we are seven

flashbacks

август 2010       Чертя остро заточенным грифельным карандашом по альбомному листку бумаги, Хосок особо и не вдумывается в царящую вокруг обстановку, продолжая выводить абстрактные кружочки и квадратики по белому полотну. Впрочем, как и все дети в месте их общего пребывания.       Брошенные, словно ненужные котята, ребята не хотят понимать, а тем более обдумывать то, почему же сейчас они не в семейной поездке к сверкающему под тёплым солнышком морю вместе с любящими их родителями, а находятся тут, в этом моменте, когда в одной из спальных комнат большого детского дома каждый старается отвоевать себе местечко получше, выбирая в какой кровати спать сегодня: ведь иногда, просыпаясь ночью, можно лицезреть как над головой кружится жирный паучок, запутавшийся в собственно сооружённых прозрачных цепях паутины. Такие суровые жизненные условия закаляют, поэтому уже через месяц ребята с тем восьмиглазым будут на ты. Что-то между противного вида насекомым и этими детьми есть общего. Они тоже попались в клубок из спутавшихся липких ниток. Только эти волокна ранят глубже любых пуль. Ведь дети не выбирали быть покинутыми.       В тот день было по-особенному хорошо. Лучи солнца целовали кожу, обдавая её теплотой летнего сезона, а ветерок развивал непослушные чёрные волосы на макушке мальчика, который вот уже неопределённое, но продолжительное время стоял около своего любимого на тот момент аттракциона - колеса обозрения. В этот день, как стало понятно позже, погода была единственным радостным событием. Мама, пообещав вернуться совершенно скоро, в надежде сгладить столь губительный в первую очередь для своего ребёнка момент, протянула в маленькую руку лакомство, целлофановая упаковка на котором пестрила красиво напечатанным словом американского происхождения. "Сникерс" в будущем будет столь ненавистным для парня, что захочется один лишь склад с запасами этого шоколада взорвать до его полного уничтожения. Хосок ждал уже слишком долго, чтобы продолжать надеяться на лучшее. Его оставили совсем одного, а шоколад таял в руке, стекая по ладошке, совершенно неприятной консистенцией оседая на разгорячённом до своего предела асфальте. Так он и оказался в приюте, где с того самого момента Хосок больше не ел сладкое.       «Хосок-а, досчитай до десяти»       Досчитав до девяти я раскрыл глаза. Но всё, что оказалось перед моим взором, был обеспокоенный взгляд воспитателя. Она была добра ко мне с первой нашей встречи. Привычным для неё был шлейф приторных ванильных духов и присущей этой комнате пыли: женщина также занималась уборкой нашей игровой комнаты. Я попал сюда испуганным ребёнком, которым продолжал оставаться до сих пор.       - Пойдём, дорогой, тебе нужно принять лекарства, - женщина взяла меня осторожно за запястье, заставляя оставить карандаш на письменном столе, а тело подняться вслед за ней.       Впадать в разрывающие детскую душу воспоминания становилось слишком обыденным ритуалом для ребёнка, чья психика и без этого была подвергнута слишком сильному разрушению. Но голову упорно преследовали воспоминания того дня.       Последнее, что я услышал, прежде, чем звон в ушах усилился до невозможного, до того, чтобы воспитатель успела подхватить меня и спасти от контакта затылка с полом, была просьба моей матери подождать ещё чуть-чуть.       «Сынок, закрой глаза и дождись меня, мама скоро вернётся».       Такие сцены всегда преследовали меня перед обмороками. ***       Дом разгорался всё сильнее. Казалось, что чем более люди заливают его водой из железных вёдер, стараясь предпринять хоть что-то в ожидании пожарных, тем больше огонь принимал обваливающееся от температуры здание в свои объятия. Юнги никогда не решался смотреть на сварку, боясь ослепнуть. Сейчас же он неотрывно следил за искрами жара, который поглощал его дом. И уж лучше бы ослепнуть прямо сейчас.       За спиной наконец-то слышна сирена, оповещающая о скором конце. Взрослые дяди пожарные, которые в фильмах всегда восхищали своими геройством и отвагой, спасая людей из горящих зданий, сейчас казались ничем и, откровенно сказать, простой пылью для такой стихии как огонь.       Почему-то никто и не осмеливался, скорее даже не пытался пробраться в почти убитое здание, чтобы спасти душу, которая всё ещё там оставалась.       Мама всегда называла Юнги смышлёным и умным мальчиком. Не ошибалась. Ведь он уже сейчас понимал, что больше таких слов, произнесённых родным голосом, больше не услышит. Заплакать не получается. Словно все слёзы иссушены этим огнём.       