Тоска пустая

Скучно. Штефану тоскливо, гадко и отвратительно-пресно. Говорят, нельзя превращать хобби в работу, есть риск потерять к нему вкус. Штефан живое тому подтверждение. Пять лет назад предложение пойти работать в БДСМ-клуб казалось манной небесной. Это же так круто! Штефан сможет причинять людям боль — всё, как он любит. Да ещё и деньги за это получит. Реальность оказалась злой и противной. На сайте БДСМ-знакомств ты хотя бы можешь надеяться на соответствие фото и реальности и выбирать партнёра по вкусу. Здесь же — работай с чем дали. Впрочем, плевать на внешние несовершенства клиентов — не ебать же их, в самом деле. Мерзко становилось от их лицемерной натуры. Большинство даже не снимали обручальное кольцо, приходя на сессию. Да и рассказанные в приступе экстаза истории были похожи одна на другую: кто-то хотел боли и унижения, так как уставал командовать на работе; кто-то винил себя за грёбаную ерунду типа редко навещаемой матери-стервы; кто-то приходил, чтобы избавиться от чувства вины перед женой за измены. За все годы настоящих Сабов Штефан видел пару раз. В основном это были новички, не знавшие куда податься для удовлетворения потребности в боли и контроле. О таких Штефан заботился как полагается: говорил всерьёз, используя образование психолога; советовал, где найти своего Дома и как в сообществе принято завязывать контрактные отношения. Такие мужчины в клуб не возвращались, и это грело. Нечего им делать на одноразовых сессиях без эмоциональной привязки. Пусть найдут Дома и научатся ему доверять. Сегодня был один из многих дней-близнецов. Штефан скучал настолько, что едва сдерживал желание уволиться. Идея была хороша, денег на открытие практики он накопил. Обновит знания, получит свежий сертификат и запустит работу частного кабинета психологической помощи. А ещё, наконец, найдёт себе постоянного Саба. Для их взаимного удовольствие, а не для работы по обслуживанию. Перспективы открывались не будоражащие, но разумные. Однажды Штефан уже совершил бунт — бросил практику, и пошёл работать в БДСМ-клуб. Но закономерными итогом этого бунта стала всё та же пресловутая скука. Подтянув ремни портупеи, Штефан бросил взгляд в зеркало: красавчик, ничего не скажешь. Затянутый в форменные кожаные штаны с клёпками — пошлятина и банальность. Сверху чёрная футболка и портупея — хорошо хоть не красная, удалось отбрехаться. Полумаска тоже кожаная, но против неё Штефан не возражал, хоть и жарко. Анонимность важнее. Вряд ли кто-то опознает его по светлым волосам и спортивной фигуре. Таких пол-Берлина. Каких вторая половина, лучше не задумываться — им ещё Вторую Мировую не простили. Сегодняшний клиент приходил в третий раз. Чего у Штефана было не отнять — умения нравиться. И удовлетворять потребности. В монотонной работе — сейчас Штефан охаживал плёткой раскрасневшиеся бёдра клиента — появилось новое пятно. Назвать его ярким язык бы не повернулся, но хоть какое-то разнообразие. Картину в сессионную комнату повесили в чужую смену, и вроде не было в ней ничего особенного: мрачный переулок с низкими пожарными лестницами, уходящими в бесконечность; потрескавшийся мокрый асфальт; мерцающие тонкими подсвеченными нитями вывески и самое притягивающее взгляд пятно — скрытая в тени машина с включённым дальним светом. Штефану казалось, фары горят так ярко, что в этом свете можно раствориться. Пару раз даже почудилось, они мигнули, но Штефан списал своё видение на недосып. — Перевернись! Щёлкнул о кожу латекс перчаток, и на полностью возбуждённый член клиента полилась густая специально предназначенная для уретральных игр смазка. Саундинг — опасное развлечение, и Штефан с