Фамилия

Вечеринка в честь помолвки Ивана Евстигнеева и Ивана Светло шла полным ходом. Ребята жили в просторном лофте, с абсолютно шикарнейшей лоджией, половина которой была застекленной с теплым полом, а вторая открытая: для летних посиделок. Места было много, поэтому свое событие Ванечки решили праздновать не в пафосном клубе, а дома, среди самых близких друзей. Туса получилась масштабная, но были реально только свои. Родные-любимые. И, конечно, самые лучшие друзья были свидетелями на предстоящем торжестве. Со стороны Светло – Слава Карелин, а со стороны Евстигнеева, ну, конечно, Мирон Федоров. Кто же, блядь, ещё это мог быть! Слава злился. Он знал, что у его лучшего друга соул – бэк Оксимирона. Он не хотел присутствовать ни на помолвке, ни на свадьбе, но Ваня Светло был его лучшим другом. Они в Хабаровске жили в соседних подъездах, пока Славу мать не перевезла в Питер, подальше от отца. Но они продолжали переписываться, а потом Ваня тоже переехал в Питер и они стали вместе снимать хату, пока Светло не встретил своего соула и не перебрался к нему. Их очень многое связывало, об этом не рассказать кратко, просто они знали, что, если один из них свалится в яму дерьма, то другой его обязательно вытащит. Они были больше, чем друзья, без интима, но даже больше, чем братья. И не согласиться быть свидетелем на свадьбе Слава просто не мог, даже зная, что ему это сулит болезненными воспоминаниями. Ванька сразу предупредил его обо всех рисках: "Я не настаиваю. Если ты откажешься, я пойму...". Но Карелин согласился не раздумывая. Потому что лучший друг важнее, чем боль от возможной встречи со своим прошлым. И вот это самое прошлое выперлось на летний балкон, когда Слава уединился для раскуривания косячка в гордом одиночестве. Мирон Федоров встал рядом, прикурил сигарету и, сделав пару затягов, заговорил: – Не думал, что встретимся при таких обстоятельствах. – Ну, мы же не могли не быть свидетелями у лучших друзей, – ответил Слава, не смотря на Яновича. – Да... – Федоров ещё раз затянулся, с интересом пялясь на косяк в руках своего визави, – я вообще хотел извиниться, – тихо произнёс он, спустя ещё пару молчаливых затягов. – За что? – Слава, наконец, развернулся к Мирону, отыграв на лице почти искреннее изумление. – За то, что было в школе, – ответил Окси, смотря таким виноватым взглядом, что его захотелось пожалеть. Но не Славе. – А что было в школе? – Слав, – Янович страдальчески поморщился, очевидно раздражаясь от наигранной тупости, – ну, хватит, ты прекрасно знаешь... – Мирон прикурил новую сигарету и продолжил чуть более резко, – ладно! За то, что я воспользовался тобой и вывесил те фотки... Федоров явно хотел продолжить, но Карелин его перебил, хохотнув: – Да, забей! Это когда было?! – Слава рассмеялся, утирая слезы смеха. – Ты же не беспочвенно это сделал. Я сам виноват! – Конечно, – ответил Окси, поражённый такой реакцией, даже сигарету перестал курить, просто мусоля её в пальцах, – но все же это было очень жестоко с моей стороны, поэтому прости, ок? – У тебя были причины, – парировал Слава, не давая прямого ответа, переведя тему, – у тебя же появилась метка уже? – Да, – кивнул Мирон, досадливо поджав губы, – как я и говорил, там не ты, – он задрал рукав толстовки, демонстрируя имя своего соула. Карелин посмотрел на малюсенькую надпись на бледной коже и усмехнулся: – Ага, только имя совпадает, – понимающе кивнул он, – ты меня тоже прости, – Карелин отвернулся, сделав затяг своего косяка, – за мою татушку. Я её свёл, кстати. – Хорошо, – Мирон одернул рукав, закрывая метку. Пару минут помолчал, и продолжил, – а настоящая метка у тебя появилась? – Да, давно... ещё в школе... – нервно ответил Слава, смотря вдаль. Впрочем, Окси нервозности не заметил, так же созерцая пейзаж парка, на который выходил балкон: – И чего, вы вместе? – спросил Федоров через несколько минут молчания. Карелин неопределенно хмыкнул: – Нет... – Слава пожал плечами, – это невозможно. – Почему?! – искренне возмутился Окси, поворачиваясь к бывшему однокласснику. – Вы ведь родственные души! Как можно быть не вместе?!! – А ты нашёл своего? – повернулся к нему Карелин с иронией во взгляде и на губах. Федоров болезненно поморщился: – Нет... – он тяжело вздохнул, обнял себя руками, съёжившись. Сразу было видно, что ему больно говорить на эту тему. Но он все же продолжил, – у меня метка только в тридцать появилась... Я просто... Блядь, не знаю, так обрадовался! Так ждал её, а потом... Ну, погуглил, но... Как его искать то вообще?.. – Да уж, – хмыкнув Слава достаточно цинично. И, заметив, как Окси перекосило, поспешил исправиться, подбадривая, – ты плохо искал, может? Твой, наверное, ходит где-то рядом, а ты и не в курсе. Мирон рассмеялся, расслабляясь: – Ну, да, скажи ещё, что это ты, чего уж там! – Не ерунди, – Слава отвернулся, выкидывая косяк, – мы ж простили друг друга уже. Больше татушек с твоим именем я бить не собираюсь. – Ладно, прости ещё раз, – миролюбиво ответил Мирон, поднимая руки в сдающемся жесте. – А ты так и не сказал, что там с твоей родственной душой. – А что с ней? – поморщился Слава – она меня не принимает. Слишком я хуевый для неё, – он подошёл к балконной двери, открыл её, продолжая, – ладно, удачи тебе, Окси, – и вошёл в теплоту помещения, оставив Федорова со своими тараканами одного. – Ванюшь, – Слава подошёл к Светло, оторвав его от сюсюканий с соулом, – я домой. Мне чёт херовасто. Траву, видно, паленую цепанул. На свадьбе буду как огурчик! – Щас приду, зай, – сказал Ваня Охре и встал с дивана, схватил Славу за предплечье железной хваткой и потащил на выход. Они вывалились в подъезд и Светло спросил, – ты ж не из-за этого уходишь? Карелин вздохнул: – Не из-за этого, – он поморщился, – но не хочу обсуждать сейчас. Давай потом, пожалуйста? – Ладно, – вздохнул Ваня, – но, если что, ты скажи, я... – Не надо, – парировал Слава, – мы уже говорили об этом. Твои отношения никак не касаются моих отношений. Я щас отдохну, посплю, все нормально, правда. – Это не нормально, Слав! Я видел, с каким лицом ты выскочил с балкона! Что у вас там произошло?! – Да ничего. Он извинился, я извинился. Все хорошо. – Слава! – Ваня! – Карелин покачал головой, улыбаясь. – Давай потом, а! Пожалуйста! – Ладно! – возмущённо засопел Светло, – иди отдыхай. Только, блядь, не твори хуйни, прошу! – Разве я могу расстроить твою свадьбу? – усмехнулся Карелин, – да и все отболело уже, расслабь булочки. – Он обнял друга и, быстро отстранившись, нажал кнопку лифта, – в самый пиздец я тебя обязательно позову. – Пиздуй уже, – проворчал Ваня, – и напиши, как доберёшься! – Хорошо, мам, – весело ответил Слава, зайдя в пришедший лифт и нажав этаж, шутливо отдал честь. Двери закрылись. Светло тяжело вздохнул, борясь с желанием придушить Окси. Слава был очевидно не в порядке. И ничего у него не отболело. Просто не могло. Карелин был из тех долбоебов, что верны одному единственному до ебаного гроба. И все его отношения с девушками были не в счёт. Там ничего не получалось. Блядство! Светло вернулся в квартиру и обнаружил своего Ванечку болтающим с Окси. Он поморщился, но присел рядом: – Зай! – О, малыш, ты вернулся! – Охра тут же прильнул к нему, – что там Слава? В норме? – Да, – Светло зажмурился. Он не любил врать Ваньке, но рядом был Мирон, а Рудбой все равно почувствует его ложь, – он просто перебрал, все хорошо. – Ладно, – понимающе хмыкнул Евстигнеев, почувствовав фальшь, понимая, что любимый не хочет говорить при Окси, – хорошо. – Слава же не из-за меня свалил? – Спросил Федоров, потягивая виски. Он ничуть не выглядел обеспокоенным, Светло сразу же снова захотелось дать ему в морду, но он сдержался, ответив: – С чего бы? Ты не пуп земли. – Ага, – задумчиво сказал Мирон, привыкший к тому, что соул его друга его не очень любит. – В школе он набил татуху с моим именем и выдал её за соул-метку, – после недолгой паузы поделился он. – Я знаю, – ответил Фаллен, – но, вроде, вы уже все утрясли, разве нет? – Ну, кажется, да... – Погодите... – встрял Охра, переводя взгляд с друга на соула и обратно, – как это "выдал за метку"?! Это же не какая-то херня, оно чувствоваться должно! – Так я и не почувствовал, – все так же задумчиво ответил Мирон, – у меня своя метка появилась только недавно. Я так долго ждал этого, ну, ты знаешь, Вань, я рассказывал, – он болезненно поморщился, – думал, хуле я такой ущерб, что у меня соула нет даже. А тут Карелин со своей "меткой", – он раздраженно показал пальцами ковычки, – конечно, это меня разозлило... – Конечно! – съязвил Светло, злобно кривясь, – и ты ничего лучше не придумал! Поэтому не удивляйся, что я тебя недолюбливаю!! – Стоп-стоп, парни! – замахал руками Рудбой, – что ты сделал? – повернулся он к Федорову. – Отомстил, – ответил Мирон. – Поиздевался! – вспылил Ванечка. – Использовал его и опозорил на всю школу! – Слушай, завали! – взорвался Мирон, резко отстраняясь от спинки дивана и садясь прямо, – как тебе интересно Гнойный все разложил! Кто, блядь, над кем ещё поиздевался! Он меня доёбывал, стебал, троллил, а потом подкатил такой, мол: "Мирошь, у меня тут метка с твоим именем!" Да он, сука, заслужил все то, что я сделал! Так что завали ебыч, если не знаешь всего! Тем более, он сам только что признал, что получил за дело!! Хуле ты сейчас до меня доебался?!! – Ах, посмотрите на этого страдальца! – Фаллен вскинул руки, потом патетично приложил одну из них к сердцу, – да, Славик тот ещё ебанько! Но то, что ты сделал - омерзительно! Он не заслужил такого! Ты вообще сам ничего не знаешь!.. – Так, хватит!! – Евстигнеев упёрся одной рукой в грудь друга, другой в грудь своей бешеной пары, – брейк, ребята! Я понял в общих чертах, но все равно не хочу, чтобы два дорогих мне человека срались. Тем более в такой день! Мир, – Ваня повернулся к Яновичу, – ты никогда мне не рассказывал об этом. Чувствую, нам надо серьёзно это обсудить. Зай, – он повернулся к Фаллену, – они же вроде извинились друг пред другом. Давайте не будем ссориться сейчас? – Прости, – одновременно выдохнули Мирон и Ваня. И Янович продолжил: – Действительно, это требует отдельного обсуждения. – Ладно, хорошо, – кивнул Фаллен, виновато поджимая губы, – попиздите прям сейчас, а я пойду спасать Федю от его бывшей, – он чмокнул Охру в щеку и свалил. – Ну, рассказывай, – Рудбой проводил глазами любимого и перевёл серьёзный взгляд на Мирона. Окси тяжело вздохнул и залпом допив остатки вискаря, взял следующий бокал и начал: – Дело было так... *** Слава появился в их классе в середине года. Выебистый и нахальный мальчишка. Он сразу влился в коллектив. Однако был таким похуистом и распиздяем, что сразу же вызвал у Мирона негативную реакцию. А ещё он сходу решил до Федорова доебываться, что окончательно отвратило Яновича от новенького. Мирон знал, что Карелин из неблагополучной семьи. Но на это было похуй. Какой бы не была твоя семья, как строить свою жизнь ты выбираешь сам. Сам Янович, например, не пошёл по стопам отца, потому что ничего не понимал в точных науках. Ему ближе были книги и стихи. И он выбрал эту стезю, вразрез с желанием отца и его ожиданиями. Это даже не было бунтарством, потому что его отцу всегда было на него насрать. Будто он изначально знал, что сын не станет его продолжением. А Мирон не очень то и переживал. Конечно, Славино бунтарство было ему понятно. Он узнал от друзей, что у Карелина не было отца. Что мать воспитывала его одна. Что у него была старшая сестра, которая давно встретила свою родственную душу, вышла замуж и уже была беременна. И все это не вызывало у Яновича жалости. Напротив! Лишь презрение. Отнюдь не к семье Карелина, а к нему самому. Почему человек, зная, как сложно его матери, мог так похуистично себя вести? Как мог позволить себе проебывать уроки, курить травку и даже не пытаться помочь матери. Мирон, который любил маму больше, не мог смириться с таким положением. Поэтому отчаянно