него ещё пару секунд, после чего, выдохнув и улыбнувшись, убрал руку и уставился на движущиеся машины. Так они и молчали, пока не приехал автобус Нейто. Когда Монома уже заходил в салон, Шинсо крикнул ему: — Талант! Ты его встречал? Нейто, ничего не ответив, на прощание махнул рукой. Автобус уехал, а Хитоши продолжал сидеть на остановке. Пальцами он прикоснулся к груди, едва улавливая своё сердцебиение. Чтобы здесь что-то дрогнуло «Неужели ты думаешь, Нейто, что ты на это не способен? — фыркнул Шинсо, смяв в руке ткань футболки, к которой только что прикасался Монома. — Вот же придурок». После этого случая Нейто всё чаще приходил на самостоятельные репетиции Хитоши и слушал, как тот разбирает очередное произведение. Такие встречи проходили почти без разговоров. Шинсо постепенно привык, что Монома сидит где-нибудь поблизости и что-то записывает в своей нотной тетради. Хитоши казалось, что рядом с Нейто фортепиано звучит совсем по-другому. Выходило несдержанно и слишком порывисто. Шинсо знал, что Монома прекрасно это замечает, но никогда об этом не говорит, продолжая что-то чиркать на бумаге.       Из очередных раздумий его вывел голос Нейто: — Э-эй! Шинсо! — он пощёлкал пальцами перед его носом. — Чего задумался? Хитоши моргнул пару раз, возвращаясь в реальность. Стакан с виски был пуст, а Монома слегка румяный. В баре по-прежнему стоял гул тихих голосов, запах алкоголя и полумрак. Шинсо уже приоткрыл рот, готовясь что-то ответить, но осекся, увидев крадущуюся рыжеволосую девушку за спиной Мономы. Слегка наклонившись влево, он стал рассматривать странную особу. Нейто, не поймав на себе взгляд друга, нахмурился и собирался обернуться — посмотреть, что же отвлекло внимание Шинсо, — как вдруг на его лицо легли женские ладони, закрыв глаза. Девушка хихикнула: — Угадай, кто? Монома расплылся в улыбке и накрыл своими руками ладони девушки. — Да уж, Кендо. С такими пальцами только петь. Девушка хмыкнула и, убрав руки, отвесила Мономе несильный подзатыльник. — Пою я лучше, чем ты играешь. Нейто улыбнулся ещё шире и, спрыгнув со стула, обнял Кендо. — Никогда бы не подумала, что буду по тебе скучать, — шепнула Кендо, посильнее прижимая Нейто к себе. — Ну-ну, Кендо, не надо. Всегда же знала, что будешь. Как такого, как я, можно забыть? — А ты не изменился. Они отстранились друг от друга, и Кендо с улыбкой продолжила разглядывать Моному. Шинсо наблюдал за этим, чувствуя себя не в том месте и не в то время. Эта была та самая девушка, которую они ждали, только вот она совсем не замечала рядом сидящего Хитоши. Похоже, и вовсе не знала, что Монома кого-то приведёт. Очевидно, что на работу позвали Нейто, а тот даже не сообщил о своих планах. Чего ещё можно было от него ожидать. Иногда его спонтанность раздражала Хитоши. — Твой друг? Заметила, наконец. Стало как-то неуютно. Шинсо почувствовал, что своим присутствием испортил атмосферу встречи старых друзей. Но наблюдать за их милым разговором и довольной рожей Нейто было ничуть не лучше. — Познакомься, это Шинсо, — Монома обогнул его сзади и положил руки ему на плечи.— Учится со мной в Токийском университете, но на кафедре фортепиано. — Фортепиано? — в голосе Кендо проскочила нотка удивления вместе с недопониманием. — Второе пришествие Моцарта, уверяю, — живо отозвался Монома. «Что ты несёшь, идиот?» Хитоши потупил глаза, прячась от пристального взгляда Кендо. Девушка, подняв бровь и скрестив руки на груди, перевела взгляд на Моному. Тот ей подмигнул и ехидно усмехнулся. Шинсо стал наблюдать за их немым диалогом, вновь чувствуя себя лишним. Кендо, наконец, сдалась и, прикрыв глаза и выдохнув, ударила себя