Забытый вальс

Она не знала, может ли чувствовать себя в этом месте в безопасности, потому что последние открытия не складывались в общую картину: Хиллы, пугающий цирк, та старушка из лавки, недомолвки Адама, который, похоже, и является тем «таинственным директором фрик-шоу». Словно в дурном сне, девушка с неверием смотрела на недавний «плод воображения» и надеялась, что сейчас зазвонит будильник и окончит пытки разума. — Тебе стоит прийти в себя подальше от общества моих артистов, Сара. Я провожу, — едва он увидел в бегающих глазах испуг, взял её за дрожащую руку, чтобы увести подальше от пугающих её человекоподобных существ. Сара, ещё не отошедшая от всех сегодняшних потрясений, оказала слабое сопротивление попытке Адама поднять её на ноги, о чём тут же пожалела; вздохнув, он без лишних колебаний взял её на руки и понёс в свои покои, хоть продрогшее тело в его руках ещё питало надежду вырваться из этого кошмара. Недовольные, и даже панические, восклики Сары ввели циркачей в ступор. Но не женскую фигуру с высоким скрипучим голосом, сидящую в темном углу поодаль от сцены. — Она не хочет с вами идти, разве не видно? Какая наглость — тащить бедную девочку через силу; вы же джентльмен, в конце концов! — саркастически прокомментировала ситуацию она, что очень не понравилось Адаму. Слегка обернувшись к безликой острячке, он холодно и жёстко осадил её: — Вам пора прикусить язык, ибо ваша инициатива уже была «вознаграждена», не находите, мисс Лайза? Или мои воспитательные меры не возымели на вас должного эффекта? Сердце девочки заколотилось от прозвучавшего имени, уж больно созвучного с близким человеком из прошлого. Но логичность не оставляла никаких надежд на жизнь смятения, ведь будь это тот родной голос, она бы непременно узнала его, верно? В темноте угрюмо два глаза моргнули золотой искрой, заскрипели какие-то петли; незнакомка замолчала. — Жозефина, принеси чай в мою комнату, будь добра, — бросил Адам напоследок раздражённо, удаляясь быстрым шагом. Сара напряглась ещё больше, оказавшись в незнакомом помещении. Это явно была его спальня: большая резная кровать с бордовым балдахином стояла у стены была явно вырезана из дорогого тёмного дерева, как и стол посреди комнаты; в ближнем к двери углу стену заслонил большой гардероб, прикрытый ширмой, а в дальнем — не менее громадный книжный шкаф и большое кресло возле него; что-то явно ценное было прикрыто шёлковым золотым балахоном. Глядя на искусную и в какой-то мере готическую обстановку даже не верилось, что эта комната находится под куполом приезжего цирка — даже подпирающие потолок несущие балки не нарушали идиллии композиции. Тем более, нереальность происходящего навевал и твёрдый пол под ногами и полная шумоизоляция — из-за ширмы не было слышно даже гневных тирад разбушевавшейся на улице стихии. Едва они остались наедине, Сара всё же смогла вырваться из его хватки. — Да отпусти же ты меня наконец! — она с гневным криком отпрянула от него, отбежав в другой угол комнаты. Адам с едва слышным усталым вздохом открыл шкаф в поисках чего-то сухого. Вывесив на ширму несколько вешалок с одеждой и полотенцем, он опёрся о входной косяк, сложив руки на груди в ожидании ответа. — Каким образом ты оказалась здесь в столь неблагоприятную погоду? — Вообще-то я тебе сейчас должна вопросы задавать, а не наоборот! — Сара возмутилась такому повороту событий. Ожидая извинений и объяснений, его непростительная холодность и безразличие вывели её из себя, и накопившиеся за весь день эмоции уже подкатывали к вискам. — Умоляю, избавь меня от своего упрямства и себя от возможных болезней, и твоя тяга к истине обязательно будет оправдана. Не принуждай меня тебя ещё и насилу раздевать, — он спокойно, но угрожающе посмотрел на неё с высоты своего роста, и Сара со сморщенным от гнева носиком пошла за ширму. Она, наверное, впервые увидела этого человека при достаточно хорошем освещении, что слегка изменило её представления о, казалось, давно знакомом друге: он оказался несколько выше, чем ощущалось; точёные черты лица обрели свою чёткость и ясность, отчего эмоции читались острее, особенно недобрый прищур серых глаз, под которыми пали лёгкие тени от