презирал этого имбецила. Ну, а, уж бесконечные доебки и троллинг отчаянно отвратили Яновича от этого подобия человека. Он старался игнорировать Карелина как только мог. Иногда, правда, достаточно жёстко отвечая на его выпады, что перерастало в долгие словесные перепалки. Почти баттлы. О, Мирон бы с превеликим удовольствием вызвал его на Баттл, если бы этот идиот хоть что-то смыслил в стихосложении и рэпе. Янович ненавидел Карелина. Он толком ничего о нем не знал – не особо стремился, честно говоря – но то, что наблюдал, ему хватило, чтобы сложить о новеньком своё мнение. Отнюдь неутешительное для Славы. И, каково было его удивление, когда стебущий и издевающийся над ним ублюдок как-то подошёл к нему, задрал рукав толстовки и продемонстрировал метку. – Мирошь, у меня тут метка с твоим именем... Давай встречаться? – и посмотрел на Мирона так искренне и нежно. Так виновато и неуверенно. Так, сука, насмешливо! Потому что у Мирона никакой метки не было. У всех его друзей они уже появились, а он, как ущербный ходил с чистым предплечьем. Будто он с рождения не достоин не только любви родного отца, но и соулмейта судьба ему не выделила. Соул-метки появлялись после пятнадцати лет, у кого день в день, у кого позже. Но они появлялись у всех. Только не у Мирона. Он ужасно страдал от этого. Он много читал о родственных душах. Мать ему рассказывала про их с отцом невероятную любовь. Она ещё говорила, мол, Мирочка, родной, ты вот весь в меня. Твой соул в любом случае будет технарем, как Ян! Ага, конечно! А метки, тем временем не было. И тут, в минуты отчаяния Карелин со своей меткой. Мол, ты, Мирочка, мой соул, и похуй, что я тебя хуесосил все это время! Давай дружить! Сейчас же, блядь, разбежался! Мразь! Как он вообще посмел так стебаться?! Неужели у этого мудака ничего святого не осталось?! Мирон тупо пялился на его руку со своим именем у сгиба локтя, а в голове у него была целая какофония мыслей. И все в основном негативные. Его разрывало от боли. Как Слава мог опуститься до такого?! Он, ведь, знал. Все знали, что у Мирона ещё нет соул-метки. И Карелин посмел так жестко стебаться?! Почему? За что?! Что Мирон ему сделал, что этот урод набил себе татуировку с его именем и предъявил ему?! А то, что это татуха, Мирон не сомневался. Потому что он знал, что Карелин был достаточно отбитым для того, чтобы провернуть нечто подобное. То, что он сделал это для стеба Мирона, Янович ни секунды не сомневался. Его обуяла такая злость, что просто пиздец! Он до сих пор не знал, как смог тогда подавить её. Но, тем не менее, он просто поднял на Карелина глаза и сказал: – Правда? – он дождался утвердительного кивка и продолжил, – ты точно в этом уверен? – ещё один кивок и уверенное "да" окончательно убедили Мирона в том, что над ним пытаются издеваться. Но он тоже не лыком шит! Он тоже может ответить! И он, блядь, ответит! Да так, что у этого убогого отпадёт все желание доебывать его дальше. О, да–а–а! Мирон уже знает, что сделает. Поэтому он собирает все возможные силы и, не без усилия мило улыбнувшись, отвечает: – Ладно, – судя по ответной улыбке Славы, тот не осознаёт притворства. Что ж, тем лучше, – давай попробуем, – говорит Мирон, отводя взгляд, профессионально отыгрывая смущение, – я, правда, ещё без метки, но, если у тебя моё имя, то это судьба... – Федоров силой заставляет себя быть вежливым милым и заботливым. Он встаёт, приникает к Карелину вплотную и мягко продолжает, – ты мне давно нравишься, – Янович даже не удивляется, насколько легко он может пиздеть прямо в лицо. Конечно, будь на месте Карелина кто-то другой, Федоров бы не смог, но этот урод не заслуживает жалости после того, что посмел сделать. И Мирон продолжает, – наши конфликты были лишь прелюдией для этого, верно? И его кроет от того, как Слава плавится в его руках. Похоже, этот высоченный пидор согласен на то, чтобы быть снизу. Тем лучше. Это отлично вписывается в Мироновский план. Они начинают встречаться. Точнее, так это выглядит для Славы. Они гуляют, общаются на разные темы, обнимаются, целуются. И Карелин даже не догадывается, что для Мирона это лишь игра. Они очень долго тянут с первым сексом. Слава думает, что это потому что Мир уважает его чувства. Но Федоров нихрена не уважает. Просто ждёт нужного момента. И дожидается. В один прекрасный день Слава отдаётся ему. Безраздельно и безоговорочно. Но Мирона это не волнует. Он жаждет мести за издевательство, поэтому снимает на камеру их соитие. А потом скидывает несколько удачных кадров в школьную группу. И подписывает: "Сонька хорошо сосет, записывайтесь в очередь. Оплата мармеладками". А все потому что Слава проболтался ему, что любит мармелад. И, блядь, его месть срабатывает! Карелин лихорадочный и бледный как трупак. Смотрит на него загнанно: – Почему? – спрашивает он, когда они стоят в коридоре перед несколькими классами. – А ты думал, что твоя издёвка сойдёт тебе с рук? – усмехается Мирон, хватая Карелина за руку и задирая его рукав, демонстрируя всем своё имя на бледной коже, – выведи к хуям эту татушку, не позорь меня! – он зло усмехнулся. – Так это все, – Слава указал рукой на Федорова, потом на себя, – между нами, не правда? – Естественно! – Мирон отпустил его руку и больно ткнул пальцем ему в грудь, – кто я, а кто ты, отграниченный тупой долбоеб! Мы никак не можем быть парой! Хватит меня доебывать! – и показательно-брезгливо вытер свою руку об штанину. – Хорошо, – внезапно ответил Слава. Он виновато почесал затылок и развернувшись, едва слышно промолвил, – я сведу татуху. Прости, что так вышло, – и он медленно побрел среди смеющихся школьников, что слышали их разговор и точно видели фотки в обще-школьной группе. Они кричали ему: – Сколько мармеладок ты стоишь?! – Можно выебать сейчас, а заплатить потом?! И много ещё что кричали, даже толкали его и плевались, а Слава просто молча шёл сквозь эту толпу, не обращая внимания ни на что. *** – Это вот сейчас я могу сказать, что это выглядело, как путь искупления Серсеи*, – сказал Мирон Ване. – А тогда я его натурально ненавидел. Ржал, когда кто–то особо удачно его толкнул, что он о стену ебнулся хорошенько... Я ржал, а внутри так плохо было. Вроде, вот заебись, я ему отомстил, сделал то, что он заслужил, а, с другой стороны... – Опустился до его уровня? – впервые за рассказ перебил Рудбой, дождался когда Мирон кивнёт в ответ. Конечно, они не зря были лучшими друзьями. Понимали друг друга с полу-взгляда. И сейчас Охра был зол, – забей хуй, чувак! Ты все правильно сделал! Как, нахуй, вообще можно было додуматься так издеваться?!! Не будь он другом моего коти, я б ему ебло разбил, сука! – Да успокойся! – одергивает его Мирон. – Мы решили все уже. Это осталось в далёком прошлом. Я извинился, он извинился, все ок... Но все не было ок. Слава шарахнул дверью своей квартиры так, что, наверняка, перебудил всех соседей. Но ему было на это поебать. Он был зол. Его буквально колотило от ненависти. Этот мудак попросил у него прощения! И это после того, как унизил его перед всей школой! И это после того, как дважды сравнял его с грязью. Первый раз, когда Слава только пришёл в школу. Они с матерью тогда сбежали из Хабаровска в Питер от отца алкоголика, который избивал их смертным боем. Славину старшую сестру минула эта участь, она ещё в пятнадцать встретила своего соула и съебала к нему, когда ей исполнилось восемнадцать, они поженились, и она залетела. В целом, её жизнь сложилась хорошо, а вот Слава страдал. Их отец начал бухать, когда сына ещё в проекте не было. Даша ещё была мелкой, а Валера уже начал закидывать не по праздникам с друзьями, а в одно рыло. Сначала раз в неделю, потом два-три-четыре... Так он начал бухать каждый день. В какой-то из этих дней Ирина забеременела Славой. И тут начался пиздец. Валера по синьке орал, что это не его сын. И продолжал об этом орать даже после того, как подтвердился тест ДНК, который он сам запросил. Когда Славка родился, отец начал закидываться наркотой. Пока Слава был маленький, папаша его чукал и тетешил, только вот он тогда был под наркотой, а в периоды ломки, Ира не допускала его к сыну. И это никогда не было проблемой. Пока Славе не исполнилось десять, они с мамой даже не знали, что их отец принимает наркотики. Они думали, что тот только бухает по черному, а тут такое: мать нашла порошок и траву в куртке. Она, естественно, закатила скандал. И это, естественно, было её ошибкой. Наркозависимый отец не стал терпеть наездов и впервые ударил. И мать и сына. И с тех пор колотил их, когда ему только взбредёт в голову. У него, конечно, бывали просветления. Тогда он воспитывал сына, учил его тому, чему баба никогда не научит. Слава обожал его в эти моменты. Ждал их с нетерпением. Но этих моментов становилось все меньше, а криков и побоев – больше. И в какой-то момент, когда к сестре идти уже было не вариант, Ирина приняла решение забрать сына. Она опустошила заначку мужа, наплевав на его ломку, сняла все со своей карточки, схватила Славу и сбежала к знакомой в Питер. Там же сменила себе фамилию и, что самое главное, записала Славу в школу с такой же фамилией – Карелин. Хотя по отцу он был Вячеслав Валерьевич Машнов. Только вот Ирина Карелина попросила, чтобы в школе её мальчика записали, как Вячеслава Валерьевича Карелина. Она тогда думала только о безопасности сына, но никак не предвидела, как эта махинация с фамилией выйдет боком её сыну. А она вышла... Когда он только перевёлся в одну из питерских школ, он сразу же потерялся. Отнюдь не пространстве, нет. Даже не в коллективе – с адаптацией и общением у него никогда не было проблем. Он потерялся в одном человеке. В русых, чуть рыжеватых кудряшках; в пронзительно-голубых глазах; в горбатом носяре и пухлых губах. На Мирона Федорова он обратил внимание, как только вошёл в класс. И обратился к нему сразу же, как только прозвенел звонок на перемену. – Привет, что читаешь? – спросил Слава, наивно улыбаясь. – Ты такое не потянешь,– самый красивый человек на свете окинул Славу таким пренебрежительным взглядом, что у Машнова все перевернулось внутри. – Возможно ты прав... – ответил тогда Карелин, не став спорить. Но желание привлечь внимание этого очаровательного еврейчика было выше любых моральных принципов. Славка разозлился. Он не понимал, почему Мирон ни во что его не ставит. Он начал Яновича стебать, будто так мог добиться его расположения. Но, нет. Мирон как смотрел на него свысока, так и продолжал смотреть, поэтому Слава продолжал доебываться, как мог. Даже излишне грубо, но иначе он просто не мог... А потом у него появилась метка. Мирон Янович Федоров, значилось на ней. Как тогда Слав охуел – не передать словами. Он влюбился в Мирона ещё до этой метки. Он пытался привлечь его внимание как мог. Со злостью и болью от первого презрительного взгляда. Со всей своей подростковой пылкостью и сопутствующими проебами. Он мечтал, что однажды обычно холодный и презрительный взгляд Мирона изменится. Что он, наконец, разглядит его настоящего. Что полюбит так же сильно, как сам Слава полюбил его. И появившаяся метка стала настоящим подарком судьбы. Карелин до этого не сомневался, что Мир был тем самым единственным, а его имя на коже было подтверждением. Слава помнил, как обрадовался, когда проснувшись посреди ночи от жжения на коже и, обнаружив метку, не смог больше заснуть. Он счастливо рассматривал заветное имя, гладил пальцами буквы, улыбаясь, как сумасшедший. Он вскочил с кровати до будильника, сходил в душ, приоделся, причесался и полетел в школу на крыльях любви. Он тогда даже забыл, что, в принципе, Мирону не за что было его любить. Забыл, что доёбывал и стебал его. Не подумал, что у Федорова так и не появилась метка. Что у него не было ни одной причины верить Славе на слово. Но он поверил. Согласился на отношения. Даже сказал, что Карелин давно ему нравится. А Славе больше и не надо было. Счастье затмило рациональную часть