трудом понимал, как мужчины соглашаются на введение плага в мочеиспускательный канал. Для Штефана подобные практики отдавали запахом больницы, но видя, как корчатся от боли и последующего удовольствие Сабы, он соглашался на эти игры. Пусть лучше Штефан растянет канал осторожно и профессионально, чем любители острых ощущений попадут в больницу, запихнув внутрь ватную палочку. Ёрзающий на хорошенько отбитой плетью спине клиент дёргал бёдрами, демонстрируя своё нетерпение. Взяв самый маленький по размеру плаг, Штефан приставил его к головке. — Замри. Дёрнешься — порву. Разумный. Клиент застыл, скуля как уличный пёс, пока плаг медленно входил в уретру. Растяжение крайне болезненное, но, как рассказывали Штефану любители, сильно стимулирует сексуальное возбуждение. Для мазохиста и вовсе рай — боль и удовольствие в одном флаконе. Растянув канал тонким плагом, Штефан взялся сразу за средний, минуя промежуточные варианты. Клиент терпел отлично, и поддать жару не помешает. Под аккомпанемент задушенных стонов, Штефан вставил второй плаг до конца и обхватил пальцами член клиента, делая несколько движений вверх-вниз. Судя по тому, как крепко стояло, всё происходящее клиенту очень даже нравилось. Когда в ход пошёл самый толстый плаг из имеющихся в арсенале, Штефан, примеряющийся к хорошенько растянутой дырке на члене, резко отдёрнул руку. Его ослепило на мгновение дальним светом, хотя в помещении без окон было бы странно увидеть отсвет фар. Вскинув взгляд на картину, Штефан вздрогнул — она резко приближалась, и было трудно понять — картина сорвалась со стены и летит к нему или его самого тащит к картине какой-то странной, мистической силой. Казалось, Штефан только моргнуть успел, а глаза открыл уже в знакомо-незнакомом месте. Оглушительная тишина и сладковато-удушающий запах подгнившей плоти, смешанный с резкой вонью бензина, ударили по рецепторам. — В машину, быстро! Крик прорезал тишину, и Штефан сам не понял, почему последовал приказу, рванув к манившей его ещё на картине машине. Обегая лужи, Штефан осознал, что разлита не вода — бензин. Оказаться в тачке и свалить куда подальше захотелось ещё острее. Запрыгнув на заваленное хламом заднее сиденье, Штефан успел увидеть мелькнувший огонёк зажигалки, вертящийся в воздухе, и резкий всполох пламени. Водитель резко крутанул руль, и они выехали задом из переулка, трясясь, как на просёлочной дороге, а взрыв позади заставил похвалить себя за мгновенно принятое верное решение. Времени анализировать произошедшее не было. Штефан пребывал в шоковом состоянии и действовал по обстоятельствам. И только когда сзади послышался вой сирены, Штефан встрепенулся. Что если у него случился провал в памяти, он что-то натворил и теперь он удирает на пару с преступником? Оглядев себя, Штефан с досадой зашипел: всё тот же пошлый костюм, маска, которая как нельзя кстати осталась на лице — его хоть не узнают, а значит и не арестуют, и, мать его, зажатый в пальцах на автомате плаг. — Ты кто такой и где мы? Убрав плаг в карман штанов, и сунувшись между передними сидениями, Штефан попытался разглядеть водителя. Не видно было ни черта. Судя по голосу, что позвал его в машину, кричал молодой парень. Но поди разбери в стрессовой ситуации. — Не ссы, скакун, сейчас доедем до базы, и я тебе всё объясню. От патруля главное оторваться, а то разберут тебя на запчасти и поминай как звали. Как звать-то, кстати? Я Самми. — Штефан. Снова на автомате, мысли солгать не возникло. Вокруг творился какой-то сюр, и Штефан, с детства привыкший к ярким сюжетным снам, знал — во сне нужно играть по правилам. Хотя бы до самого жуткого момента. — У тебя акцент