Под обстоятельствами

Нас растили в одном огромном доме. Впервые я вырвалась из тьмы, будто пробудилась ото сна, в пять моих лет, и рядом со мной в одну шеренгу стояло, на вскидку, около ста человек. Перед нами стояло четверо взрослых, которые смотрели на нас высокомерно, прямо как на букашек, словно готовились растоптать. Мне было интересно, почему я очнулась именно в этот момент, но спрашивать особо не хотелось. Как будто я понимала, в какой ситуации сейчас нахожусь, и все слова так же внезапно решили не заполнять мою голову. Наши «инструктора», как они позже представились, начали говорить медленно, довольно громко и чётко выговаривая каждое слово. Похоже, чтобы услышал и понял каждый. — С сегодняшнего дня это место — ваш дом, ваша родина, ваш город, ваше сокровище. Вам будут предоставлять еду, воду, но растить в полной любви и заботе вас здесь, конечно же, не будут. Вполне вероятно, у вас происходит сейчас дезориентация, и вы не понимаете, что происходит, однако сильно не волнуйтесь, вы все равно этого никогда не поймете. Как и того, зачем вас всех здесь держат. Меня сковывало неприятное чувство боли: все мои внутренности будто разрывало, однако каким-то образом особый дискомфорт, чтобы согнуться и умереть, это у меня не вызывало. Будто это была не настоящая боль, а лишь фантомная. Я не знала, кто я такая, также как и не знала, что это за чувство странной тупой боли, и не понимала, почему я вообще умею думать и рассуждать, но лишь одно мне казалось сейчас правильным — то, что мы находимся здесь. Спустя какое-то время объяснений того, что мы будем здесь делать, нас отправили на пару часов исследовать место, которое назвали нашим домом. Никто не оказывал сопротивления, и уже через пару минут на начальном месте уже никого не было. Я тоже решила отправиться, когда все разошлись в разные стороны, не обдумывая ситуации, в которой находилась, и собиралась повернуться спиной от довольно очевидного тупика, в котором я стояла всё это время, однако глаз зацепился за одинокую большую деревяную дверь с бумажным листочком на ней и с надписью «свобода». Я не совсем понимала, что за «свобода», о которой говорил этот листочек, но нам разрешили исследовать наш дом спокойно, поэтому без задней мысли я открыла эту дверь и увидела за ней одного из взрослых. — Тебя привлекла надпись? — вот так коротко он первый, кто начал разговор со мной. — Нет, любопытство, — я впервые открыла свой рот и произнесла слова, но было такое чувство, будто и это, и мой голос, и все мои слова были правильными. Я не знала, кто я такая, но знала, что такое «любопытство» и значение еще многих других слов. — Понятно, — коротко ответил мне инструктор и на пару секунд в его глазах появилось уважение. Интересно, откуда я могла это знать? Я приоткрыла дверь рядом с инструктором и заглянула внутрь. Передо мной открывался вид на довольно просторную комнату, обшарпанные черные стены, будто эта комната была заброшена уже около ста лет, и довольно высокий потолок, на глаз так метров семь. Вниз спускалась небольшая лестница, которая вела к полу комнаты, и на нём расположилось две жёсткие, низкие кровати, довольно большое, пустое пространство рядом и небольшой выступ, величиной с кровать и высотой около метра. — Что это за место? — спросила я у инструктора, на что он довольно неоднозначно пожал плечами. — Вроде как баня, в которой не нужно мыться, — был его ответ, однако через пару секунд он продолжил, — в ней можно просто сидеть и греться. Я задумчиво осмотрела комнату и решила не продолжать разговор, хотя и разговором это назвать было сложно. Видимо, эта просторная комнатушка и была нашей свободой. Мой дом был сборищем лабиринтов с многочисленными тупиками и редкими комнатами. Из-за того, что я не знала, как выглядят другие дома у людей, мне не с чем было сравнивать, но этот дом был довольно запутанный и будто уже давно заброшенный. Коридоры лабиринта были черными каменными (или металлическими?) стенами, и живности тут кроме нас, примерно ста обитателей, совсем не было. Когда ты идёшь вперёд, в очередном ответвлении этой странной головоломки ты только и видишь, что бесконечный круг перед собой и мелькающие рядом изредка фонари. После пары часов бесцельного хождения я наткнулась на небольшую деревянную дверь, откуда раздавались какие-то тихие звуки. Приоткрыв дверь, я увидела, как дети, которые раньше стояли около меня в одной и огромной шеренге, собрались вокруг четырех взрослых, и те им что-то тихо объясняли. Дверь скрипнула и привлекла внимание, поэтому меня быстро заметили. Причин скрываться не было, потому я открыла дверь полностью и позволила себе свободно зайти в комнату. — Ты последняя пришла. Не бойся, ты не опоздала, но могла бы и поторопиться, — сказала мне одна из инструкторов, очевидно, коротко остриженная женщина, и остановилась на мне взглядом. Стоящие вокруг неё сто детей смотрели на меня с тупым интересом, похоже, ожидая от меня каких-то действий. Я не совсем понимала, что нужно делать в таком случае, но особо по этому поводу не волновалась. Хотя, скорее, просто не могла волноваться. Так лучше описать мои чувства. — Думаю, я исследовала около половины лабиринта, — я решила не молчать, оправдывая ожидания, но ответила не на прямое заявление, а на чуть ответвленную тему. — Что скажешь? Я осмотрела комнату, в которой находилась. Это была снова довольно просторная комната, однако меньше, чем «свобода», но казавшаяся больше из-за отсутствия вещей. На удивление, помещение