мозга. А была ли эта рациональная часть у него вообще, если он так просто поверил Яновичу? Очевидно, нет. Потому что, как он мог забыться настолько, забыв о том, что Мирон презирал его с самого начала. Даже забыть, что доёбывал его столько времени?.. Он забыл, свихнувшись от счастья. Забыл, потерявшись в объятиях и поцелуях. Забыл, не обращая внимания на очевидную брезгливость, с которой Федоров прикасался к нему. На отвращение, искажающее красивое личико, всякий раз, когда Янович целовал его. А вот Мирон ничего не забыл... И сравнял его с грязью во второй раз. И потом, выбегая из школы, оплёванный с гудящей от удара о стену головой, он заново взглянул на все, что между ними происходило. Оказывается, он все-все замечал. И презрение и брезгливость. Но, как последний влюблённый идиот просто, хуй теперь знает, списывал это на смущение?.. И как можно было быть таким наивным? Как?!! Он, столько раз пизженый отцом, разочаровавшийся в любых проявлениях любви много раз, мог допустить, чтобы его так унизили?! Тогда он бежал до дома, не разбирая дроги от слез. Забрался в ванную, раздирая себя мочалкой так, будто желая содрать кожу, отмыться от этого позора. Особенно сильно он тёр ебучую метку. Мочалка не помогла, поэтому он сбегал на кухню за железной губкой для посуды. Ей он тёр ненавистное теперь имя соулмейта, что стёр до крови. Матери он ничего не сказал, руку перебинтовал и скрыл под длинными рукавами. Просто попросил её перевести его в другую школу, аргументировав, что в этой скучно. Специально даже подобрал с физико–математическим уклоном. Свой нервный срыв он переживал внутри. Никому ничего не показывая. Рука зажила и поверх шрама, будто издевательство проступила ненавистная метка. Он был уже в новой школе. У него уже была новая жизнь. Поэтому он пробрался в кабинет химии и щелочью выжег клеймо со своей кожи. Рука горела от боли, в голове билось навязчивое: "Не позорь меня!", и Слава, стеклянным взглядом пялясь на сгорающую метку, причитал: "Я больше тебя не опозорю... Больше никогда..." После этого имя на его руке так и не появилось. И он продолжил существовать. Окончил школу, универ, устроился сисадмином в какую-то фирму, встретил хорошую девушку, и лишь изредка вспоминал свою единственную любовь. Впрочем, ни одни отношения не продержались долго. Рано или поздно все его избранницы встречали своих соулов, оставляя Славу наедине со своими болью и одиночеством. Рассказал он эту историю только Светло, когда тот соизволил переехать в Петербург. И взял с Вани слово, что тот никогда никому это не расскажет. И сам старался не вспоминать. А потом оказалось, что соулмейт Ванечки – лучший друг Мирона. – Я могу отказаться от него, – сказал Светло так решительно и холодно, что Славу передернуло. Нет, он не мог этого допустить. Он сам был обречён на вечное одиночество, знал, как это больно, и не мог обречь лучшего друга на такую же участь. – Не ерунди, Вань, – ответил Карелин, вздыхая, – я, конечно, польщен, что ты готов пойти на такую хуйню ради меня, – он резко заключил друга в объятия, продолжая, – но, не надо. Ты заслуживаешь быть счастливым. Тем более, подумай, – Слава отстранился, удерживая Фаллена за плечи и серьезно смотря чему в глаза, – боль, что ты причинишь Охре, отказавшись от него, никто не заслуживает. Тем более твой Ваня. Он хороший... – И ты не заслуживаешь! – вспылил Светло, нервно дёргая руками, тем самым выпутываясь из захвата, – ты тоже должен быть счастлив! И, если тебе лучше держаться от Окси подальше, то я не допущу, чтобы... – Вань! – раздраженно перебивает Слава, – всё будет хорошо! Это твоя пара! Единственный в ебаном мире человек, предназначенный тебе судьбой! Не смей от него отказываться ради чего бы то ни было!!! Я, блядь, в порядке! Все будет хорошо! – Слав! – Не смей, Ваня! – почти взмолился Карелин, – не обрекай вас обоих на этот пиздец! – он отвёл взгляд, вздыхая. Мысленно продолжая: "Не повторяй моих ошибок..." Все верно. Слава всегда считал виновным себя. Сначала, конечно, он безусловно злился на Мирона и проклинал его. Но потом эмоции утихли и осталось горькое осознание. Это Слава был не достоин Федорова. Это Слава был виноват во всей этой омерзительной ситуации. Это Слава вынудил Мирона на такой низкий поступок. Это Слава осквернил чистого милого Яновича своей богомерзской меткой... И Слава искренне не хотел, чтобы Ванин Ваня переживал тоже самое из-за него. Поэтому, когда Евстигнеев припечатал его к стене, злобно зашипев в лицо: – Как ты мог так с ним поступить?! Ты мерзское уебище, если бы не Ваня, я бы тебя отмудохал!! Слава отреагировал безразлично: – Отмудохай, – пожал он плечами. И, спустя пару минут пояснил, – я ему не расскажу. – Ты даже не раскаиваешься! – скорчив брезгливое ебало, Рудбой отстранился от него, выходя из личного пространства, – как ты мог? – беспомощно спросил он, – зная, как сильно он ждёт метки и свою родственную душу, как ты мог набить ту татуху?!! – Как-то мог, – ответил Слава, отряхивая куртку и не смотря на взбешённого Охру, – мы уже простили друг друга, хуле тебе ещё надо? – Меня это не устраивает! – он снова толкнул Славу в стену, из-за чего куртка выпала из рук, а толстовка запачкалась о меловую поверхность. Но Карелин на это только вздохнул, не пытаясь даже поднять свою куртку. На Ваню он поднял такой безразличный взгляд, что тот оторопел. – Чего ты от меня хочешь? – устало спросил Слава. Впрочем, это нисколько не остановило. Он очень быстро отошёл от шока, вызванного вялой реакцией оппонента, и продолжил: – Ты должен помочь ему найти его соула! Минута напряженного молчания, в течении которой Охра и Гнойный пялились друг на друга, была прервана истеричным смехом. Карелин сперва ухмыльнулся в своей обычной манере, а потом согнулся, схватившись за живот, хохоча, как ненормальный. – Что ты ржешь?!! – раздраженно вспылил Рудбой, в очередной раз охуев от реакции Славы. Карелин, тем временем, тяжело задышал, успокаиваясь. Поднял свою куртку, встряхнул её перед собой так, чтобы пыль полетела Охре в ебало, и, усмехнувшись, ответил: – Каждый сам строит свою судьбу. Я нихера ему не должен, – он накинул куртку на плечи, по стеночке обошёл оппонента, сделал пару шагов и, не поворачиваясь, продолжил, – а ты сам мне должен. Ваня ради меня собирался от тебя отказаться, но я его отговорил. Отъебись, и мы в расчете, – он махнул рукой, все так же не оборачиваясь, – а помочь Окси я все равно не смогу, – он сделал ещё несколько шагов и едва слышно прошептал, – его соула не существует. Слава думал, что Евстигнеев его не услышит, но у того был очень чуткий слух. Только вот Ваня не успел его остановить, чтобы расспросить подробнее. Его парализовало осознание: Гнойный не врал. Он знал это, потому что знал своего Ванечку. Тот был способен бросить соула ради друга. И именно это осознание заставило Охру поумерить свой пыл в отношении Славы. Осталось только узнать, что за причину скрывают эти два хабаровских заговорщика на самого деле. А в том, что есть какая-то тайна, сомнений не было... *** Свадьба прошла по высшему разряду. Никаких эксцессов. Все было идеально. Настолько идеально, что Фаллен, который, как истеричная невеста больше всех трясшийся над каждой мелочью, в итоге разбил бутылку шаманского о край стола, заявив: – Хуле все так идеально?! Гоу отрываться! Раздался дружественный поддерживающий вопль, и тусилово приобрело катастрофические масштабы. Кто синячил, кто танцевал, кто устраивал словесные поединки, что не перерастало в драки только по чистой случайности – все зависело от градуса алкоголя и адекватности сабжа. Слава еле выбрался из этой лютой толкучки. Конечно, он не хотел кидать друга, но он уже выполнил свою миссию: передал свой цветочек в хорошие руки. И он знал, что Ванька не осудит его за поспешное бегство. Даже наоборот – поощрит такой расклад. Да, если бы Светло смог, он бы лично вынес Карелина с этого мероприятия. Ах, бля, больше не Светло – Евстигнеев! И приперла же его эта фамилия! Но, Слава успешно съебался. Он вывалился на улицу и тут же нашёл взглядом своё такси. Поспешно сел в машину, расслабляясь. Да, его ждал очередной скучный вечер. Но два кота, и марафон какого-нибудь сериала скрасят и скуку и одиночество. Теперь его ждало привычное существование. Работа сисадмина, редкие треки от разных своих интеренет-псевдонимов, и девушки, которые пока не встретили своего соула. Он мог так существовать всю жизнь. Ему не светило счастье в личной жизни, но были коты, была работа по специальности и надежда, что однажды, хоть одна его избранница предпочтёт не свою родственную душу, а останется с ним... Однако, покой нам только снится. Ваньки вернулись из своего недельного медового месяца и начали закатывать тусовки. Явка, была, конечно, не обязательна, но, во-первых, Слава считал себя взрослым и разумным человеком и ещё в школьные годы пережил всю эту болезненную историю, во-вторых, за то время, что прошло с их с Яновичем взаимных извинений, Карелин преодолел свою злость, успокоился и примирился со своими внутренними обидами. Их история осталась в прошлом. Слава выдохнул, успокоился и теперь мог общаться с Мироном спокойно, без вреда для своей психики. Это все он и объяснил своему Ваньке, который переживал за него, как мама-утка. С тех пор он спокойно посещал тусовки, стараясь на них с Окси особо не общаться. Федоров тоже не стремился к общению, поэтому все их коммуникации ограничивались взаимным приветствием и парой-тройкой фраз. И то, только потому что Слава придерживал своё мнение при себе. Однако это длилось не долго. В какой-то из разговоров, когда обсуждался русский рэп, Карелин привычно молчал, чтобы не высказывать своё ценное мнение и не вызывать тем самым ненужную ему полемику с Оксимироном, одна из девчонок, которые умели петь и уже полчаса мучали гитару, затянула, вдруг, Славино "Солнце мертвых". Она пела свой кавер, не отрывая взгляда от Карелина, и он поймал себя на том, что подпевает, правда, одними губами. Ему понравилось, как в её исполнении под гитару звучал его трек. И на моменте: "Они кричат, что я спятил, для них я страшный маньяк..." и дальше, Слава спел громко вместе с девушкой, идеально попадая в ритм её перепевки. Сидящие рядом Окси, Охра и Фаллен смотрели на него с благоговением, будто он какой-то супер певец ртом, хотя петь даже не умеет, голос у него страшно-гнусавый, да и вообще... Слава же, не заметив их внимания, наклонился к девушке и, излучая восхищение всем своим лицом, похвалил: – Это было идеально! Даже лучше, чем это унылое говно звучит в оригинале. Надо записать. Только эту версию теперь и буду слушать! – Тебе понравилось? – удивилась девушка, смущённо и кокетливо заправляя за ухо волосы. – Я просто без ума от твоего альбома и это просто спонтанно получилось... – Это восхитительно! – кивнул Слава, мило улыбаясь, – думаю, я именно так представлял себе этот трек, но не фортануло с вокальными данными, – он смущённо пожал плечами, а девушка окончательно растаяла, сраженная комплиментом и его улыбкой. Кажется, она даже не могла надеяться, что её кавер произведёт на автора трека такое впечатление. Дальше они разговорились и отправились вместе перекурить, не обращая ни на кого внимания, а несвятая троица два О и Ф остались охуевать на диванчиках. Первым повисшее молчание прервал Мирон, у которого внезапно заболела и зачесалась метка: – Слава что, записывает треки? – спросил он, начесывая руку через толстовку. – Да, – кивнул Фаллен и задумчиво почесал бородку, – не думал, что он поддержит запев... Он не особо любит исполнять свои треки. – Видимо, девчонка его зацепила, – пожал плечами Рудбой. Он тоже был под впечатлением, но тут же переключился на чешущего руку друга. – Что с тобой? – Да черт знает! – раздраженно ответил Окси, – метка горит, будто... – Будто твой соул тебе сейчас изменяет? – издевательским тоном поинтересовался Светло-теперь-Евстигнеев, хотя Мирон никогда