Обваливаются и деревянные балки прямо в ту гостиную, где этим вечером женщина наверняка уснула после очередного тяжелого дня в кресле прямо перед камином. Жить без отца была тяжело хотя бы потому, что деньгами он своей бывшей семье не помогал. Вот и приходилось одной лишь маме Юнги взваливать на свои плечи столь большое количество обязанностей сразу.       Семья по соседству всегда с распростертыми объятиями принимала в свои стены маленького Юнги, который и не отказывался проводить время в обществе не родных ему людей: соседи не жадничали и покормить, и позволить мальчику остаться на ночь, если, например, этой ночью он оставался один из-за рабочей смены матери. В этот раз вернуться домой пораньше было первостепенно важно, ведь мама так ждала возвращения своего ребёнка, чтобы наконец провести вечер вместе за просмотром какого-то незамысловатого шоу. Всё таки завтра воскресенье.       Чужая рука тяжелым грузом взваливается на детское плечо. Почему-то люди склонны думать, что этот жест заставит чувствовать себя лучше. Нет, скорее, так ты ещё чётче понимаешь, что всё как нельзя хуже. Но хуже ухода отца из семьи, думал Юнги, быть не может. Это из-за него мама пахала как не в себя, из-за него она не заметила уголёк, выпавший из камина, будучи слишком уставшей, чтобы успеть что-то предпринять. Этот кусочек угля и стал эпицентром возгорания. Если бы только не отец, всё было бы иначе.       Через пару секунд раздаётся ревущий своей громкостью взрыв. В этот момент ребёнок уже не смотрит так гипнотически и неотрывно. Соседка поспешно уводит, чтобы, казалось, не нанести больший ущерб происходящим. Она ведь не знает, что Юнги сгорел вместе со своим домом.       - Мне жаль, - по волосам проводят дважды, его всё ещё пытаются успокоить.       Но Юнги не реагирует, продолжая волочиться до соседского дома, кирпичный фасад которого больше напоминал американские постройки в спальных районах. Теперь он будет слишком долго ждать возвращения матери, убеждая себя, что та всего лишь на работе.       Уже завтра несколько огромных тракторов приедут к их участку, чтобы собрать угольно-чёрного цвета каркас бывшего дома. В отведённой для Юнги комнате все окна закрыты шторами, тетушка слишком обеспокоена возможностью того, что всё это увидит ребёнок.       Но я уже не думал, что меня вообще что-то сможет испугать. ***       2015 год       Тэхену было всего четырнадцать, когда его мама решила покинуть этот мир. И самое непонятное было здесь именно то, что она «решила». По сути, женщина сама намеренно приняла решение оставить двоих своих детей на растерзание этому пугающему и неизведанному миру. Но он точно не был страшнее того монстра, который беззвучной тенью парил в опустевшем после кончины матери доме. На комоде стояло её фото в рамке которого надоедливо каждый раз маячила чёрная ленточка. Будто бы Тэхен не знал, что теперь именно он один должен вывозить семью, пытаясь не опуститься на дно, хотя бы потому, что под его надзором и заботой осталась младшая сестра, плохой жизни для которой Тэ точно не хотел.       "И как только мать оказалась такой слабой?". Подобные вопросы часто всплывали в юношеских мозгах, когда парень терялся в истеричных припадках. Зыбкий эмоциональный фон осложнялся переходным возрастом: проще говоря у Тэхена были проблемы со сдерживанием агрессии.       Плевать на отца. Если ему самому начхать на своё здоровье, что очевидно, ведь пить столько у нормальных людей рука не поднимется, то почему же теперь подростку должно быть до этого дело? Такого даже могила не исправит.       Каждый раз, стоя перед могилой, Тэхен разговаривал сам с собой в надежде, что призраки всё таки существуют, а до матери дойдут слова, полностью наполненные отчаянием и непониманием того, почему же именно он. Почему именно Тэхен и почему происходит то, что происходит.       «Мам, ты отвратительно поступила с нами. Джинхо плачет каждую ночь. Как мне ей помочь?».       Утерев быстро скатывающуюся по щеке слезу, Тэ устало потирает переносицу. Он позволяет плакать себе только здесь, возле обставленного искусственными цветами места погребения, и только в кромешном одиночестве. Ну, если конечно мертвецы из других подобных этой яме, не слушают его жалобный плач, сопереживая мальчишке. И они будут единственными, кто пожалеют мальца.       Идея с цветами принадлежала сестре. Джинхо утверждала, что хотя бы цветы никогда не завянут: она больше не может допустить мысли о том, что всё в этом мире не вечно.       Вспомнив о сестре, Тэхен словно за секунду меняется. Всё таки он научился менять маски так, словно это и есть он сам. Но ради одного единственного человека стоит научиться подобному приёму. Никто не сможет уже подловить на слабости и сделать жизнь ещё хуже, если не показывать своё истинное я.       «Пора возвращаться домой», - проносится мысль, с которой Тэ соглашается. Ведь дома отец, состояние которого, надеется подросток, оставляет всего наихудшего. Так он хотя бы будет не в состоянии навредить сестре и вновь разукрасить её лицо уродливым синяком под глазом. Пусть лучше на сыне свою из ниоткуда взявшуюся агрессию выпускает, но не на дочери, которая и так страдает от насмешек в школе.       Не всем дано понять, что такое потеря и скорбь. И не всем дано понять, что унижать за побои собственного родителя - тоже самое, что наносить ещё одни удары только уже не физические, а те, которые будут копиться в груди, заставляя сжиматься от произрастающего в ней уродливого ядовитого сада.       Подросток дожидается на остановке свою карету, которая отвезёт его прямо туда, где этой ночью вновь придётся прижимать к своей груди Джинхо, успокаивающе поглаживая по густой, местами даже с седыми волосинками, копне волос. Отец, уже по установке, которую Тэхён знает лучше, чем своё расписание в школе, вновь напьётся и будет терроризировать детей, обвиняя тех в смерти матери да и во всех бедах этого мира тоже.       Это не страшно - быть избитым отцом. Подобное Ким младший испытывал на себе уже тысячи и миллионы раз, заявляясь с опозданием к первому уроку, ведь обработать кровоточащую губу заставляла сестра. Позволять вмешиваться органам опеки он не мог. Джи забрали бы, чего Тэхен пережить точно не смог бы. Не было бы больше стимула вставать по утрам и получать образование, которое чёрт бы его, но сейчас забирает то драгоценное время: слишком боязно оставлять младшую дома, это заставляет в нервных порывах сдирать с пальцев заусенцы. Вместе с кровью выходит и копящаяся на подкорках души агрессия. Если бы не это, давно бы придушил отца голыми руками.       Тэхен лишь отмахивается своими выдуманными, совершенно нелепыми историями: не поделил с другом приставку, сестра наваляла люлей за бардак в комнате, поскользнулся на шкурке банана и приложился скулой о бордюр, улетев в обрыв, при этом пару раз стукнувшись головой о скалы. Да, Ким был тем ещё выдумщиком. Каждый раз чувствуя на себе стертый донельзя учительский взгляд, когда его в очередной раз допрашивали о неподобающем для ученика виде, а то есть разукрашенной физиономии, Тэхен не стеснялся врать и глупо улыбаться, отнекиваясь тем, что он подросток и это естественно в их возрасте - быть сорвиголовой.       «Да, мам, я точно позабочусь о сестре».       И по-другому быть уже не могло. Ким Тэхену четырнадцать, а на плечах слишком большая ответственность. the end of flashbacks ***       Возвращаться в родные пенаты, казалось, будет приятнее. Не сказать, что Сокджин не соскучился по родному Сеулу, где по узким улочкам проносятся ароматы рыбного пирога и корндогов - особенная пометка в туристических списках того, что каждый уважающий себя путешественник обязательно должен попробовать по приезду в Южную Корею, а скорее шесть лет жизни в прогрессивной Америке кажутся восемнадцатилетнему парню слишком внушительным сроком, чтобы теперь называть домом тот же Каннам, а не Сиэтл, где прошла половина бурной юности подростка.       Факт того, что парень уже стоит сейчас в кабинете директора своей новой школы усиливает утверждение отца: "Как ни крути, Джин, но привыкать к родным краям придётся". Смех да и только.       - Спасибо, мистер Чхве, что включили Сокджина в учебную программу, - отец слишком обходителен, что ярко прослеживается в его приторно-официальной манере разговора. Он кланяется чуть ли не на все девяносто градусов, подталкивая сына к такому же пафосному со стороны действию.       - О чём разговор, мистер Ким? Лист успеваемости вашего сына из его прошлого места обучения не позволил бы мне не сделать этого, - директор наверняка уже ликует в душе, зная, что иметь под боком такого влиятельного родителя своего ученика, чьи карманы напичканы зелёными - удача, которую успевают отхватить немногие.       Старик говорит правду. Ведь Джина можно было по праву назвать "папина радость, мамина сладость". По крайней мере на публику их семья создавала именно такой образ. Сын вот-вот и отличник, не считая занудной физики и химии, превосходные оценки по которым заставили бы самого Джина вывернуться наизнанку: он знал себя слишком хорошо, чтобы врать остальным. И только в доме Кимов можно было прочувствовать весь фальшь этой ситуации: отец всегда был на работе, мать же предпочитала общество сына путешествиям по стране. Кажется, она была на Чеджудо около пяти раз. А Джин ни одного. С самого детства его занимали всевозможными кружками, секциями и репетиторами, а потом вот так выкинули в Америку, разделив себя и сына Атлантическим океаном. Было бы неплохо, если бы самолёт компании "USA Lines" мягко приземлился именно там. Тогда бы не пришлось лицезреть довольные лица своей семьи через долгих семьдесят два месяца своей ссылки в Соединённых Штатах.       