ладонью по лбу, будто решила сложную задачу, которая на самом деле оказалась элементарной. — Ицука Кендо, — она села подле Хитоши, там, где до этого сидел Монома, и протянула ему руку, по-доброму улыбнувшись, словно знакомилась с зажатым маленьким ребёнком. — Извини. Этот болван, — указала она на Нейто, который тут же сделался беспричастным, — ничего мне не сказал. — Звали работать его? — догадался Шинсо, протянув руку в ответ. — Стоило сообразить, уж слишком быстро он согласился, — кивнула Кендо. — Я не понял, — вмешался Нейто. — Ты сказала, что вам нужен клавишник. Я привёл тебе пианиста, в чём проблема? Уточнять надо, какого именно тогда. — Боже, — Кендо вздохнула и потёрла переносицу большим пальцем. — Неправильно, Кендо, нужно говорить «спасибо», — учительским тоном сказал Монома. — Такие пианисты на дороге не валяются.       Догадка Шинсо подтвердилась: Нейто нашёл ему работу клавишника в музыкальном баре. Работа, на которую звали Моному. Сколько Шинсо не силился представить Нейто, играющего на синтезаторе попсу, ничего не выходило. Себя поместить на место клавишника в музыкальной группе Хитоши даже не пытался. Монома действительно решил совместить: помочь другу с нехваткой денег, предложив работу, и поржать над ним, не сказав, что это за работа. Но Хитоши был не той ситуации, чтобы препираться. «Если Айзава узнает, засмеёт», — промелькнуло в мыслях парня. Днём ты ученик лучшего университета искусств Японии, а вечером играешь каверы в подвальном кафе. Но Шинсо было интересно попробовать и эту сторону. — Красивый, — Кендо стала внимательно рассматривать Хитоши. — А? — парень странно покосился на неё. — Шеф обращает внимание на внешность. Да куда уж там, она на первом месте стоит при принятии на работу, — объяснила девушка, продолжая изучать Шинсо. — Для неё важно, чтобы всё смотрелось органично. Статистика показывает, что внешность музыкантов значительно влияет на их успех. «Поэтому Монома лучших на кафедре?» — усмехнулся про себя Шинсо, а через секунду широко распахнул глаза, когда понял, о чём подумал. — Не удивляйся ты так, — махнула рукой Кендо, а Хитоши поблагодарил небеса, что он это сказал не вслух. — И не переживай. По этому параметру пройдёшь. По поводу игры, я так понимаю, тоже не стоит волноваться. Пианист Токийского университета, да? — хихикнула девушка, на что Шинсо неловко улыбнулся. — Боже, Кендо, — в разговор снова влез Нейто, присаживаясь по другую сторону от Хитоши, — говоришь так, будто у вас очередь выстраиваться на эту работу, а конкуренция сравнима с местом первой скрипки в оркестре. Тут даже особо напрягаться не надо: тыкаешь по клавишам аккорды и всё. Ну, иногда тебе достается соло в проигрыше, уже неплохо. Тут даже ученик музыкальной школы справится. Шинсо задумался. По правде, он был далёк от этой сферы и плохо представлял, как именно всё работает в музыкальных группах. В оркестре есть дирижёр, контролирующий ход музыки, прописанные партитуры, по которым играют музыканты, есть солист — ему отводится самая важная партия и мелодия. Готовый механизм, который лишь нужно включить, и он заработает. Музыкальная группа — это тоже своеобразный оркестр. Но вот как играть в этом оркестре, Шинсо не совсем понимал. Вряд ли ему выдадут ноты каждой песни, по которым он сможет ориентироваться. Остается надеется, что ему проведут какой-нибудь инструктаж. Хотя бы по эксплуатации синтезатора, потому что Хитоши привык играть на рояле. — Да что ты, — Кендо хитро прищурилась. — Может тогда мастер-класс проведёшь? Или всё же устроишься к нам на работу? Ну, скажем, флейтистом. Шефу очень нравится фолк. Монома поперхнулся, кинув