не привыкнет его так называть. – Вань! – тут же возмутится Охра. – А что?! – перебил Ванечка. – Если это так, то что в этом такого? – Ничего, – Янович болезненно поморщился, отведя взгляд и продолжая тереть предплечье. Ему было неприятно думать о том, что его соул сейчас с кем-то развлекается. И то, что они до сих пор не встретились, не умоляло его чувств. – Вообще, если метка реагирует, значит, ты уже вступил в контакт со своим соулом, – задумчиво прояснил Рудбой. На полный надежды взгляд Окси, Фаллен тут же обеспокоенно вскинулся, поясняя: – Нихера! – он возмущённо посмотрел на своего мужа, – у него метка очень сильно поздняя, не факт, что она будет реагировать адекватно! – Зай... – потрясенно выдохнул Ваня, уловив нервозные нотки панического беспокойства в эмоциях мужа. Фаллен отвёл взгляд, стараясь унять эмоции, но Рудбой уже их считал, поэтому поспешно схватил соула за руку и повернулся к страдающему другу, – прости, Мир, нам попиздеть надо... – Да, валите, – отмахнулся Окси, стараясь заглушить бухлом боль в метке. Но, не выдержав, все же взял со стола косячок и выперся с ним на балкон. Слава трепетно прижимал к себе авторшу самого охуенного кавера на свой трек, мягко целуя податливые губы. Девчонка изначально была готова на все, она, конечно, строила из себя этакую стешняшку, но, когда они остались наедине, проявила неожиданную инициативу. Карелина это, конечно, не испугало, но определённый осадок оставило. Он был нежен, а девушка на контрасте слишком резкой и поспешной. И именно эта поспешность спровоцировала его вопрос: – А что твой соул думает по этому поводу? – его хуй был в тот момент во рту этой милашки, но он не мог окончательно расслабиться, сам не зная, почему. Девушка с пошлым чмоком оторвалась от члена и, подняв пьяные глаза, неожиданно честно ответила: – Хочу ему отомстить, – и снова припала к хую, резво пропустив его в горло, но Славу уже переебало. Он рывком отстранил её от себя, не заботясь о сохранности горла, поспешно заправил, надел штаны и брезгливо пояснил, – твой кавер пиздат, запишешь, я скачаю, но как человек, ты конченая сука! – он открыл дверь туалета и вышел, прежде чем хлопнуть дверью перед охуевшей бабой, яростно продолжил. – Соул – это святое! Каким бы он ни был! Он шарахнул дверью толчка и поспешил на балкон. Ему надо было переварить произошедшее. Собственная реакция выбила его из колеи. Он сразу же себя загнобил, мол какого хуя ты так реагируешь?! Что святого может быть в соуле, который ни во что тебя не ставит?! Который не чувствует вашей связи и опускает тебя ниже плинтуса... Блядь! Ебаная сука! Из-за этой тупой бляди вновь вскрылась Славина рана. А ведь ему казалось, что он переболел это. Пережил, переосмыслил, забил, но... – О, Слава! – ебаный Оксимирон преследовал его не только в мыслях. Карелин начал сожалеть, что так спокойно начал ходить на тусы своих друзей. А Мирон, тем временем, продолжил, пафосно покуривая косячок: – Уже закончил с девушкой? Слава поморщился: – Не вышло, – он тоже прикурил самокруточку и через пару затягов расслаблено продолжил, – она хотела своему соулу отомстить с помощью меня. Я её послал. Янович посмотрел на него так, будто увидел впервые: – Серьезно? Я думал, она тебя зацепила? – Зацепила, – кивнул Карелин, – но мне противно, когда кто-то пренебрегает своим соулмейтом из-за каких-то тупых обидок, – и, секунду помолчав, добавил, – даже просто пренебрегает. Окси хмыкнул, потерев переставшее болеть и чесаться предплечье, и кивнул: – Да, это очень неприятно... – он затянулся в последний раз и, вдруг, резко повернулся к Славе, – а, разве ты не сделал тоже самое, когда пошёл с ней? И, вообще, как я понял по рассказам, ты встречаешься с бабами, у которых другой соул, почему сейчас, вдруг, такие моральные принципы?! Слава поморщился. Блядский Фёдоров лез не своё дело. И какого хрена?!! – Почему тебя это ебет? – он затянулся и выдохнул дым в лицо Окси, – я встречаюсь с теми, кто ещё не встретил своего соула. И какого рожна тебя вообще волнует моя личная жизнь?! – Не волнует, – кивнул Окси, – но ты мне говоришь про отвращение к пренебрежению к соулу, но твои действия... – Ты нихрена обо мне не знаешь, – Слава хотел взорваться, но, спасибо траве, только усмехнулся, – так что твоего интереса к моей личной жизни я не понимаю. Особенно на фоне того, как долго ты игнорировал меня в школе. – Бля, Слав, – Мирон тяжело вздохнул, отведя глаза и болезненно морщась от ненужных воспоминаний. Потом неожиданно даже для самого себя откровенно пояснил, – со школы особо ничего не изменилось, на самом деле. Просто мне интересна твоя позиция. Я никак не могу найти своего соула, а тут эта реакция... – он снова потёр предплечье, болезненно поджимая губы, – метка заболела и зачесалась. Твой Ваня сказал, что это значит, что мой соул мне изменяет, а мой Ваня сказал, что это возможно почувствовать, только если я уже вошёл с соулом в контакт... – Окси обнял себя руками, будто защищаясь от жёсткого мира, – но твой Ванька опроверг, мол, нихера это не значит. И тут ты ещё со своими истинами... И я... Не знаю, что делать... Слава весь этот монолог слушал с непроницаемым выражением лица. Однако внутри бушевала буря противоречивых эмоций. С одной стороны ему было жалко несчастного Окси, что так и не встретил свою родственную душу, от чего мучился и страдал. Впрочем, эти чувства для Карелина были не новы, ибо он ещё в школе жалел Яновича всем сердцем. Но, одновременно, в нем полыхала злость напополам с обидой. Мирон мог быть давным давно счастлив, если бы... Но никаких если быть не могло, потому что, то, что происходило со Славой раньше при одном даже упоминании Мирона, не говоря уже о взгляде на него, кануло в лету. Да, он не мог ему врать, но и помочь не мог, потому что соулмейта Оксимирона не существовало... Карелин вздохнул, достал из кармана косяк и протянул его Федорову: – Расслабься, – он ободряюще улыбнулся, когда Мирон забрал у него самокрут, – все эти соулмейтские проблемы можно преодолеть, поверь моему опыту, – Слава на секунду болезненно зажмурился, отвернувшись, чтобы не палить свои слабости Яновичу. Впрочем, Окси, что неудивительно, совсем не обратил внимания на его внутренние метания. – Спасибо, – искренне поблагодарил он, прикуривая, – но, все же, ты так же обо мне ничего не знаешь, поэтому не можешь советовать мне что-либо. Слава хмыкнул: – Ты прав, – он пожал плечами, в очередной раз поблагодарив травку за свою внешнюю похуистичность, – но проблемы с соулом - есть проблемы с соулом, вне зависимости от тяжести. Так что в этом контексте я могу советовать. И только твоё дело, прислушиваться или нет. Мирон только задумчиво кивнул. Помолчали. Слава уже докурил свой косяк и хотел свалить по-дальше, но, во-первых, он уже достаточно успокоился, во-вторых, у него была ещё одна самокрутка, которую он хотел скурить, поэтому, чуть подумав, он все же остался, снова прикурив. И, видимо, зря. Потому что чуть успокоившийся и расслабившийся Окси через несколько долгих минут молчания спросил: – Ты что, пишешь треки? – и снова повернулся к Карелину, посмотрев так, что все внутри задрожало, но Слава смог в очередной раз совладать с собой и просто неуверенно пожал плечами: – Иногда... – он стушевался под взглядом Яновича, потому что тот никогда на него так заинтесованно не смотрел. По крайней мере, искренности в тех взглядах, что были когда-то, не было ни грамма. А теперь такой живой и яркий интерес, посмотрите-ка! Но Слава не дал себе обмануться. Интерес Окси был исключительно к рэпу, поэтому Карелин как можно небрежнее пояснил, – это просто хобби, чтобы излить некоторые мысли, не более, – и он не соврал. Для него это реально было именно так. Конечно, когда-то, ещё в школе, Слава воспылал к рэпу, потому что послушал пару Мироновских тогдашних треков. Однако он нашёл в этом не столько способ сблизиться с Фёдоровым, сколько платформу для творчества и невероятный потенциал для высказываний и слива лишнего дерьма. Плюс, Карелин обнаружил у себя какой-никакой талант, когда попытался зачитывать под бит то, что всплывало у него в голове. В этот период он написал несколько текстов, представляя, как они будут звучать, но все это быстро схлопнулось. Дальше были метка-Мирон-отношения, и стало резко не до того. А последующие всешкольный позор и нервный срыв, вообще убили в Славе любое творчество, и написанные треки были просто забыты, так и оставшись в пакете с ненужной макулатурой. Когда он начал от безделия заливать свою дрисню вконтактик, про те первые написанные строки он вспомнил, но, поскольку они были посвящены Мирону, то, были с раздражением запихнуты как можно дальше. Выбросить тогда рука не поднялась, а сейчас, когда этот пиздец снова вспомнился, Карелин подумал, что это хорошо, что те треки так и не увидел мир. И, что за всю свою реперскую карьеру, он не записал ни одного трека об Окси. Хотя во всю эту пиздорезку встрял снова именно из-за него. Мироновский "Вечный жид" и два микстейпа ему очень понравились, но уже не с позиции: "О, боже, это треки моей первой и единственной любви!", а просто скромного обывателя, мол, да, годно, умно, красиво, так, как только он может. Но Слава больше его не любил. И своё творчество решил оградить от Мирона настолько, насколько это вообще возможно. Он хорошо знал Яновича, и был уверен, что с его космическим ЧСВ, Окси не станет слушать редко мелькающие во вконтакте треки какого-то ноунейма. В баттлы Карелин благоразумно не лез, хотя предлагали, императора не диссил, просто, как и сказал, иногда заливал какой-то свой бред в аудихи, иногда выступая в клубах с Ванечкой в составе его группы "Ежемесячные". Знал бы он, что это всплывёт сейчас в таком контексте, ни за что бы не полез в ебучий рэп. Но, он все ещё знал Мирона очень хорошо, поэтому ответил нарочито пренебрежительно, мол, не воспринимаю это, как что-то серьёзное, просто хобби. И не прогадал. Вспыхнувший было интерес в голубых глазах тут же погас, Янович удручающе поджал губы, недовольный, что к тому, к чему он относится максимально серьёзно, кто-то смеет относиться настолько похуистично. Слава усмехнулся. Ну, вот оно, родное привычное презрение на лице Мирона. – Ясно, – передернул плечами Окси, – очень жаль, что ты так несерьезно к этому относишься, – максимально пренебрежительным тоном сказал он. – Ну, сорян, что расстроил, Ваше Императоское русрэповское Величество, – хохотнул Карелин, – не для всех это так важно, как для тебя. Хотя, – он затушил недокуренный косяк и пафосно выкинул его с балкона, резко развернулся, решив не нарушать традиции их с Яновичем общения, подошёл к выходу с и, взявшись за ручку двери, продолжил, – ты ничего обо мне не знаешь, Окси... – и внезапно для самого себя добавил то, что никогда не хотел ему говорить, – твоя проблема с соулом, не была бы проблемой, не будь ты таким мудаком, – он вышел с балкона, тут же, впрочем, направляясь к выходу из квартиры, домой к коту и привычному одиночеству. Сейчас его ничего не беспокоило, спасибо траве, но, где–то в глубине сознания он знал, что так или иначе пожалеет о многом сказанном. А Мирон задумался так глубоко и надолго, что его внезапно ебнуло желанием послушать треки Славы. Ведь Окси реально ничего о нем не знал. Кроме, разве что, того, как Карелин скулит на члене и сжимает мышцы ануса, когда кончает... Бля! Какого хрена он это сейчас вспомнил?! Нет-нет! Это просто пиздец! Лучше уж думать о бывшей жене, которая не сразу ушла от него к своему соулу, систематически два месяца изменяя, и подала на развод только тогда, когда Мирон их спалил вместе. А потом ещё была дружба с Шокком, которая, не смотря на все домыслы в интернете, была просто дружбой, почти братской, но не менее болезненной, чем самые интимные отношения с кем бы то ни было. Собственно, Янович так до конца и не разобрался, какое из событий, связанных с какими-либо отношениями было самым болезненным. Однако