опущенных ресниц; завёрнутые рукава полурасстёгнутой рубашки и не идеально уложенные волосы добавляли образу какой-то особой уверенности. И, конечно, это слишком серьёзное выражение лица придавало особого шарма: она видела его таким сосредоточенным на чём-то своём только во время чтения книг. Когда девушка переоделась в явно великоватый свитер с воротом, ей было явно неловко выходить без штанов. Хоть свитер закрывал половину бедра, синяки на них выглядели не очень воодушевляюще. Адам не спрашивая повесил с обратной стороны её легинсы, которые достал из рюкзака, чем заставил ещё больше разозлиться. Теперь образ был цельным. — Доволен? — Сара не пыталась скрыть озлобленность, которая только прибавила повороты после отчуждённого: — Вполне. В этот момент в комнату зашла Жоззи с подносом в руках. Поставив ароматный чай на стол, она торопливым шагом тут же вышла, буравя странным взглядом Сару. Невозмутимо налив чашку чая и подав её в озябшие руки, Адам начал: — Мои попытки сковать твою пытливость оказались тщетными, и я даже не удивлён; как ты узнала? — По фотографиям, которые очень удачно пылились в подвале, а потом вылетели у меня из головы, — Сара передразнивала его серьёзный тон. — Ты же решил просто не упоминать о таком интересном факте из твоей жизни, как собственный цирк! Даже стечение обстоятельств решило избавить меня возможности что-то нарыть в школьной библиотеке… Какое совпадение, не так ли?! Ты скрывал от меня всё и даже вставлял палки в колеса! — Хороша телега — с палками в спицах приехать сюда в такой дождь… — Адам тоже не смог удержаться от саркастичного тона, но его остроты быстро сошли на «нет». — Я собирался сказать об этом сегодня. Правда собирался, но ты удосужилась прийти сюда в грозу и опередить, поставив меня, жалкого труса, в неловкое положение… — после размеренного метания по комнате он присел на кресло, пытаясь не смотреть ей больше в глаза, чтобы не сыскать пренебрежения. — Самое время рассказать всё сейчас. — Нет. — Нет? — от столь неожиданного ответа Сара изумлённо уставилась на всё так же непреклонного эмоциям Адама. — Как это нет?! Хочешь сказать, что так и будешь молчать?! Это… Это несправедливо! — Справедливость — несправедлива. Ты не готова услышать правду, а я не хочу омрачать мир очередной ложью. Она вскочила на ноги, не удержав в себе негодование от вопиющей несправедливости и пытаясь этим хоть как-то повлиять на его несменную гамму эмоций: — Почему ты ведёшь себя, как идиот?! Почему ты не можешь быть просто со мной откровенен? Разве это честно — водить меня за нос, будучи самому всевидящим и всезнающим?! Не готова! Хах! Да я нутром чую твоё присутствие! Даже в своей чёртовой голове я не могу не услышать тебя, — в какой-то момент она даже чуть не заплакала — настолько были обидны его слова. — Я хочу видеть тебя настоящего, понимаешь? И ты думаешь, что сможешь просто спрятать в карман целый цирк и делать вид, что не жмёт? Ответь мне! Адам молчал, устало и отстранённо, смотря в глаза вышедшей из себя Сары: — Забавно, правда? Мой поступок можно было бы считать комичным, не будь он столь жалким. Самым смешным в этой ситуации является факт того, что я не могу быть честен с тобой до конца. И, наверное, никогда не смогу. Ты жаждешь моего сожаления или оправдания, но их нет. Иногда собственные желание опаснее наших же опасений. Я дал тебе слово не ввязываться в твою жизнь, но при этом не стану подвергать тому ужасу истины, которой ты жаждешь. Ты не готова, Сара. Чем дольше он говорил, тем больше в его словах слышались не только сатира, но и пренебрежение; горькая усмешка исказила его лицо в лёгком отвращении то-ли к сказанному, то-ли к подтверждению его словам. — О каком ужасе ты говоришь?! Недомолвки, тайны, ложь во благо — все так же говорят, а потом «мы же хотели как лучше», «ты ничего не понимаешь» — не понимаю, потому что мне не дали возможности понять! Ты просто хочешь оставаться неуязвимым и всемогущим, держа меня в поле зрения, как лабораторную крысу в лабиринте, при этом не подставляя свои страхи и больные темы! Разве не вся прелесть доверия и близости в том, что ты готов доверить человеку даже ту самую постыдную или болезненную тайну?! Но