будто было специально вымыто перед приходом людей, поэтому буквально сверкало. Здесь стены точно были металлические, потому можно было сказать, что это все, в какой-то степени, очень сильно давило на сознание. — В двухстах метрах отсюда, перед поворотами направо, налево и снова налево была кухня, и это единственное, что мне понравилось на данный момент. Ванная комната была довольно маленькой, а другие 5 комнат были просто белыми, так что о них особых впечатлений нет, — ответила я, смотря в пол, после небольшого молчания, когда инструктора уже хотели продолжать свою предыдущую речь. — Неплохо, — сухо ответил один из инструкторов и подозвал меня к их кучке. — Как я уже сказал ранее, это ваш дом. Скоро вам будет дан порядковый номер, так что вы будете расположены в иерархической таблице в соответствии с ним. Сейчас особой разницы между вами нет, но те, кто пришел сюда первыми, и будут первыми, — ясно, значит я последняя, — номера, данные вам сейчас, никогда не поменяются, однако в вашем статусе вы подняться можете. — Извините что перебиваю, — сказал один из кучи детей явно не извиняющимся тоном, — что дает первое место? Я сумела выцепить глазами того выскочку из толпы и довольно сильно удивилась его внешнему виду. Точнее нет, внешностью он был довольно обычный, однако было то, что настораживало — его кристально белые волосы. Рядом стоящие дети смотрели на него с тем же тупым интересом, не удивляясь этому феномену, но удивляться стоило бы. Он был одновременно выделяющимся, и в тоже время будто сливающимся с толпой. Обычные люди по определённой причине не заметили бы такого, даже если бы на него указали пальцем. Вокруг него будто была особая атмосфера, излучающая спокойствие и уверенность в себе, однако не граничащую с самодовольством. — Особо ничего, — отвечал инструктор, не обращая внимание ни на его тон, ни на то, что его прервали на полуслове, словно принимая это как должное, — просто несколько плюшек и стимул в виде борьбы. Дети не любят проигрывать, и вы ничем не отличаетесь, вы тоже дети. После разъяснения некоторой дополнительной информации, однако, не особо важной, нам выдали бумажки с номерами, дали булавки и сказали прикрепить их к себе на время. После этой процедуры на моем белом платье красовались три цифры — две однёрки и тройка. Частью сознания я не до конца понимала, как я смогла прочитать эти цифры и те буквы, что составляли слово «свобода», но у меня не было достаточно информации, чтобы сделать вывод, поэтому я просто решила покорно забыть об этом. Тот белый мальчик получил бумажку с цифрами 2 и 0, и, особо не обращая на это внимание, я решила подойти к нему. — Ты интересный, могу я с тобой говорить? — я первая начала разговор, все еще удивляясь своему голосу. Два и ноль-мальчик повернулся ко мне и мягко улыбнулся. Я не знала, что значит «мягко улыбнуться», но почему-то считала, что в текущей ситуации эти слова подошли идеально. — О, ты та самая, последняя, — я и не ожидала, что запомнюсь ему как-то по-другому. Первое впечатление о себе важно, но не думаю, что в любой другой ситуации я смогла бы преподнести себя лучше, — и с хорошей памятью, — а это уже неожиданно. Что значит хорошая память я не понимаю (как и, на удивление, множество других вещей), но довольно необычно, что он запомнил обо мне что-то кроме моего опоздания, — как видишь, я номер 20. Не думаешь, что я не буду с тобой общаться из-за этой большой разницы? Я всё-таки выше тебя в таблице. — Ты не такой, — ответила я коротко, на что белый мальчик слегка удивился и рассмеялся. — Ты тоже интересная. Здесь, в этом доме, нас выращивают — так нам сказали. Что значит использовать людей, как оружие? Что значит сражаться? Что значит учиться? Это лишь малая часть вопросов, которые каждый здесь задавал себе и на которые там всегда давали ответ. Нас не баловали, нет, наоборот, и гораздо хуже, чем могло бы быть. Нас обучали, нас били, нас заставляли бить в ответ. Нас кормили, потом снова били, потом кормили белыми, невкусными таблетками, учили и снова заставляли бить. Нас унижали, мы блевали в туалетах, кто-то умирал в тупике, когда не мог найти хотя бы одну дверь, но никто не жаловался. Все приняли это, будто так и должно было быть: никто не знал, как должно было быть на самом деле, поэтому и сопротивляться не было смысла. Никто не спрашивал себя: «почему это с ним происходит», «почему его бьют» или «как отсюда выбраться». Никто будто даже не подозревал, что можно задавать такие вопросы не только вслух, но и у себя в голове. Каждый знал, что все, что происходит здесь, правильно, как будто мы заставляли себя в это поверить, или нет, нас заставили в это поверить. Наши ряды быстро (насколько быстро?) сокращались: конечно, это все происходило не в один день, и даже не в один год, а во всё то время, пока мы находились здесь, и каждый осознавал, что это правильно. Возможно, это всё были только мои наивные мысли, и на самом деле каждый здесь думал лишь о том, как бы отсюда выбраться, но меня не волновали остальные. Меня даже не особо волновала я сама: было такое чувство, будто меня вообще ничего не тревожило. Я неосознанно запирала мысли о том, что меня ничего не волнует, стараясь испытывать как можно больше фальшивых эмоций. Я не выставляла себя «энергичной» или «неординарной», но я удивлялась или радовалась, когда остальные удивлялись или радовались, старалась соблюдать общее настроение. Возможно, именно эти ситуации и позволяли мне запирать плохие мысли на замок.