смешной, Штефан. Ты не парься, скакуны все по-нашему понимают, даже если не учили. В этом мире только общий язык остался, упрощенный английский, мне так один из ваших рассказывал. — Что, блядь, за бред?! В каком нахуй мире? Отвечай сейчас же! Парень, а теперь Штефан был уверен, увидев гладкую, ещё не обросшую щетиной щёку, фыркнул: — Да отвечу я, не ори. Дай до базы добраться, лезь вперёд, отвлекаешь. Откинув спинку переднего кресла, Штефан влез в него и смог, наконец, разглядеть спутника. Красавец — ничего не скажешь. Волосы — как воронье гнездо, глаза — как у бешеного кролика, да ещё и на второй щеке, той, что видно сперва не было, ожог какой-то странный. Как от электричества. Если бы не общий неопрятный вид и травма, Самми можно было бы назвать симпатичным. Но пока хотелось назвать только придурком: дёргал парень машину так, будто дрова в ней вёз. — Ты чего туда-сюда виляешь, как бешеный? — Не отвлекай, говорю. Попадёмся в электрическую ловушку и тю-тю, были и не стало. Мне слушать нужно, ты этот треск не услышишь. Решив, тряхнуть парня можно, когда он остановит машину, Штефан взял паузу. Попытки задуматься о том, что происходит, вгоняли в панику, и Штефан счёл за лучшее временно отключить голову и включить чуйку. Самми не казался наркоманом, преступником или негодяем. Обычный парень, явно здорово поёбаный жизнью и борющийся за место в ней. За выживание. Закончив изучать Самми, Штефан вперился в окно. Лучше бы он этого не делал. Индастриал сменился пустынными пейзажами, словно они в мгновение ока перенеслись из Нью-Йорка в Судан. Песок имел неестественный красноватый оттенок, а поднимающаяся на горизонте дымка, радовала ещё меньше. — Что за говно здесь творится? Этим дышать не опасно? Самми фыркнул и, вслепую нашарив сбоку сидения какие-то тряпки, кинул одну Штефану. — Прикрой нос и рот, жить будешь. Утешение слабое — дышать в какую-то тряпку, явно не первой и не второй свежести, желания было мало. Развернув грязно-желтый платок, Штефан аккуратно сложил его и повязал, заодно сняв надоевшую уже маску. — А ты бессмертный? — Я привык. К тому же чистый платок у тебя. — Если это чистый, то какой второй? Самми не стал отвечать, да Штефану ответ и не требовался. Судя по бурым разводам на втором платке, надевать его было бы малоприятно. А откуда пятна и вовсе лучше не знать. Чем дальше Самми увозил Штефана от города, тем больше тот думал, что ему вообще ни о чём лучше не знать. Хотелось очнуться в своём опостылевшем мире и закончить скучную сессию, а потом прийти домой и жахнуть пива с арахисом. От пейзажа за окном становилось всё более тоскливо, а когда Самми остановил машину на заправке, выходить желания не возникло. Людей здесь явно не было, колонки покосились, а пистолеты и вовсе отсутствовали. — Вряд ли ты здесь заправишься, парень. — Ещё как, увидишь. Самми вышел из машины и хлопнул багажником. Оказавшиеся в руках парня заправочный пистолет и канистра Штефана уже не удивили. А вот дельнейшие упражнения Самми — ещё как. Поняв, что парень собрался в одиночку сливать остатки бензина, который без перемещения и наклона ёмкости уже не выкачивался, Штефан всё-таки вылез из машины: — Давай помогу. Я как раз удачно оказался в перчатках. Самми фыркнул, оглядев Штефана с ног до головы. — Выглядишь, как извращенец из старого кино. — Им и являюсь. Не болтай, качай быстрее, тяжёлая херня. На то, чтобы слить остатки бензина, ушло минут сорок. Самми всё время, что они со Штефаном работали сообща, поглядывал на того, но вопросов не задавал — просто сканировал взглядом, делая молчаливые выводы. А Штефан и рад бы расспросить парня, да только одновременно тягать здоровенные