нет же, ты просто решил узнать мои, не давая ничего взамен! Уж если ты у нас боишься признаться самому себе в чём-то, так я закончу этот дурацкий спектакль, свалив прочь! — горло срывалось от крика, но Сара и не думала останавливаться. Она твёрдой походкой развернулась к выходу, но Адам ухватил её за плечо, несколько раз пострадавшее за этот день; она зашипела, но остановилась. Не понимая, в чём дело, он повернул её к себе и с лёгкостью откатал рукав свитера до середины плеча, где уже разросся сине-зелёный космос насилия — синяк. Глаза Адама недобро блеснули против света удивительно холодным стальным отблеском. Даже отстранённость куда-то улетучилась, словно её и не было. Тихо, на грани рыка он спросил: — Кто посмел? Кто посмел сделать это? — Тебя это больше не касается, «не готов»! — все ещё рассерженная Сара попыталась вырваться из аккуратной, но настойчивой хватки мужчины, но и он не сдался; в порыве эмоций рука девушки рассекла воздух, отражая удар на его нисколько не дрогнувшем лице. Их взгляды заискрились, словно пытались друг друга сжечь в безмолвных обидах и недосказанностях. Сара молниеносно закрыла своё ухо от цепкого внимания Адама, но тот успел углядеть сокрытую под ними татуировку. — Ты не в праве меня осуждать! Это моя жизнь, и… — И ты будешь делать всё, что захочешь, даже если твоё желание — вступить в криминальную группировку, тем самым держа заряженный одной пулей револьвер у виска… Что ж. Надеюсь, твою смелость можно оправдать глупостью. Если же нет, я буду крайне разочарован, — он отпустил её так быстро, что она в изумлении открыла рот, не в силах сказать больше что-то колкое напоследок. Взяв с полки шкафа чёрный, как копоть, зонт, он вручил его Саре; молча надел верхнюю одежду на её плечи, завязывая края под испепеляющий, пропитанный обидой и гневом взгляд. — Всё равно сорву его по дороге! И они оба знают, что Сара не снимет пропитанный слегка терпким сладковатым запахом его парфюма плащ. Адам обернулся спиной, слыша сначала гневные бормотания, а затем — гневные шаги прочь. Напоследок бросил: — Рад, что вы побороли свой страх перед стихией, мисс О’Нил. — Спасибо, господин Человек или как вас там! — Сара уколола его напоследок не менее остро, чем он её, чему Адам лишь едко улыбнулся. Она стремительно вышла из его комнаты, преодолев тёмный коридор и едва не сбив Жоззи с подносом. Та немо возмутилась такому наглому поведению, но Саре было плевать. Она крикнула на пороге цирка так, чтобы все наверняка услышали: — Счастливо оставаться! Она шла тяжёлым быстрым шагом, будто хотела, чтобы асфальт под её ногами трещал Грозовые тучи своим глухим рёвом словно поддерживали эту испепеляющую всё агрессию, Но Саре было плевать уже и на молнию, и на ливень, и на спустившиеся сумерки. А ведь кто бы мог подумать, что гнев одарит её бесстрашием перед давней детской фобией! Она посмотрела в сторону опушки леса, которой почти не было видно из-за водной стены; и всё же, он вдалеке выглядел не менее устрашающе, раз за разом показывая кроны деревьев в блике оружия громовержцев. Внезапно Саре показалась чья-то фигура, стоящая между толстых стволов. И эта фигура не походила на что-то конкретное: во тьме показались очертания рогов и двух ног какого-то копытного, но чего делать козлам в Сентфоре? Более того, животное, или что бы это ни было, почуяло слежку и захромало, прячась между ветвями; по крайней мере, так показалось — уж больно походка была какая-то странная, если вообще так может ходить копытное. Хотя… Сара не разбиралась в скоте, да и сейчас подобная странность, как сельское хозяйство в городе, звучит бредово. Сентфор хоть и был той ещё дырой, но точно не фермерским городком. Ею не было замечено пристальное внимание за собой от того, кого она посчитала за животное. А он всё смотрел, провожая взглядом, принюхивался. Погружённая в свои мысли девушка и не заметила, как быстро пришла домой. На улице затемно, и будет очень неприятно, если ещё и материнский инстинкт её родителя внезапно нагрянет и испортит настроение ещё больше, поэтому было бы очень кстати незаметно проскользнуть в свою комнату. Даже если в доме горел свет, и мама могла сидеть на кухне. Двери тихо