зазудевшая сейчас метка, расставила все по своим местам. С бывшей женой ничего не светило, он сам дурак, что женился; с Димой он общаться больше не хотел, да и тот больше не предпринимал попыток наладить прежнюю дружбу, а Карелин всплыл в его жизни, как говно в проруби. Буквально. Он узнал о нем, когда только увидел файл с пригласительным на свадьбу на ноуте Рудбоя. А вот сейчас выходило, что в какой-то момент Мирон даже обрадовался такому повороту. До этого его все случившееся тогда в школе не настолько терзало, чтобы искать своего бывшего одноклассника и извиняться. Потому что, когда его сжирали совестливые мысли, он смотрел на своё пустое предплечие, вспоминая, как Карелин задрал рукав со своей издевательской татуировкой, и совесть отпускала. Но, узнав, что Слава второй свидетель на свадьбе его лучшего друга, Мирон несказанно обрадовался, сам не понимая почему. Но злости на Славин поступок больше не было, потому что, что с него, имбецильного взять, правильно? А, вот, за свою месть всё ещё было стыдно, поэтому он поспешил извиниться. И реакция Карелина его ввела в замешательство. Он не думал, что Слава тоже попросит прощения, что признает свою неправоту и одобрит действия Мирона. Он надеялся на какую угодно реакцию, но только не на ту, что выдал Карелин. И теперь, узнав, что тот, оказывается, записывает рэп, как возникло непреодолимое желание послушать его треки. Пусть даже его взбесило и разочаровало Славино пренебрежительное отношение к рэпу, тот все равно что-то записывал, даже выпустил альбом, судя по недавнему разговору. И послушать Янович хотел прямо сейчас. Поэтому он быстро докурил, и поспешил удалиться с тусы, попутно отписавшись Ване, что ушел, и вызывая такси. Уже дома Мирон залез в инет, разыскивая треки Славы вконтакте. Он зашёл на страницу Светло, быстро разыскал Карелина, зашёл в его аудиозаписи и... Пропал нахуй. Он переслушал все треки. Все. Ему, конечно, не все понравились, но от некоторых пробирала такая дрожь, что впору шло сравнение с текущей телкой. "Солнце мертвых" его не особо впечатлило, он даже мысленно согласился со Славой, что та девка под гитару спела лучше, но "Опять надо жить" с того же альбома его просто переебала. Фёдоров остановил трек и перевёл дыхание. Господи. Окси просто не мог поверить. Этот человек относился к родному любимому рэпу несерьезно. Блядь, просто смешно! Такие бы треки да на сцене зачитывать... А это тот самый Славик, которого Мирон в школе считал ограниченным тупым долбоебом. Тот самый, который унизил его своей татушкой-меткой... Слава-Славочка, боже мой, какой же ты... Янович снова врубил трек, расплываясь в блаженной улыбке. Перед глазами почему то мелькали воспоминания об их "отношениях". Каким Карелин был заботливым, романтичным и милым. Жаль, что Мирон тогда его совсем не слушал, иначе бы уже знал, что из себя представляет этот человек. Какой он на самом деле умный и охуительный. И он прав, Окси его совсем не знает. Потому что когда-то не соизволил вникнуть. А, если вспомнить, Славка дохуя пиздел. И, возможно, даже что-то умное. Но Фёдоров так был зациклен на своей идее мести, на ненависти и отвращении, что пропустил все слова Карелина мимо ушей. А, может, его отношение к нему переменилось, не будь он таким черствым мудаком. Внезапно всплыли в памяти те слова Славы, которые тот произнёс перед тем, как выйти с балкона. Проблема Мирона с соулом не была бы проблемой, не будь он таким мудаком. Что он имел в виду? Это был какой-то намёк?.. Хотя... Вряд ли. Мирон вспомнил о той стебно-позорной татухе на руке Карелина и отрицательно замотал головой. Да, треки Славы были пиздаты, но за ними скрывался, пусть и эрудированный, но человек-дерьмо. Наверняка и эта его фраза была просто издевкой. Сука, а ведь он так поддерживающе-убедительно звучал. Мра-а-азь... Мирон злостно полез дальше по странице Карелина, ища в отмеченных то, на что можно было надавить, чтобы обхуесосить его с ног до головы. Потому что Мирона бесила сама мысль, что тот уебок мог ему понравиться. Он в своём злостном порыве отмотал на самое начало и начал просматривать. И на десятом видосе охуел. Там был незнакомый Мирону класс. Школьники, сидя за партами вопили: "Слава, Слава, Слава", а девочка, выбежавшая к доске, пафосно объявила: "Все мы любим рэпчик! И у нас есть свой крутой рэпер! Машнов, иди сюда и порадуй девочек в честь праздника!" Мирон даже вздрогнул. Машнов. Эта фамилия была у него на предплечье. Федоров на секунду зажмурился, ещё не осозновая, но отдалённо самыми глубинами сознания догадываясь, что сейчас увидет. И когда открыл глаза, увидел вышедшего к доске долговязого Славу... – Моя фамилия Карелин, Ань! Пора бы уже запомнить! – упрекнул одноклассницу Слава, улыбаясь. – Пока ты не сменил паспорт, ты Машнов, ну или как тебя представить? Может, есть какой никнейм? – Ладно, давай я сам! – Слава поднимает руку вверх, призывая класс к тишине, и азартно ухмыляясь, продолжает, – ну что, готовы к рэпчику?! – все шумно завопили и захлопали, а Карелин продолжил, – пацаны, сорян, но вы сегодня сбоку, выступаю для милых дам, – он приложил руку к груди и поклонился аки рыцарь, девчонки тут же восторженно заахали, а кто-то из пацанов воскликнул: – Давай уже резче, харе сиськи мять! – Прояви уважение к леди, идиотина! – хохотнул Слава и продолжил, – надеюсь, их не оскорбит, что сегодня свои текста им зачитает Гнойный?! – девушки согласно завизжали, а парни одобрительно загудели, – тогда погнали! Дальше Слава зачитал несколько треков, которые Окси уже слышал в аудиозаписях. И которые тронули его душу, своей романтичностью и глубиной любовных страданий. Даже третий шутливый трек, который тогда ещё, очевидно, не имел названия, но позже был официально дропнут после релиза Мироновского "Горгорода" и назван "Девочка–пипец". Трек был совсем не реперским, скорее просто шутливая дразнилка, чтобы расслабить рыдающих и вздыхающих после двух первых серьёзных и эмоционально тяжёлых текстов девчонок. Завершил Славик свой мини-концерт небольшим спитчем: – Не грустите! Все, кто не нашёл свою пару, обязательно её найдут и будут счастливы! Главное помните, что, даже если вас не устраивает человек, предназначенный вам судьбой, вы не должны делать поспешных выводов. Сейчас мы все ещё молоды, с возрастом все школьные перлы забудутся, а соулмейт навсегда останется соулмейтом. Не проебите это! Запись закончилась, а Мирон продолжал пустым взглядом пялится в экран. Когда экран ноута погас, Янович, наконец, отмер, схватившись рукой за метку на коже. Сначала это было "В В Машнов". Федоров тогда разрыдался от счастья как сучка. Растирая слезы и сопли по ебальнику, он благодарил вселенную, судьбу и всех богов за то, что у него, наконец, появилась метка. Он не был дефективным. У него все же был соулмейт. Он не знал, почему она появилась так поздно. И, честно говоря, никогда не хотел выяснять. Потому что боялся, что придёт к врачу-гадалке-хуй-кому-ещё, и ему скажут, мол, нет, никто тебе не предназначен. Мол, обречён ты на вечное одиночество. И вот она метка. В тридцать лет. Самый лучший подарок на день рождения. Мирон тогда гладил заветную надпись словно в бреду. Через пелену слез отпечатывал в памяти фамилию своего единственного. Понятное дело, что только по фамилии он никого не найдёт, но это уже было что-то. Для уже отчаявшегося тридцатилетнего Мирона это было всем. Через неделю метка дополнилась. "Вячеслав Валериевич Машнов" - теперь гордо красовалась на предплечье, окружённое татухами, как оберегами. И Мирон приговаривал, поглаживая заветное имя: – Вячеслав Машнов. Слава. Славочка. Мой родной, мой единственный. Я обязательно найду тебя! Тогда он даже не вспомнил долговязого мерзкого одноклассника, что издевался над ним в школе. Даже похожее имя ничего ему не напомнило, потому что все дело было в фамилии. Теперь Окси это понимал. Он тогда и до сих пор искал Вячеслава Машнова, когда как он давно уже был Вячеславом Карелиным... Мирону внезапно поплохело. Он прижал руки ко рту и, вскочив с дивана, кинулся в ванную. Думал, что сейчас вырвет, но ничего такого не произошло. Просто потемнело перед глазами, голова закружилась, и сердце забухало в груди как бешеное, будто он обдолбался тяжелой наркотой, а не выкурил пару простых косяков несколькими часами ранее. Тяжело дыша, Мирон вполз в ванну, врубил душ и просто сел, обняв колени руками, пока ему на бошку бил поток чуть прохладной воды. В ушах звенело, мысли хаотично метались, но, стоило в макушку ударить сильному напору, полная картина ситуации выкристаллизовалась в мозгу единой вспышкой. *** Вот Слава заходит в класс. Такой нелепо-длинный нескладный, смешно-курносый с хитрым прищуром слявянско-восточных голубо-зелёных глаз. Нахально ухмыляется тонкими явно нервно обкусанными губами, пока учительница его представляет: – Здравствуйте дети! Сегодня у вас новый одноклассник, Вячеслав.. – она кидает на него короткий взгляд, он чуть заметно качает головой, и она более уверенно продолжает, – Карелин. Слава, расскажи немного о себе? – Привет, ребята! – немного противно режет слух его гнусавый голос с издевательско-высокомерными нотками. По крайней мере, так кажется Мирону, хотя он не особо заинтересован в новеньком, просто кинул мимолётный взгляд, и равнодушно уткнулся обратно в книгу, спрятанную под учебником. Раздражающий голос новенького заставляет поморщиться и снова поднять на него взгляд. Тот, тем времени продолжает, – я приехал из Хабаровска, дабы принести в ваш коллектив восточную мудрость, мир, дружбу и жвачка у меня есть! – он подмигивает всем и никому, весело улыбаясь. Мирон на секунду залипает и сам же хмурится от подобного расклада. Почему этот идиот постоянно лыбится? Он что, ебнутый?! Особенно бесит, когда к нему стягиваются одноклассники на перемене. Мирона они не так горячо принимали два года назад, когда он вернулся из Германии где год учился по обмену. Да, он вернулся в свой же класс, но какого хуя?! Поэтому Мирон продолжил читать, приняв самый высокомерный вид, который только мог принять. Однако, как сейчас оказалось, он все же заметил, когда Слава остановил на нем свой взгляд. Оказывается, Мирон все же краем глаза наблюдал за ним. Поэтому сейчас и всплыло в памяти, как остановился взгляд Карелина. Как судорожно дёрнулся его кадык, когда он нервно сглотнул, как приоткрылись его губы, как он весь замер и напрягся. А потом он подошёл со своей туповатой улыбочкой и вопросом: – Что читаешь? Федоров тогда поднял голову, прошёлся пренебрежительным взглядом по фигуре новенького, раздражённый тем, что его отвлекли от чтения и выдал первое, что пришло ему в голову: – Ты такое не потянешь. Он видел, как поменялось выражение лица Карелина. Как на нем, сменяя друг друга отразились непонимание, осознание, разочарование, грусть. Все это сложилось в маску уязвлённого самолюбия, а в голубых глазах на секунду мелькнула боль, но тогда Янович не придал этому значения, он даже не помнил, что Слава ему ответил. Но сейчас с точностью осознал, что дальнейшие действия Карелина спродюсировал именно этот разговор. Именно после этого Слава начал его задирать и издеваться. "Я пинаю твой портфель, чтоб никто не догадался, что люблю тебя теперь"... Мирон закрыл уши руками, чтобы заглушить строчки этого шутливого, но такого правдивого трека в голове. Нет-нет-нет! Вячеслав Карелин. Вячеслав Машнов. Слава. Миронов Славочка... Блядь, нет! У Мирона подскочило давление, и из носа покапала кровь, тут же смываемая потоком воды. Он больше не мог адекватно соображать, ему было настолько плохо, что все мысли о сложившейся ситуации просто испарились, видимо его мозг защищал психику. Он нашарил в кармане мобильник, который всегда носил с собой, в каком бы состоянии не был, водонепроницаемый телефон замечательно работал под напором воды, и Мирон трясущимися руками набрал своего лучшего друга. Было четыре утра, но Охра довольно быстро