херовины и болтать было крайне неудобно. Будет время. Или всё закончится, и Штефан вернётся к рутине. Когда Самми убрал добычу в багажник и подзаправил машину, Штефан, глянув на порванные и уделанные в грязи перчатки, снял их и кинул на землю: всё равно здесь как в помойке было. — Вот из-за такого свинства эко-катастрофы и случаются. — Смеёшься? Здесь и так горы мусора. — Ну да, каждый так подумал и нагадил сверху. Стало неуютно. Прав был парень, хоть и признавать этого не хотелось. Как и брать в руки валяющиеся на земле перчатки. Пока Штефан раздумывал, Самми приземлился на водительское сидение: — Идёшь, ну? Нам до темноты доехать нужно, оставь уже, а то подцепишь ещё что-нибудь. Вы, скакуны, нежные больно. Почти все. После подъебки решение принять удалось легко. Подобрав перчатки, Штефан закинул их в багажник и пошёл к пассажирской двери, когда рядом раздался странный треск. Самми встрепенулся и вылез из машины. Со стороны разорённого магазина к ним приближалась странная фигура. Штефан идентифицировал бы его как человека, только вот похож он был скорее на зомби из компьютерной игрушки. Полбашки разворочено, всё тело дёргается, ещё и звуки издаёт невнятные — сам мычит, щёлкает зубами, а откуда-то изнутри раздаётся мелкое потрескивание, как из работающего на износ холодильника. — Это что, нахуй, такое? Штефан перешёл на шёпот и осторожно открыл дверь, готовый запрыгнуть в машину в любую секунду. Хер знает, что у них здесь происходит — набросится ещё. Самми достал из-за пояса кинжал с изолированной рукоятью и пошёл на чудо-юдо — уверенно, даже как будто обыденно и без страха. Один точный удар в оставшийся целым висок, и «зомби», как про себя окрестил его Штефан, рухнул на землю. Самми встал возле него на колени и, поводив над неподвижным телом руками, прошептал что-то невнятное, отдалённо похожее на молитву. Затем, как ни в чём не бывало, вернулся в машину. Когда они уехали от заправки, Штефан решился спросить, что это было. Он ещё даже вопрос не задал, а Самми уже ответил. Вот так чуйка. — Это ходок. Из тех, кто не хочет правительству подчиняться, но к повстанцам не примкнул. Они пытаются прятаться, живут небольшими семьями или общинами. Но рано или поздно начинает ехать крыша от постоянного шума в голове. Тогда они ищут способы избавиться от этого шума и чаще всего самостоятельно пытаются удалить главный чип из головы: кто ножом, кто долотом, один раз видел даже от вилки следы. Кому-то везёт, и он умирает сразу. Этому бедолаге не повезло, мозг повредился, но умереть не удалось. Таких мы ходоками и называем. Стараемся добивать, жалко людей, они не виноваты, что не выдерживают. Даже наши срываются, хотя мы сигнал пытаемся глушить. А у остальных без шансов. Штефан долго молчал, переваривая услышанное. Вопросов было так много, что задавать их не хотелось. Вообще, блять, хотелось домой. Но что-то подсказывало — всё происходящее не кошмарный сон и не глюк. А что-то гораздо менее конечное и более опасное. Выбрав один из наименее тупых вопросов, Штефан понадеялся, что понял Самми правильно и не выставит себя идиотом. — У вас тут людей принудительно чипируют? — В яблочко. Сразу после рождения. Как только нашли способ интегрировать чип в мозг — протолкнули глобальную программу. Якобы так проще контролировать оставшееся население и не допустить новых глобальных катастроф. Только вот чухня это всё. Правительству нужно послушное стадо и отсутствие протестов — с помощью чипа можно влиять на сознание. Никто из нас, местных, и близко не может подойти к центрам хранения данных. Так близко к источнику сигнала глушилки не работают. За этим нам нужны такие как ты — прыгуны. Если