скрипнули, но спорящую с кем-то мать это не смутило: — И что ты прикажешь мне делать? Рассказать ей в то время, когда её лекарства кончились? Это же убьёт её и меня тоже! Пойми меня, сейчас не время для этого! — Сара слушала странный разговор с коридора, боясь на всякий случай спугнуть важный диалог. Даже не издала звука, когда услышала голос шерифа: — Маргарет, ты не можешь скрывать от своего ребенка все проблемы и подробности о жизни её же семьи. Рано или поздно Сара узнает о всём, и как ты будешь смотреть ей в глаза? И отдай ты эту бутылку немедленно! Алкоголь — это не выход из ситуации, поверь мне. — Я знаю, что не выход, и что с того? Моё лечение снова сорвано, денег нет, на руках больная дочь, мы в этой дыре; я устала, понимаешь? Я не выдерживаю… — мамин голос срывался на плач; всё внезапно утихло, как только Сара случайно споткнулась о свои же ботинки и чуть не упала. На неё испуганно смотрели обнимающиеся мистер Никсон и её мама. — Ой, добрый вечер… Не помешала? — Добрый вечер, Сара… Ты поздно, — шериф нервно прокашлялся, выпуская маму из объятий. Чтобы сгладить всю неловкость ситуации, он попытался завязать диалог: — Как дела в школе? Всё хорошо? — Да, вроде. Спасибо, — Сара попыталась отвечать непринуждённо, но это у неё вышло из рук вон плохо. — А у вас? Вы по делу или… — Нет-нет, просто выдалась свободная минутка совершить плановый обход, — глаза шерифа бегали с подростка на женщину, и наоборот; нервничая, он нервно поправлял края шляпы, оттянув их чуть ли не до самого подбородка, чтобы немного собраться сказать следующее, но мать Сары была непоколебима и взглядом заткнула его: — Мы хотели тебе кое-что сказ… Насчёт дела, подозреваемые уже имеются. Больше сказать пока, увы, не могу… И да, я видел, у вас телефон сломался; сегодня не смог починить, поэтому на выходных попробуем что-то сделать из старого аппарата. — Не надо, завтра придут починить, — Сара поспешно переправила свои слова, приправив правдоподобной ложью. — Др… ремонтники завтра придут и посмотрят, я уже договорилась, чтобы вышло несколько дешевле… Мистер Никсон удивлённо опустил уголки рта вниз, одобрительно кивая; мама тоже расплылась в добродушной улыбке, но, осмотрев с ног до головы свою дочь, внезапно спросила: — Откуда у тебя эти вещи? Как некстати её внимательность к своему чаду включилась именно сейчас. Вспоминая свои кражи в магазине одежды, девушка стушевалась, но с затруднением смогла что-то придумать: — С-стеф одолжила, а то моя промокла… Но завтра я отдам ей одежду! — Весьма. интересный стиль у неё, — мама с сомнением окинула её взглядом, но, сделав какой-то неизвестный Саре вывод, всё же снова улыбнулась и переключила своё внимание на шерифа, который собирался уходить: — Я вас провожу. — Спокойной ночи, Сара. Береги себя и… маму, — мистер Никсон слегка замялся с обращением к её матери, чем вызвал у подростка смешанные чувства; этот бегающий взгляд она уж точно знает по себе — так она иногда смотрит на своего друга. Этого ещё не хватало… — Дорогой дневник, — Сара снова села за своего «бумажного психолога», который знал все её мысли, — этот день был перенасыщен…. Нет, не так. Она снова ловила себя на мысли, что копирует манеру речи Адама. — Это пиздец…, — пальцы с непривычки писать такие грубые слова немного не слушались, оттого буквы были корявыми, но теперь посыл устраивал хозяйку записи. Она писала и писала, описывая сложную цепочку событий, с которыми столкнулась сегодня. Её тело била мелкая дрожь каждый раз, как только молния освещала собой улицу. Всё же, страх никуда не делся… Нет, не сейчас, нельзя поддаваться слезам снова. Пытаясь собраться с мыслями, взглядом девушка рассматривала снова пугающую грозу и её узоры, а также улицу и деревья. Вспомнила о том странном животном среди деревьев и решила написать и про это — мало ли к нервозности добавится тревожность? И пусть кольцо вжимается в палец до боли не то от отёка, не то от чувства связи — Сара будет игнорировать его до тех пор, пока не выведет на чистую воду, во что бы это ни стало. И всё же, начав писать о нём и цирке, девушка тайком утёрла мокрые уголки глаз; хоть снаружи бушевала злоба, причиной этому стало не только