взял трубку. – Вань, приезжай, мне пизда... – Щас буду, – без лишних вопросов. Это было одно из качеств, за которые Окси обожал своего бэка. Когда нужна была помощь, Рудбой, не разводя ненужный трёп, спешил её оказать. А уж потом спрашивать что да как. Поэтому Мирон отключился от реальности и очнулся только, когда матерящийся Охра, ошпарив его горячей водой, сдирал с него мокрые шмотки и закутывал в банный халат. – Вань... – горестно заскулил Окси и внезапно даже для самого себя разрыдался, утыкаясь в плечо лучшего друга. Евстигнеев обнял его и перетащил в комнату, закутал в одеяло, пристроившись рядом и разблокировал его ноутбук. И понимающе хмыкнул. – Значит ты понял, – он не спрашивал, а констатировал факт. Мирон сквозь всхлипы лишь кивнул. А Ваня продолжил, нервно постукивая пальцами по краю ноута, – я тоже только сегодня узнал. Расколол своё солнышко... *** – Теперь объясни, что происходит?! – Рудбой затащил мужа в спальню и запер дверь, – вы с Карелиным что-то скрываете и сегодня не первый раз, когда я это замечаю. Твои эмоции и мысли для меня не тайна, я сразу почувствовал, что ты возненавидел моего друга, а почему, так и не понял, говори сейчас! – Ванечка... – стушевался Фаллен, поджав губы и судорожно потерев руки друг о друга, – я не... – Никаких ебаных "не"! – вспылил Охра, – наши друзья страдают и я чувствую, что это как–то связано! А ты, судя по всему, знаешь больше, чем говоришь! Вань! – Это не моя тайна! – возразил Фаллен. – Да, очевидно, Славина! – согласился Рудбой, – я уже прижал его к стенке за ту хуйню с татушкой. Он что-то вбросил про то, что соула Мирона не существует... – Что, нахуй, значит твоё "прижал к стенке"?! – взорвался Ваня, едва осознав слова мужа. – То и значит! Выловил и впечатал в стену, потребовал объяснений! Ты, наверное... – Ты, блядь, охуел?! Какого рожна ты доебался до моего друга?! – пуще прежнего вспылил Фаллен, перебив благоверного. Рудбой даже опешил. У него была своя правда: – Да потому что твой ебаный друг поиздевался над моим другом! – Да это твой ебаный друг унизил моего друга! Ты вообще нихуя не знаешь! Ты не имел права его трогать! – Я защищал Мирона! – Твой Мирон мудак и скотина! – Твой Слава ещё хуже! Он посмел издеваться над самым больным! Он знал, что у Мирона не было метки, а все равно набил татуху и поиздевался над ним! Поэтому и получил по заслугам!!! – Да Слава любил твоего ебаного Мирона и никогда не бил никаких татух!.. – Фаллен вдруг испуганно осекся и чуть дёрнул руками, стремясь, очевидно, зажать себе рот, но не без усилия подавил этот порыв и попятился в противоположную часть комнаты, – не-не-не, забудь, что я сказал... – Зай, – смягчился Рудбой, болезненно воспринявший испуганное выражение на лице мужа. Их обоих и без того потряхивало от эмоций друг друга, обычно все их ссоры гасил Светло, потому что был более похуистичным и сдержанным, но сейчас он очень сильно боялся за друга. И злился на мужа за то, что тот посмел его прессовать, – ну ты сам виноват. Ты мне ничего не сказал, а что я должен думать, когда мой лучший друг давится слезами и страдает? Ну, ты же должен меня понять! – Я понимаю, – вздохнул новоиспечённый Евстигнеев, обняв себя за плечи. Его руки тут же накрыло тепло ладоней Рудбоя, – ладно, я расскажу. Принеси бухла. Охра тут же сгонял за бутылкой в гущу тусы, которая уже по-тихоньку рассасывалась, и, вернувшись, устроился рядом с мужем на кровати, протянул ему бокал, наполнил его вискарем, взял себе идентичный и в ожидании уставился на любимого. Ваня сделал пару больших глотков и начал рассказ: – Я толком не знаю. Славка всегда был очень скрытным. Я ещё и младше него, может, он хотел казаться крутым, хз. Короче, все его охуительные истории про гопников, которые на него наваливались всегда толпой, закончились, когда я спалил, как отец, держа за горло, разбил его башкой стекло, свесив по пояс из окна и орал, что он нагулянный ублюдок и выродок... Я плохо помню, вроде он тогда как-то отбился, не знаю... Помню только, что он выбежал из падика с разбитой головой, увидел меня и так испугался, пиздец. Я тогда его успокоил, сказал, что все равно не верил, что такой дрищавый хрен каких-то там гопников уложил, сказал, что он все равно мой самый лучший друг. Он тогда меня так обнял, будто я ему жизнь спас, и сказал, что скоро этот ад закончится, они с мамой уедут в Питер и сменят фамилию. Ещё сказал, что я навсегда останусь его лучшим другом, и он будет ждать меня в Питере... Фаллен допил бокал и прилёг на плечо мужа, показывая ему жестом, чтобы долил, и продолжил: – Мы с ним переписывались по почте, но ничего важного он мне там не сообщал. Только сказал, что в новой школе заебись и что влюбился с первого взгляда, в кого не сказал. А потом связь оборвалась надолго. И возобновилась, когда он уже год как был в новой школе. Но он так же молчал... В Питер я переехал, когда поступал в универ. Славка мне не сразу все рассказал. Просто мы как-то решили в очередной раз прибухнуть, но ещё до бухича он поведал мне то, из-за чего я ненавижу твоего Окси, – Ваня снова отхлебнул из стакана, болезненно зажмурился и, наконец, перешёл к сути, – он любил Мирона. Влюбился в него с первого взгляда. Но Окси послал его при попытке познакомиться, и Слава обиделся. Ему было плохо и больно, поэтому он решил доебаться до высокомерного Федорова, дабы обратить на себя внимание. Но ничего не получалось. Твой Окси как был уебком, так и остался! Славка был в отчаянии, поэтому злился и стебал свою неземную любовь, которая только и воротила свой огромный шнобель!! – он раздраженно пихнул свой бокал мужу и вскочил с кровати, – а потом у Славки появилась метка. С именем того, в кого он уже итак был влюблён. Конечно, ему отключило мозги от счастья! Он даже забыл, что стебал Окси и что у того не было метки. Он даже не заподозрил, что это какое&то наебалово, когда твой ублюдок согласился с ним встречаться! – Ваня развернулся к Рудбою и посмотрел ему прямо в глаза, – блядь, Вань, он заставил его поверить в искренние чувства, выебал и опозорил на всю школу! Своего солумейта! Я ни за что не поверю, что Окси не почувствал их связь, как только Слава появился в классе! Он просто, блядь, не обратил на это внимания, потому что зазнавшийся заумный ублюдок! И метка у него появилась так поздно из-за того, что он такая ЧСВ-шная залупа!!! – Так это была не татушка?! – спрашивает шокированный тирадой мужа Евстигнеев. *** – Это была не татушка, – произносят Мирон и Ваня синхронно. Голос Яновича звучит подавленно, и Охра мягко поглаживает его по голове, продолжая, – да, это была метка. Ванечка сказал, что Слава её как-то свёл. Хз как, он ему никогда не рассказывал, но... – Но это я во всем виноват... – бубнит Федоров скорее самому себе, чем другу. На него медленно накатывает вторая уже полноценная волна осознания. Это он спровоцировал Славочку на агрессию. Это он виноват в своих бедах. Это по его вине Славочка пострадал... "Прости за мою татушку... Я её свёл, кстати". "А настоящая метка появилась? Да, давно, ещё в школе". "Вы вместе? Нет, это невозможно". "Слишком я хуевый для неё" Мирон закрыл уши руками, стремясь заглушить набатом бьющие воспоминания. Этого просто не может быть. Это не с ним происходит! "Твой, наверное, ходит где-то рядом, а ты и не в курсе". "Скажи ещё, что это ты"... – Нет! Заткнись-заткнись-заткнись! – Окси отчаянно зажимал уши руками, мотал головой и почти бился в припадке. Испуганному Охре пришлось насильно пихнуть ему феназепам**, чтобы тот успокоился и заснул. На звонок мужа он ответил, что Янович отравился и ему нужен уход. – Окей, – ответил Ванечка, конечно же почувствовав фальшь, – потом допрошу с пристрастием, – милосердно не стал пока доебываться Фаллен, – но учти, если тронете Славика, вам пиздец! – Хорошо, котик, я все понял! – миролюбиво ответил Охра, – подробности потом. Мирке реал хуево. Еле уложил. – Ладно, чукай свою лялю, звони-пиши-телеграфируй, если что. Лобызаю нежно. – И я тебя люблю, солнышко, – ответил Рудбой и с улыбкой отключившись, обнял уснувшего друга. Он знал, что Мирону вряд ли станет легче по пробуждению, но, по крайней мере, Янович отдохнёт и сможет адекватнее обдумать свалившуюся на него информацию. Хорошо, что Ваня прямо сейчас все ему рассказал, потому что дозированная правда убивала бы его медленно, а сейчас он проспится, поостынет, а потом все обдумает на свежую голову и примет решение. Вот только, что делать со Славой Рудбой не знал. Он мужу соврал именно поэтому. Чтобы тот не предупредил Карелина. Потому что им с Мироном надо поговорить начистоту, когда обе стороны в курсе всех деталей. Но все вышло не так, как Ваня себе придумал. Мирон проснулся ещё более разбитым, чем засыпал. С огромными мешками под глазами, измученный кошмарами, спровоцированными набатом обвиняющих мыслей в голове, Федоров был на гране помешательства. Он то гладил метку, извиняясь перед соулом за свой долбоебизм, то боялся к ней прикасаться, твердя что не имеет на это права. Но это не было обострением биполярки, помешательством или психозом, как думалось Охре. Просто осознание и переосмысление. Мирон заново переживал все, что было с тех пор, как он увидел Славу впервые, до их последней встречи. Сотни мыслей "почему?", "а если бы?", "как теперь быть?" заставили выпасть из жизни на неделю. Он то метался по квартире из угла в угол, то просто лежал, пялясь в пустоту. Он бы ничего не ел и не мылся, если бы не Ваня, который буквально его выхаживал. Такое уже случалось пару раз, когда Яновича накрывала биполярка, но этот случай отличался тем, что никакой фазы сейчас у него не было. Обычно он довольно спокойно переживал очередной эпизод. Просто подолгу лежал, тоже забывал поесть, но в основном никого не хотел видеть, и проведать, напоминать ему о пожрать и прикупить продукты можно было пару раз на неделе, чтобы не сильно раздражать. Но сейчас ситуация была иная. Рудбой чувствовал, что если оставит друга хоть на минуту, тот просто напросто сиганет с балкона. Поэтому Ваня временно жил с Мироном, следя, чтобы он не вытворил какую-нибудь хуйню. Его муж все понимал, поэтому истерик не закатывал, и вопросов не задавал, хотя и чувствовал, что когда Охра говорил, мол, Окси отравился и прочее, то нагло пиздел. Ситуация явно была хуже, и Фаллен мог только догадываться о случившемся с Фёдоровым, учитывая, что началось все после того, как он рассказал мужу правду о Славе. И Фаллен не хотел, чтобы Славика эта херня хоть как-то коснулась, но в глубине души понимал, что это неизбежно. Рано или поздно Федоров бы все равно узнал правду. Светло это знал в тот самый день, когда понял, что его соулмейт - бэк Оксимирона. И он, видит бог, всеми силами хотел оттянуть это время, уберечь Славу, но... Грянула свадьба, а свидетели лучшие друзья. И ведь Карелин мог отказаться. В этом случае Светло бы ему и слова не сказал, но Слава согласился, и день, когда вся правда всплывает наружу, неумолимо приближался, а Ване оставалось молиться, чтобы его другу хватило сил пережить этот неотвратимый пиздец. Да, он без сомнения был сильным и уже со многим смог справиться, но Фаллен боялся что их незакрытый гештальт с Окси мог просто переломать и похоронить Славку. И вот, этот день настал. Евстигнеев, уже неделю живущий у Федорова, позвонил ему и тихим болезненным голосом попросил: – Приведи Славу, зай, им нужно поговорить. – Я не думаю, что это хорошая идея, – вздохнул Фаллен, нервно перебирая пальцами Гришину шёрстку. – Понимаю, но... – Охра прикурил, выдохнул дым, чуть помолчал, явно к чему-то прислушиваясь, и продолжил ещё тише, – ему не становится лучше. Я хуй знает, как помочь, но если они не поговорят... – Ладно, успокойся. От твоего волнения и мыслей мне адски хуево! – Ваня потёр висок и встал с кровати ,– я попробую. Но не обещаю, что Слава вообще согласится. – Если нет... – Если нет, придумаем что-нибудь, раз уж ты соизволил обратиться к