Покинув кабинет директора, можно спокойно выдохнуть. Что ж, отец ситуацией доволен, значит и Сокджин тоже. Осталось только поправить ворот белоснежной, чуть ли не накрахмаленной рубашки, чтобы в своём лучшем виде показаться в новом классе. Мать считает, что встречают по одёжке, а провожают по уму. Джин же думает, что ему абсолютно всё равно. Люди слишком много сил отдают, чтобы понравиться другим. Отец желает удачи, в следующий момент цокая каблуками лакированной обуви по школьному коридору в направлении к выходу. Этот звук ему каждый раз по мозгам как молотом ударяет. Даже спустя шесть лет.       Оказавшись около двери к классу, Джин одергивает себя, чтобы не послать сейчас всё это подальше к чертям собачьим и не вернуться на последние в заначке деньги в Америку. Впрочем, его там всё равно никто не ждёт. Завести близких или, хотя бы, хороших друзей не получилось. Это жизнь и так бывает. Поэтому, набравшись уверенности, парень опускает ручку кабинета, пропуская в него сквозняк вместе с первым шагом в новую жизнь.       - Тишина, - бедный преподаватель стукает мелом по столу, чтобы угомонить взбудораженных учеников: не каждый день в классе оказывается новый объект для обсуждений, - с этого дня в нашем классе будет учиться новый ученик, попрошу вас относится к нему с уважением и проявлять дружелюбие.       Подобное отношение, а особенно в возрасте тех, кто словно голодные пираньи въелись в молодого человека взглядом полного интереса, уже давно вышло из моды. На первом месте сейчас вместо доброты - лицемерие, а уважение сменилось лишь выгодой, которую можно извлечь из тех, кто хотя бы походил на Джина. Богатая семья и красивая внешность - хоть что-то из этого да может помочь в будущем.       - Здравствуйте, меня зовут Ким Сокджин, мне восемнадцать лет, надеюсь мы с вами подружимся, - прямо так, как с детства учил отец. Поклонился в сорок пять градусов, улыбнулся так мило и невинно, а дальше будь, что будет: парень уже ощущает на себе липкие взгляды новых одноклассниц, которые уже сегодня вечером найдут его страницу в твиттере. Чувство собственного достоинства не было завышено, просто это тот сценарий, который преследовал в социальной жизни Сокджина всегда, поэтому это было правило, чем его исключение.       - Что ж, спасибо большое Сокджин, можешь присесть с Тэхеном, - преподаватель указывает на четвёртую парту третьего ряда, где со скучающим видом мученика концлагеря восседал парень, волосы которого нелепо завивались у кончиков.       Ну, одноклассник не выглядит как тот, кто заинтересован в том, чтобы закидывать неуместными вопросами новенького тут и сейчас. Неплохо. Поэтому Джин почти беззвучно кидает портфель у парты, присаживаясь рядом.       - Это что же, сейчас все американцы так хорошо по-корейски балакают, м? - тон этого парня оказался в точности таков, каким Тэхена и выдавала его внешность. Ленивый и слегка надменный. Джин ухмыльнулся, это было забавно.       - Начнём с того, что я родился в Корее. Вопросов больше нет? - не хотелось получать нагоняй в первый учебный день, а особенно из-за разговора с парнем, чьё "эмоциональное" лицо так и кричало: "Я лицо лица, мне не хватает кирпича".       - Нет, америкашка, учись себе спокойно, - Тэхен лишь показательно ухмыльнулся, обратно отворачиваясь к настежь раскрытому окну. Его профиль сгодился бы для обложки какого-нибудь журнала для девочек-подростков.       Возвращаться в родные пенаты, казалось, будет приятнее. Но явно стало гораздо интереснее, когда новый класс встретил его столь интересной личностью в лице Ким Тэхена. Ранее никто не позволял себе общаться с Джином так, словно тот из себя ничего не представляет. Если не все, то подавляющее большинство знало, что отец Ким Сокджина - крупный акционер. Поэтому все и прятали своё истинное отношение к родной крови такого влиятельного человека. А парню с кудрявыми, отросшими до линии бровей волосами было всё равно - также, как и самому Джину. Кто-то бы назвал такое поведение откровенным снобизмом. Но этим двум, как уже стало понятно, просто начхать. Они нашли друг в друге свои точки соприкосновения и это стало их общей зоной комфорта.       Сокджину впервые захотелось узнать кого-то поближе.