перенапряжение, но и сильная обида. По сути, тот, кто знал о ней практически всё, помогая справляться с трудностями подросткового возраста, не доверял ей. Доверить человеку те мрачные мысли уголков души, о которых не знают даже близкие сердцу люди, но в итоге твоя откровенность не была взаимной… От сдавливающего где-то под рёбрами предательства хотелось разодрать себе грудную клетку и вырвать его, как какую-то разросшуюся внутри заразу. Этой ночью Сара не сможет уснуть не только из-за грозы, а ещё и потому, что, отвергнув одного близкого, была отвержена другим. Болезненный, но забавный жизненный опыт. Да и не только она не сомкнёт глаз сегодня.

* * *

Адам сначала пытался внушить себе, что не виноват. Доказывая себе же факт того, что поступил так для её же блага, а эта дрянная девчонка ничего не понимает. «Не понимаю, потому что мне не дали возможности понять!» Юность всегда была недалека от глупости и неоправданной смелости, что он знал не по наслышке — сам был таким. Горько ухмыльнувшись от воспоминаний своего нерадивого детства, он вспомнил и юность, и взрослую осознанность… Вспомнил, как сильно его били за малейшее проявление способностей или любой невинный вопрос о матери, до последнего надеясь, что она однажды вернётся и заберёт его в тот дивный дворец. Но при каждой встрече она шарахалась от него, как от прокажённого, хоть оставляла деньги на содержание. Помнил вкус своей и чужой крови на языке, тогда странные и неведанные ему молитвы и книги, те холодные каменные стены катакомб под публичным домом, где обитал. Но среди непроглядной тьмы был и полутон. Лишь один человек относился к нему, хоть и с опаской и строгостью, но без искренней ненависти — господин Монтеспан. Он изредка приезжал, но каждый раз привозил много книг, сладостей и красивых одежд, даже гладил по голове за правильно прочитанные слова, отправил учиться, что в дальнейшем пригодилось. Адам делал успехи, обгоняя своих сверстников и даже взрослых абитуриентов в учёбе, а особенно в искусстве, и всё благодаря ему. Этот мужчина был первым, кто подал руку помощи совершенно чужому по крови мальчику и тайно отписал скромную сотую часть своего состояния после смерти; до конца Адаму было непонятно, почему этот чужой дворянин ему помогает — из жалости или чтобы состряпать верного и покорного слугу, или даже от обретённого безумия после скандала с его матерью. Но вспоминая, как старик каждый раз плача над тысячным неотправленным ей письмом смотрел на него, пришёл к ответу. Адам был настолько похож на свою мать, что перенял у чувств к Атенаис свою долю. Спину пробрал холод от воспоминания, когда мальчишкой его сослали в этот одичавший от веры, грязи и бедности город, а он, напуганный и голодный, стоял совершенно один в холодном порту и не знал, куда ему идти. Оставаться во Франции больше не представлялось возможным, по крайней мере будучи ребёнком без гроша в кармане. Даже его попечитель не смог повлиять на решение уже набравшей власть фаворитки короля. Пиши, чтобы поспать; рисуй и лепи, чтобы одеваться; паши землю, чтобы есть — ключи успеха к выживанию. Будучи довольно грамотным и одарённым, мальчишкой он сумел обеспечить себе жизнь не впроголодь. Даже заработал какой-то авторитет у жителей, помогая старому судье. А уже позже открыли дверь в новую сытую жизнь маски, изготовлением каких он научился у маляра с Венеции. «Это моя жизнь!..» Когда подписывал документы на приобретение старого дома на отшибе города, использовал фамилию мужа своей матери — Монтеспан, как дань уважения к тому, кто писал ему письма раз в год и начислял немного средств. Вспомнил и о том, чего не должен был вспоминать. Точнее, не хотел. Казни. Они завораживали его своей нещадностью, причём не всегда оправданной, но даже такое зло его тянуло к себе. Эти обезумевшие от боли лица, жжёный запах плоти и смех толпы не забыть; это будет преследовать его всегда, ибо позже, сейчас и в последующем он сам станет палачом. «Почему ты не можешь быть просто со мной откровенен?» Аннет. Это имя тогда он говорил много раз по дню, чем вызывал у всех добродушную понимающую улыбку — наивнее влюблённого до беспамятства мужчины может быть лишь ребёнок. Именно после