своему мужу, то мудрый дядя Фаллен не оставит тебя одного! Жди, скоро буду, – он не сказал "будем", потому что был уверен, что Карелин его пошлет. Пока Ваня собирался, он даже задумался, а не забить ли? Может, вообще ничего не говорить Славе, а просто как-то самому помочь мужу с его другом. Он обдумывал эту идею, когда ехал в такси до дома Карелина и даже стоя перед его дверью. Он хотел придумать какой-то предлог, когда Слава открыл ему дверь, но по какой-то причине выдал всю правду как на духу: – Ваня уже неделю у Окси, которому пиздец, если вы не поговорите!.. – выпалил он и осекся, испуганно смотря на друга. Слава пару минут молчал, потом тяжело вздохнул и ответил: – Ладно, поехали, – и пошёл в комнату, чтобы переодеться в спортивный костюм, захватить ключи и телефон. – В смысле? – шокировано спросил Ваня, совершенно не ожидая такой реакции, – а как же... – Если ты беспокоишься за меня, то все ок, – они вышли из квартиры, Карелин закрыл дверь и спросил, – такси вызвал? – Ждет внизу, – Ваня все ещё был шокирован такой спокойной реакцией друга, и, когда они вышли на улицу, не выдержал, – какого хуя? Почему ты так спокоен? Почему ты вообще согласился?! Я так переживал, боялся за тебя, что даже думал, может ничего тебе не говорить, а тут ты такой спокойный, будто ебаный монах! Какого рожна? Они подошли к машине и Слава, чуть пожав плечами, ответил: – Я же говорил, что все хорошо. Я уже давно это пережил, я Окси только предстоит... – они сели, машина тронулась, и Слава продолжил, – тем более, я уже неделю как в курсе, что он все знает. Этот ебанько случайно поставил лайк на одну из моих старых записей. Так что я сам виноват, что нихера не удалил. – А там? – Моё выступление перед классом уже в новой школе. Я тогда ещё не поменял паспорт, поэтому староста Анечка спалила мою старую фамилию, а другие девчонки сняли на телефон, выложили и отметили меня. – Я Ване тоже рассказал, и он, видимо, рассказал Яновичу, но, похоже, это было после того, как тот сам все понял, – виновато почесал бородку Фаллен, – мы ведь чувствуем эмоции друг друга и... Не мог я больше ему врать. – Все хорошо, Вань, – Карелин утешающе похлопал друга по плечу, – это было неизбежно. Прости, что тебе пришлось врать из-за меня. – Все хорошо, – повторил Ваня его слова, напряжение чуть отпустило, – что ты собираешься делать? – На месте разберёмся. – уклончиво ответил Карелин и уставился в окно, больше ничего не говоря. Ване оставалось только кивнуть и тоже погрузиться в свои мысли. Евстигнеев тихо пропустил их в квартиру и указал в сторону кухни, прошептав: – Он чуть задремал, тихо проходите, – и уже на кухне, чмокнув усевшегося за стол мужа в губы, обратился к Славе, – не думал, что ты придёшь. – А смысл бегать? – пожал плечами Карелин, – мы взрослые люди. Ваня посмотрел на него долгим взглядом, который Слава спокойно выдержал, и уточнил: – А что ты собираешься делать? Что скажешь ему? Просто я хочу знать, чего мне ожидать. – Я не знаю. Собираюсь разобраться на месте. Так что пойду, с твоего позволения? Евстигнеев только кивнул, потому что сказать ему больше было нечего. Хотя его и напрягало Славино спокойствие, но надежда на лучшее все же была, ведь он пришёл. – Как думаешь, они помирятся? – спросил Охра у мужа. Фаллен нахмурился и, спустя почти минуту молчания ответил: – Не знаю. Я бы после такой хуйни даже разговаривать не стал. Но Слава другой, так что скрестим за них пальцы. Рудбой тяжело вздохнул, чувствуя сомнение в мыслях мужа, и пошёл ставить чайник. Надо было как-то скоротать время, пока их друзья разбираются со своими отношениями. Слава зашёл в комнату, закрыл дверь и прислонился к ней спиной, давая себе пару минут моральной подготовки, разглядывая убранство спальни. По сути ничего необычного. Минимализм, кресло с горой шмоток, большой шкаф-купе с зеркальными дверцами, напротив - полки с книгами, что стопками лежали и на полу и на прикроватном столикие и даже на широченном подоконнике. Сбоку от шкафа была просто огромнейших размеров кровать, на которой, свернувшись калачиком, укрытый пледом спал Окси. Карелин подошёл ближе, отметив напряжённое от беспокойного сна лицо Яновича, вздохнул и присел на край кровати. Чуть полюбовался на трепетание длинных ресниц, вспоминая, как залипал на это в школьные годы, отметил как впали поросшие неровной рыжеватой щетиной скулы, ещё раз вздохнул и аккуратно потряс спящего за плечо: – Эй, Окси, просыпайся, это я. Мирон открыл свои кукольные глаза, под которыми залегли глубокие тени, пару раз непонимающе моргнул, фокусируя взгляд. Карелин вспомнил, что Федоров подслеповат и наклонился чуть ниже, чтобы тот смог разглядеть его лицо. И тут же отстранился, потому что Окси подскочил, как ошпаренный, резко принимая сидячее положение: – Слава? – неверяще спросил он, шокированно вылупив свои и без того огромные глазищи и приоткрыв в удивлении рот, – это что, сон? – Если тебе так легче, то да, сон, – кивнул Карелин, продолжая рассматривать посеревшее от страданий, но все ещё такое красивое лицо. Янович, вдруг, схватил его за руку, чуть выше локтя и, спустя несколько секунд молчания, по его щекам потекли слезы: – Слава... Славочка... Родной мой, ты пришёл... – он подвинулся ближе, заглядывая в глаза, будто прося разрешения, которое Карелин ему дал, притянув Федорова в объятия. Мирон уткнулся в плечо своего солумейта и разрыдался пуще прежнего, сквозь всхлипы причитая, – прости. Прости меня, Славушка, я такой мудак... Такой идиот! Прости, пожалуйста... Я так ждал тебя, так надеялся, так боялся, что ты не придёшь... Карелин поглаживал его по спине и молчал, пережидая всю эту истерику. И, когда Янович затих, лишь продолжая шмыгать носом, вытирая сопли о его толстовку, Слава прервал тишину: – Я пришёл поговорить. Так что давай, приходи в себя, – он чуть отстранился, – воды принести? Или чай? – Не уходи... – Ладно, ща, – Карелин достал телефон и написал Ване, чтобы тот принёс им чаю и успокоительного для сопливого неврастеника. Охра с мужем зашли через пять минут с подносом. Окси все это время жался к Славе, а тот не сопротивляясь, продолжал успокаивающе гладить его спину. Но, когда Евстигнеевы вошли, Карелин отстранится и принял поднос, кивком поблагодарив ребят, которые, переглянувшись, тут же ретировались, закрыв за собой дверь. – Давай, выпей, – Слава пихнул Яновичу таблетку и проследил, чтобы тот её выпил, а потом вручил ему кружку, – пей. Сейчас подотпустит, и поговорим, – и тоже пригубил свой чай. Через десять минут молчаливого чаепития Слава поинтересовался: – Стало легче? – Немного... – кивнул Окси, – но не от таблетки, просто ты рядом, и... – Я знаю, – Карелин чуть поджал губы и, поймав озадаченный взгляд Мирона, пояснил, – так твой организм реагирует на близость соула. Помню, у меня вообще мозг отключился, так что это нормально... – Слав, я... – Федоров виновато опустил голову, но Слава его перебил: – Не надо, Мир, – Окси вздрогнул от ласкового голоса, внутри вспыхнул огонёк надежды, но, стоило посмотреть в глаза соула, все становилось ясно. Взгляд Славы не выражал тех чувств, что запомнились Мирону в школе. – Ты никогда меня не простишь? – спросил Федоров спустя минуту, вглядываясь в безразличный теперь к нему голубой омут. – Я уже простил, – ответил Слава и смущённо почесал затылок, невесело усмехаясь, – может, не совсем, но нам все равно нужно поговорить. Позволь, я начну, а потом, если тебе останется, что сказать, выслушаю? Мирон лишь кивнул и Слава продолжил: – Начать, наверное, стоит сначала. Как так вообще получилось? Вдаваться в детали не буду, просто мой отец много пил, наркоманил, и я родился где-то в этот период. Он меня иногда любил, воспитывал, пока на него не накатывала белочка, когда святой для него была одна истина: я нагулян от другого. Даже после теста ДНК он временами впадал в приступ, колотя нас с мамой по любому поводу... – Карелин говорил все это настолько спокойно, будто перечислял список покупок, что Окси стало страшно. Его шокировала правда детства Славы, одновременно взбудоражило то, что он хоть что-то о нем узнал, и напугало, насколько тот был спокоен, рассказывая о своей нелёгкой судьбе. И Мирон понимал, что это было только начало. Он годами ничего не хотел знать о своём соуле, и теперь ему предстояло узнать все махом. Пусть и в сокращённой версии, но даже это было достаточно тяжело. Потому что они должны были переживать это вместе. Ещё со школы, год за годом узнавать друг друга, привыкать и строить полноценную семью. А теперь им предстояло все узнать и решить за один разговор, и Янович, хоть и надеялся, но в глубине души знал, чем это все закончится. Однако надежда умирает последней, Славка же пришёл, не оставил, даже сказал, что простил... А, может?.. – Мы, конечно, убегали вначале к сестре, если уж совсем невмоготу было, но так тоже же нельзя. А с моим взрослением хуйня участилась. В итоге мама взяла меня в охапку и свалила в Питер. Она сменила себе фамилию. А мне ещё не было четырнадцати, поэтому я остался Машновым, но в школе она попросила записать и называть меня Карелиным, чтобы, если что, то никакого Славы Машнова тут нет, есть Слава Карелин. Мы очень боялись, что отец станет нас искать... – Слава зажмурился, перевёл дыхание и продолжил, – а к тому времени, когда мне нужно было получать первый паспорт, в котором мы сразу хотели поменять фамилию, нам сообщили, что папа умер... – глаза Карелина остекленели, он явно старался сдержать слезы, – и я просто не смог. Попросил записать меня, как в свидетельстве о рождении, как Машнова, – он с минуту помолчал, покусывая губы, – понимаешь, не смотря на ни на что, он оставался моим отцом, которого я любил. Он всю мою жизнь верил в то, что я не его, но все равно тетешил, учил, отчитывал по делу. А то, что бил, ну бил, ну хуево, но, что поделаешь, он болен же... Ладно, короче, ты понял суть. Мирон снова молча кивнул. Ему хотелось сжать Славу в объятиях, утешить, показать своё участие, но его останавливали как сила своего собственного стыда, так и невидимая волна, идущая потоком от Карелина и звучащая как "не трогай, не смей меня жалеть, ты проебал своё время, теперь просто слушай!"