уничтожить основные банки данных и систему управления, порядок придётся наводить по-человечески, договариваясь с людьми. — А что, пожаловаться некуда? Мы в Америке? Есть же правительства, не поддержавшие программу? Или вы как террористы — лишь бы всё взорвать? Самми невесело усмехнулся. — Правительство одно. «Комитет по сохранению жизни на Земле». И да, ты прав. Мы на бывшей территории Америки. На той части, что засохла, а не ушла под воду. Штефан прикрыл глаза. Вопрос, вертевшийся в голове, был идиотским, нелепым и, в сущности, не важным. Но сдержаться не вышло: — А что с Германией? — От Европы почти ничего не осталось. Когда взбесилась Атлантика, из берегов начали выходить все впадающие в неё моря. Видя, как забегали глаза у Штефана, Самми решил сбавить обороты. Скакуны всегда реагировали одинаково, и не стоило сразу выводить потенциального союзника из равновесия. — Ты не в будущем, и с твоим миром, надеюсь, такого не случится. У нас нет связи с теми, кто возвращался, и мы не уверены даже, что всё проходило успешно. Но наш мир — только наш. Не твой. — А что случилось с вашим? Чтобы не допустить повторения... Самми фыркнул и поддал газу. — Лекции по истории тебе Пим будет читать, я не по этой части. Ты лучше вот что скажи, как насчёт того, чтобы спасти пару миллионов людей и дать человечеству шанс на свободную жизнь? Штефан хотел бы, чтобы такие вопросы не касались его никогда. Прежняя жизнь вдруг показалась уютной и комфортной. И не такой уж скучной и безрадостной. — И ради этого, конечно, нужно героически подохнуть? — Возможно. Но у нас каждый прыгун на счету, ради тебя умрёт любой из штаба. — Именно поэтому они прислали за мной мальчишку? Самми бросил на Штефана раздражённый, колючий взгляд, впервые демонстрируя эмоции. — Ты жив, и мы скоро будем на базе. Так что решение, как видишь, оказалось верным. — Да уж, вижу. Ладно, Самми, надеюсь на этой вашей базе меня введут в курс дела. — То есть ты с нами? — Не гони коней. В первую очередь я хочу попасть домой. Но если в процессе смогу сделать что-то для людей — зачтётся, надеюсь. — Или не зачтётся. Но спасибо, что готов попытаться. Я вряд ли увижу изменения, но хотя бы мелкие смогут жить в нормальном мире, если всё получится. Слышать такие слова от сопляка, который вряд ли давно перешагнул порог совершеннолетия, было страшно. Страшно и грустно. Сразу поплыл к чертям инстинкт самосохранения, захотелось выделиться и побыть героем. В конце концов какой мужчина не мечтал сделать что-то великое. А тут такая возможность прямо в руки. Правда шансы на выживание, судя по всему, крайне сомнительны, и сразу захотелось спросить — сдохнет ли Штефан там, если откинется здесь. Но вопрос был киношным. Как можно выжить там, где тебя нет, если умрешь там, где ты есть. Такое бывает в третьесортной фантастике, продающейся по десять книг за пять евро. А Штефан, похоже, вляпался в жизнь по уши. В чужую, пугающую, страшную. И ему осталось только решить — помочь незнакомцам, рискуя собой, или вернуться домой и до старости жалеть, что даже не попытался. Вопрос был не из лёгких — здесь не подбросишь монетку и не вытянешь спичку, и вряд ли поможет даже занудный гороскоп на каждый день. Впервые столкнувшись с теми возможностями, о которых когда-то мечталось, Штефан отчаянно пытался понять: трус он, или герой. Трусом оказаться не хотелось до одури. И сжав засунутый в карман плаг, прикосновение к которому странным образом успокоило — привет из скучного мира — Штефан решил: будь что будет. Впервые он кому-то действительно нужен. Быть может окажется, что и сам Штефан стоит здесь больше, чем пятьдесят евро в час. Время покажет.