знакомства с ней он почувствовал, что его решимость уехать из этого проклятого места таяла с каждым днём. Эти зелёные глаза посеяли в нём зерно не только отчаянной любви, но и страха. Пугающие всех «случайности» и бедствия происходили всё чаще, не контролируй он себя. Но как можно оставаться равнодушным и бесчувственным рядом с ней? Бедная сирота, влюблённая в травы и розы, покорила наповал. Чего стоил её смех с разодранной до крови кожи ради сорванного алого цветка? Аннет была капризной, как дитя, но любая её прихоть была Адаму в радость! Он дарил ей золото, самоцветы, лучшие платья и те же розы, свою преданность и сердце, попросив взамен руку. Адам болезненно зажмурился, ощущая, как внутри его сочится сукровица с содранной старой раны. Он помнил всё, не давая себе отпустить самые лучшие, но и самые болезненные откровения. «Разве не вся прелесть доверия и близости в том, что ты готов доверить человеку даже ту самую постыдную или болезненную тайну?» Но огонь забрал всё: любимое дело, нажитое непосильным трудом имущество, лицо. Тогда врачеватели в основном калечили даже здоровых людей, а уж тем более в пуританском до мозга костей Сентфоре, где лучшим лечением считалась молитва. Его боялись люди, обходили стороной, даже в госпитале монахини относились, как к уже испустившему дух прокажённому, позволяя себе грубости и пренебрежение. Но ему было плевать на это — Аннет была его единственным лучом света, озаряющим тьму. Она была его солнцем. Как же эта холодная звезда его обожгла… Адам ещё просил, убеждал всех, в том числе её брата — Джона, что она вернётся. «Она вернётся! Она — моё солнце! Моя душа и единственное сокровище!». «…боишься признаться себе…» Подумать только, его трусость признаться девушке в одной из своих тайн стоила ей перебороть страх грозы, бросив эту слабость ему в лицо, как мокрую тряпку… Сара права. Он трус. — Хватит, — сначала тихо прохрипел себе же Адам, хватаясь за рубашку и пытаясь её сорвать с себя. Шёпот перешёл в крик: — Хватит! Прошу… — Может, обезболивающее снова вколоть? Вроде в прошлый раз помогло, хотя и доза была лошадиная, — он и не заметил, как в его покои вошла Лизи. Горда собой, как всегда, несмотря на багровые метки на руках от кандалов. Обойдя скорченного от боли директора цирка со спины, она удовлетворённо подчеркнула: — А я же говорила, что это добром не кончится… Сильно больно? — Терпимо, — Адам соврал и попытался выпрямиться, но ничего не получилось. — Зато теперь она не должна чувствовать эти мучительные ощущения… Несмотря на желание вывернуть свои рёбра наружу и вырвать собственное сердце, чтобы прекратить эти мучения, Адам всё равно был доволен совершенным им обрядом. Он давно хотел забрать всю её боль себе, ещё когда услышал от Сары, что она чувствует это. Сейчас же его совесть немного усмирена, ведь гроза была знаком того, что обряд прошёл успешно. — Упрямости у тебя не отнять, впрочем, как и у неё; а теперь сделай мне одолжение и иди к ней. Должно быть, девочка боится ненастья… — Оплошности прошлого стали угрозой будущему, — этот факт рубанул женщину по живому, задев те поступки в прошлом, за которые она ненавидит себя до сих пор. Она помолчала, а затем сказала следующее: — Как дьявольское отродье способно быть человечнее многих святых, отдав себя на растерзание одиночеству и пыткам, но при этом быть столь трусливым признаться в своей сути?.. «Я хочу видеть тебя настоящего, понимаешь?» — Свободен лишь тот, кто может позволить себе не лгать, — эти слова пришли к нему как озарение, чем очень напугали Лиз: она поняла, что подразумевает под собой эта цитата. Маска, неожиданно возникшая в руках директора, заиграла недобрыми бликами. — Шоу должно продолжаться; кстати, о шоу… Я решил, что с твоим выступлением стоит повременить — в качестве урока хороших манер и дисциплинированности. — Изверг, — обиженная до глубины души артистка гневно ушла прочь. Адам ещё молчаливо постоял, надпив ледяной чай, а затем усмехнулся своей чудовищной мысли. Правду следует подавать так, как подают пальто, а не швырять в лицо, как мокрое полотенце. И, если желания женщины продиктованы свыше, то он уж сумеет показать своё истинное лицо как никто другой.