... Но Окси и не был бы собой, если бы обращал внимание на чьи-то там безмолвные посылы. Он мягко провёл рукой по плечу Машнова и, едва вскинув на него вопросительный взгляд, прильнул ближе, утешающе обнимая. Слава не стал возмущаться, обнимая в ответ и снова подпитывая надежду Мирона на то, что все у них может наладиться. Однако Карелин очень быстро отстранился, продолжив все так же безжизненно: – А потом я увидел тебя... – Слава на секунду замолк, а Мирон также на секунду задержал дыхание. Они замерли, смотря друг на друга, будто стараясь найти в оппоненте что-то новое. И, если Слава искал, то Мирон старался запомнить реакции и жесты своего визави, потому как многое пропустил из-за своей сучности. И, видимо, Карелин увидел на лице и в глазах Федорова то, что заставило его печально поджать губы и досадливо поморщиться. И, не успел Мирон вопросительно нахмуриться, Слава продолжил: – Тогда я этого не осознавал, но сейчас, все проанализировав и обдумав, я понял, что с первого взгляда признал в тебе свою родственную душу, – Карелин усмехнулся, – тогда я этого, конечно, не понял, но сейчас все очевидно... – он выдержал паузу, рассматривая лицо Яновича. Мирон пытался поймать его взгляд, но голубые глаза метались по его лицу, будто стараясь запомнить: – Знаешь, – хмыкнул Слава, – я никогда вообще не задумывался о родственности душ... – он озадаченно пожал плечами, – мама рассказывала, но её пример был неудачным. Сестра тоже делилась, но после маминого примера ничто меня не вдохновляло. Я никогда не думал о своём соуле. Возможно, даже не хотел его. Как мне разъяснил психолог, я всегда боялся, что меня ждёт тоже самое, что и маму... – Слава на пару минут отвлёкся на телефон, оповестив, – хочу, чтобы нам обновили чай, ты не против? – А кофе можно? – неуверенно спросил Окси, параллельно обдумывая информацию, ударившую его как обухом. – Ну, это ты сам подумай, – покачав головой, ответил Слава, – не отъедешь ты от кофе, или все будет ок? Мирон на секунду задумался, но пришёл к выводу, что, пока Слава рядом, ему ничего не грозит, помимо очевидной немилости солумейта: – Да, лучше кофе. Карелин только кивнул, быстро настрочил что-то в телефоне и, когда Ванька принёс им две кружки, тут же удаляясь, Слава глотнул чая, блаженно прикрывая глаза, уточнил: – О чем я говорил? – и тут же сам себе ответил, – точно! Соулы! Так вот, я не особо хотел всей этой херни, думал, что, похуй, соул, не соул! Какая разница? Почему кто-то где-то уже определил, кого мне нужно любить? Почему я сам не могу выбрать?!.. – он перевёл дыхание, чуть успокаиваясь, – и, когда я увидел тебя, то подумал: вот оно! Я сам выбрал в кого влюбиться! С первого ебаного взгляда! Ну, и подкатил к тебе... Дальше ты знаешь... Мирон пару минут помолчал, хлебая кофе, любуясь сменой эмоций на лице Славы и подбирая слова, чтобы не просто точнее и понятнее передать свои мысли, но и преподнести их так, чтобы в итоге убедить Машнова окончательно его простить и дать второй шанс. Пока он слушал сжатый вариант чужой биографии, то думал, как бы провернуть все так, чтобы итогом их разговора стали крепкие отношения и последующая свадьба, как у Ванечек, но, дослушав до конца, впал в ступор. – Черт подери! – выругался Мирон, озвучивая свои мысли и кривясь в отвращении от самого себя, – я сейчас и мог думать, что только о своём благополучии, – он отставил кружку и потёр лицо руками, – не удивительно, что у меня так поздно появилась метка. Не удивительно, что с нами вообще такое произошло, ведь я просто уебок. Мне сейчас тошно даже от того, что ты просто позволяешь мне сидеть рядом с собой, когда я этого совсем не достоин... Слава хмыкнул: – Ну ты сильно не убивайся. Это все пройдёт. Да и почему я не должен позволить тебе сидеть рядом? Все уже в прошлом, Мирон. Я переболел и должен помочь переболеть тебе... Нет, подожди! – он отрицательно замотал головой, когда Федоров открыл рот, чтобы что-то сказать, – я все ж не закончил, – он тоже отставил свою кружку и очень пронзительным взглядом посмотрел на Мирона, буквально пригвоздив его к месту, – я неделю назад спалил, как ты случайно поставил лайк под тем видосом со школьным мини-концертом. С тех пор я, как и ты, много думал. Но, если ты почти сожрал себя заживо осознанием утраченного и чувством вины, то я думал, что делать. Забить ли мне хер на тебя и твои пиздострадания? Простить ли целиком и полностью, дав нам обоим второй шанс?.. Мирон поднял полный надежды взгляд на своего соула, наткнувшись на чуть болезненную, но в целом безразличную усмешку. Слава, считав реакцию, продолжил: – Но ни тот, ни другой вариант в нашей ситуации невозможен. Я к тебе ничего больше не чувствую. Все прошло. И у тебя тоже пройдёт, поверь. Не сразу, ибо настолько запоздало, но точно пройдёт... – Но я не хочу, чтобы это проходило! – перебил Федоров, резко хватая Славу за запястья. Разогревшись от чая, Карелин закатал рукава толстовки, поэтому от прикосновения они оба вздрогнули, буквально почувствовав свою связь. У Мирона потеплело в метке, а у Славы зачесался старый шрам, который остался после щелочи. Они синхронно опустили взгляд на сцепленные руки, и переполненный эмоциями Окси первым резко поднял глаза обратно на Карелина. Он испугался, что Слава сейчас отдернет руки, но тот на удивление так же обхватил ладонями запястья соула, и мягко погладил кожу большими пальцами, вызывая волну мурашек, что электрическим разрядом прошлась по позвоночнику Мирона. Федоров растрогался, преисполненный надежды: – Я не хочу, чтобы это проходило! – повторил он, – мы же соулмейты, Слав! Почему мы не можем попробовать сначала?.. – Именно поэтому, – вздохнул Карелин, продолжая аккуратно держать дрожащие руки Яновича в своих, – нам нечего пробовать сначала, Мир, у нас ничего не было. – Но я лю... – Вот тут остановись. – перебивает Слава, морщясь и качая головой, – это не любовь. Ненастоящая. Я уже говорил, что для меня было важно самому выбрать, кого я буду любить, но так уж вышло, что это оказался мой соул. Но я то об этом не знал. А твои чувства прорезались после того, как ты узнал, что я твой соул, чувствуешь разницу? – То есть твои чувства настоящие, а мои нет, потому что я полюбил после того, как узнал? Это при условии, что у нас в природе заложено любить друг друга, и ты априори не смог бы полюбить никого другого! – Мирон возмущённо повысил голос и всплеснул бы руками, если б не боялся, что после этого Слава перестанет его держать. Хотелось продлить момент. Но Карелин спокойно пояснил: – Почти. Разница в том, что я тебя больше не люблю. И ты скоро поймёшь, что я прав. Ты переболеешь, со временем станет легче, и ты снова полюбишь... – Нет! – Мирон замотал головой, как маленький. Его внезапно накрыла странная волна боли. Она распространялась от горящей метки по всему телу, будто лихорадка. Яновича затрясло, он ещё сильнее сжал Славины руки, на что Карелин, заметив его состояние, аккуратно выпутался из захвата и, не дав своему соулу впасть в панику, привлёк его в свои объятия, пояснив: – Тише-тише, – Карелин снова погладил Окси по спине, стараясь успокоить, – все пройдёт, поверь мне... – Что это? – всхлипнул Мирон, – что со мной? – он ещё не плакал, но был на грани. Когда Слава обнял его, стало чуть легче, но не до конца. – Это происходит, когда твой соул отказывается от тебя, – Слава отстранился, чуть отодвинулся на кровати и, крепко сжав Яновича за плечи, тем самым приводя в чувства, пояснил, – я это испытывал дважды. Один раз неосознанно, второй тогда, в живом коридоре позора. Теперь тебе это предстоит пережить, потому что я отказываюсь от тебя. – он говорил все это, смотря прямо Мирону в глаза, а тот не знал, что делать и куда девать себя от боли. Опять о себе, Мирон, какой же ты... Хотелось, чтобы Слава никогда не отпускал, чтобы простил, чтобы прекратилась эта боль, но... Всего этого хотелось исключительно для себя, чтобы своя жопа была в комфорте. Окси это понимал и проклинал себя за подобные мысли. Он прекрасно осознавал, что все его беды только из-за непомерного эго. Только из-за высокомерия и гордыни. И пострадал не только он, но и его соулмейт... Который все-все понимал, читая все чувства и эмоции во взгляде. И отказывался от него именно по этой причине. Ничего уже исправить было нельзя. Ничего нельзя было начать сначала, потому что, Слава прав, этого начала у них не было. "– Что читаешь? – Ты такое не потянешь" Мирон зажмуривается от поглощающей боли и, когда медленно открывает глаза, надеясь, что увидит тот самый взгляд, что тогда, при их первой встрече, но Слава продолжает смотреть на него совершенно чужим взглядом. Да, там есть и беспокойство, и жалость и все то, что можно испытать к хорошему знакомому после плачевной истории из жизни, но нет ничего, чтобы испытывал любящий человек. Мирон поджимает губы и делает последнюю попытку, хотя знает, что за ней последует: – Может, все же попробуем? Мы же соулы, Слав! Позволь мне узнать... – Так, хватит! – Слава резко перебивает его, не сильно оттолкнувшись ладонями от плеч, которые до этого ласково и успокаивающе сжимал, – я хотел по-хорошему, но, похоже, придётся прибегнуть к первому варианту!.. – он вскакивает с кровати, начиная расхаживать из стороны в сторону. Он понимает, что сейчас с Яновичем так нельзя, что он не виноват в своём состоянии, что это их рвущаяся связь так бьет по нему. Но и одновременно осознаёт, что по-хорошему, по-доброму не получится. Уже попытался, хватит. Иначе эта слезливая эпопея никогда не закончится. – Слав... – жалобно зовёт Мирон, и Славу срывает: – Нет! Иди нахуй, Мирон! Что тебе не понятно? – Он снова хватает Окси за плечи, пару раз встряхивает и тут же отпускает, – прекрати строить из себя жертву! Ничего страшного не произошло! Подумаешь - метка! Переживёшь-переболеешь!.. – Но я люблю тебя! – перебивая, вскрикивает Мирон, озвучивая то, что несколько минут назад Слава запретил ему говорить. Карелин замирает посреди комнаты спиной к Федорову. Окси напряжённым взглядом сверлит его спину, все ещё надеясь на что-то, но уже понимая бесполезность. Которую Слава с радостью подтверждает, начиная хихикать: – Любишь? – уточняет он, содрогаясь в судорожном смехе, – ты любишь? – Слава поворачивается, пронзая Яновича таким взглядом, что тот невольно вздрагивает от волны бешенства в голубых кристаллах льда. А Слава тем временем приблизился к Мирону и все с той же жуткой ухмылкой уточнил: – Так кого ты любишь? – он схватил Окси за руку, прямо под локтем, вдавливая большой палец в покрасневшую метку, – это имя, что у тебя на коже? Да?!! – он сильнее вдавил палец в метку, от чего Мирон болезненно охнул, но взгляда от гипнотического холодного моря Славиных глаз не отвёл, и обозлённый Слава продолжил, – ты любишь, дай-ка посмотреть, – он переместил палец чуть ниже, вглядываясь в надпись на чужой коже, – Вячеслава Валерьевича Машнова? Да?! – он резко отстранился, брезгливо поморщившись, – так такого человека не существует! – Слава, пожалуйста! – едва успевает вставить Мирон, как Слава продолжает: – Я Вячеслав Валерьевич Карелин! – он дёргает рукав своей толстовки ещё выше, демонстрируя уродливый шрам у сгиба локтя, – советую тебе сделать то же самое, так ты быстрее переживешь эту хуйню! – он вылетает из комнаты и из квартиры, надев кроссы впопыхах, стоптав задники, и дважды хлопая дверью - сначала спальни, потом квартиры. Мирон прижимает ладони к лицу. Он адекватно оценить ситуацию не сможет, пока не пройдёт вся эта соулметская лихорадка, что заставляет болеть и рыдать. Ваня теперь-Евстигнеев выбегает вслед за другом, догоняет его в соседнем дворе, когда тот, поправив кеды, вызывает такси. Фаллен хочет многое спросить и сказать, но они просто обнимаются на прощание, обещаясь часто созваниваться, и Ваня провожает своего друга, зная, что он больше никогда не вернётся. Охра заходит к Мирону, когда входная дверь захлопывается за его мужем. Они только гадали, чем закончится выяснение отношений парочки оксигнойный, и получилось, что зая выиграл, ведь он говорил, что Слава пошлет Яновича. А сам Ваня считал, что у них есть шанс. Странно. Сейчас он даже не мог сказать, чем он руководствовался, делая ставки. Потому что Мирон выглядел так, что краше в гроб кладут. Привыкший уже к такому состоянию Рудбой, просто подсел к другу, обнимая его. Янович не рыдал, но трясся, как в припадке, причитая: – Это все, это конец!.. – и в промежутках повторяя Славину новую фамилию, как мантру. Ваня ничего сделать не смог, только напоил друга успокоительным и уложил спать. Слава приехал домой и, собрав вещи, заказал билеты для себя и своих котов на поезд сначала в другой город, а потом, возможно, в другую страну. Он собирался продолжить ту жизнь, что вёл после урагана "Мирон" - заводить отношения с девушками, что ещё не нашли своего соула. И надеяться, что хоть одна когда-нибудь вместо родственной души выберет его. А Мирон, когда отошёл от соулмейтской лихорадки, думал, что поступит так, как посоветовал ему Слава. То есть, вытравит со своей кожи метку. Слава говорил, что рано или поздно, так или иначе, Мирон переболеет. Что сможет пережить эту соулметскую зависимость... И да, он был прав... То, что диктовала метка, Мирон пережил. И даже согласился с тем, что втирал ему Слава. Но собственные чувства поглотили неминуемой волной. Было и долгое осознание, и болезненное принятие и прочие радости психики, но в итоге все прошло и успокоилось. Мирон понял, что Славу надо отпустить. И, когда у него загорелась метка, сменяя Машнова на Карелина, Мирон просто улыбнулся, поглаживая любимое имя и вслух себе поклялся: – Я всегда буду любить тебя, Вячеслав Валерьевич Карелин.