уничтожающий взгляд на подругу. — Флейтистом? — переспросил Хитоши. — В начальной школе Монома играл на флейте, — оживлённо начала рассказывать Кендо. — Скучаю по тем временам. Что не выход на сцену — то комедия. Монома был тогда таким хлюпиком, мог разреветься прямо на выступлении. Ой, а однажды, это было весной, я помню… — Кендо, прекрати! — Нейто головой лежал на барной стойке, закрывая себя руками. — Я же просил никогда об этом не вспоминать! — Твоё темное прошлое, да? — прыснула девушка. — Вы учились вместе? — В начальной и средней школе. Шинсо никогда не задумывался над тем, каким Нейто был в детстве. Но попытка Кендо рассказать о его прошлом разожгла в парне интерес. Воображение рисовало Моному, играющего на флейте и одетого в его неизменный, но маленький фрак. Такая картина почему-то очень веселила Шинсо. А представить Нейто, ревущего на сцене, было тяжело. Монома-нытик. Это надо было видеть. Кендо в этом плане повезло. — Сыграешь мне как-нибудь? — от всей этой ситуации у Хитоши уголки губ поползи вверх. — И ты туда же, — Нейто обиженно шмыгнул носом, приподняв голову и посмотрев на Шинсо. — Да я серьёзно. Почему ты вообще не рассказывал, что играл на флейте? — Ты не спрашивал, — пробормотал Монома, отворачиваясь. Хитоши подавил смешок. От былой самоуверенной ухмылки Нейто не осталось и следа. Сейчас он, слегка нахмурившись и скрестив руки, рассматривал свои ботинки, скорчив обиженную моську. Совсем как ребёнок, которому не купили то, чего он хочет. Шинсо понимал, что такое поведение Мономы отчасти наигранное, но нельзя было отрицать, что разговор о прошлом его смущал. Точно. Монома смущается. Хитоши помотал головой, думая, что это ему это показалось. Не каждый день такое увидишь. Если сейчас Монома и покраснеет для полноты эффекта, то Шинсо готов поклясться, что ущипнёт себя. — Ой-ой, — Кендо глянула на время в телефоне. — Заболталась я с вами. Работать пора, — она слезла со стула и уже стала уходить, как вдруг обернулась и пальцем указала на Шинсо, — а с тобой разберёмся, когда шеф придёт, — она улыбнулась и поспешила к двери с табличкой «служебное помещение». — Давненько не слышал, как она поёт, — глядя на удаляющуюся фигуру девушки, сказал Нейто. Хитоши посмотрел на него. Вернулся обычный Монома. Даже свою раздражающую симпатичную надменную улыбку нацепил. Это мимолётное смущение прошло так же внезапно, как и возникло, от чего Шинсо стал думать, что ему это всё-таки привиделось. Хитоши прикусил губу. Странные мысли стали лезть в голову. Ему хотелось ещё раз увидеть того Моному. Уязвимого, неловкого. Смущающегося. С чего бы это? Шинсо не знал, зато чувствовал, как по телу проходит необычная дрожь, стоит ему вспомнить те растерянные глаза. «Какого…?» — Хитоши ногтем среднего пальца надавил на ладонь, отгоняя неловкое чувство.  — Опять задумался? — Нейто на этот раз помахал ладонью. — Просыпайся давай. «Когда ты не притворяешься?» — Отвык я от подобных мероприятий, — продолжал говорить Монома, будто сам с собой. — А тебе ещё здесь работать. Советую послушать местный репертуар. — Успели как раз к концерту? — Шинсо обратил внимание, как на подиум начали подниматься музыканты, в числе которых была Кендо, уже с распущенными волосами. — Сомневаюсь, что здесь это воспринимается как концерт, — покачал головой Монома. — Скорее, просто приятное дополнение к вечеру. Они же тут каждый день играют. — Фоновая живая музыка? — Что-то вроде. Прошло ещё минут пять, пока музыканты проверяли подключение. Публика в баре заметно оживилась и устремила взор на сцену. Прозвучали три удара барабанными палочками друг о друга, и группа заиграла. А она запела.