* * *

—Ну? Как всё прошло? — близняшки с нетерпением набросились на Лиззи с вопросами. Они, как и все обитатели цирка, знали историю цирка и его законы, которые гласят о беспрекословной зависимости шоу от его директора. Знали и тревожились за свою судьбу, которая напрямую зависела от расположения господина. — Хреново, — не стала скрывать положение дел женщина. — Они повздорили, и теперь он зол. Наверное, даже вернётся в шоу. — Это всё та девчонка виновата, не надо было её пускать! Всё же шло так хорошо до сегодняшнего дня! — Жоззи даже оскалилась, вспоминая испуганную девочку. — Как по мне, пустая трата времени. — Какая-то зашуганная, дождя боится. Сахарная, — поддержал Мордогрыз идею неприязни. Мэри и Дэри закивали. — Если бы эта «сахарная» не пришла в чёртов дождь сюда, чтобы отвесить оплеухи нашему мастеру, то вы, измождённые своими страхами, сидели бы в комнате пыток вместе со мной, а не мусолили об её «достойности», — огрызнулась на всех женщина, не выдержав таких несправедливых нападок. — Да и вспомните, где вы и из-за чего здесь находитесь, мировые судьи! — Да что ты… — Мисс Герман права, — неожиданно из-за сцены высунул нос весёлый шут Гроций, который был весьма почитаем циркачами за мудрость и самое долголетнее заточение в цирке. Правда, когда его не охватывал очередной приступ безумия, опасный не только для артистов, но и для самого клоуна. — Не суди — да не судим будешь, ибо это не изменит хода событий. Поскольку воля случая связала господина и эту леди, то в наших полномочиях — не мешать естественному ходу событий, ибо колесо Сансары не обмануть. Только бы не повторились события старой баллады, иначе нам всем грозит сон… Артисты цирка невольно зажмурились, пытаясь отогнать от себя плохие мысли о том кошмаре, который несёт забвение. Хоть жизнь на земле не баловала такими изысками, как любовь или семья, цирк сплотился в нечто, что способно заменить это. Каждый друг друга ценит и по-своему любит, правда, ссоры и неполадки бывают у каждого. А уж в обиду никого не дадут! Но вот небытие… Там нет жизни и смерти, лишь колесо. Несменно вращающееся колесо потаённых страданий каждого, кто не смог очиститься от своего личного проклятия. Возможно, Сара и могла дать надежду на исцеление, дать свободу главному каторжнику этой тюрьмы, но горькие уроки прошлого не забыты. Какова вероятность успеха? Никто не знает. А если ловить в небе журавля, то и синица сможет упорхнуть из твоих рук. Обитатели шатров молчаливо разошлись по покоям, думая в горделивом одиночестве об одном и том же, и у каждого мысль складывалась по-разному — не каждый риск себя оправдывает.

* * *

Когда Сара нервно сопела над письменным столом с музыкой в ушах, было уже за полночь. Она не могла дать себе слабину и не сделать уроки и перерыть учебник по истории в который раз. Толку от этого было мало, но докопаться до правды было уже делом принципа. Адам усмехнулся её непоколебимости. Переложив её на кровать и накрыв одеялом, он взглянул на перелистанную вдоль и поперёк книгу, закрыл её и положил перевязанную стопку своих поверх, оставив послание: «Прятать истину есть подлость. Лгать из боязни есть трусость».