Под обстоятельствами

— Ты лучик света в моей тьме. Ты — рука, протянутая к самому дну моего проживания. Ты ангел, спустившийся с небес, чтобы поднять с ног моё жалкое, бренное тело. — Стой, подожди. То я луч солнца, то одна из человеческих конечностей, то человек с крыльями. Ты можешь уже определиться, поэт недоделанный? — Это всё эпитеты, сравнения, — бросив высокий стиль речи и папку на стол, произнёс Лёня, взмахнул руками в жесте притворного разочарования и уже готов был сесть на стул и закрыть руками глаза, но понял, что уже будет переигрывать и лишь облокотился на стол и встал лицом к объекту своих хвалебных речей, — понимаешь? Иногда нужно же петь оды и воспевать дифирамбы тому, кем ты восхищаешься, правда? — Да? Я вообще-то думал, что ты метафоры использовал, — усмехнулся Костя и уселся в кресло заместо Лёни. — Это не важно, пока я романтик! Понимаешь, я только начал убирать весь свой фасад уверенности и отстраненности, который мне выстраивала эта сраная психологиня, а ты так меня обижаешь. — Ну, не выражаться. Ладно, извини, это было прекрасно, великолепно, изумительно, волшебно, восхитительно. Теперь ты доволен? Мне сложно понять такую высокую поэзию, какую использовал ты. — Врушка. В своих белых комнатах ты настолько преисполнился этой всей высокой литературой, будто три миллиона раз проживаешь на трех миллионах таких же планет… И так далее. — Но ты старался. Твоё мне нравится намного больше, чем каких-то незнакомых мне писателей. Иди сюда, — Костя протянул руку Лёне и подвигал ей, подзывая юношу к себе. Леонид снисходительно улыбнулся, не в силах противиться и подошел к сидящему Косте. — Ты заставляешь меня слишком сильно тебе доверяться. — Разве не в этом смысл? — Костя потянул Лёню на себя за запястье и усадил поддающегося парня на колени. — Мы путешествуем. Расслабься. — Ты только волосы не задень, больно будет, — буркнул Лёня и чуть поправил положение руки пятьдесят седьмого, который поглаживал его по всей длине волос, проходя рукой по лопаткам, спине и талии, — знаешь, так непривычно. Родители хоть меня и любили, но особо мы никуда не выезжали. — Ого, снова про родителей? Я весь в предвкушении. — Ты немного пугаешь, — засмеялся Лёня, — думаю, я сейчас в последний раз выговорюсь и оставлю их уже в покое. Пусть обитают в своём загробном мире, я не буду их отвлекать. А хотя знаешь что? Ну это. Мне слишком лень. Хочу полежать. — Да блин! Ты серьёзно? — несмотря на все недовольные возгласы, Костя чуть поднялся в кресле и аккуратно опустил голову Лёни себе на грудь. Тот закрыл глаза и расслабил мышцы, наплевав на неудобную позу. Пятьдесят седьмой продолжал гладить Лёню по голове, и совсем не заметил, как погрузился в сон. Во тьме Костю, как часто такое бывало, встретила Вика — она сидела на стуле напротив него и спокойно улыбалась, будто о чём-то мечтала. Это был своеобразный и спокойный способ общения двух душ в одном теле: часто сны являлись не совсем снами, а, скорее, разговором между Костей и Викой — из-за этого иногда первый не мог нормально выспаться. Сейчас же его снова поджидала та же ловушка, в которую он не попадал довольно долгое время, а именно — его сестра. — Смотрю ты веселишься во всю, да? — с закрытыми глазами проговорила Вика, и Костя немного насторожился. — Да, а что? Завидуешь? — Никак нет, — Вика вздохнула и открыла глаза, и на Костю уставились два внимательных золотых зрачка, — всё же ты дал мне шанс продолжить мою жизнь, даже когда меня не стало. Ты добрый братец, я счастлива, что ты у меня такой заботливый, что даже поделился со мной телом. — Ха, конечно я добрый. Тебе было всего семь, когда ты- — Но, — Вика вся сделалась строже и серьёзнее, что даже Костя забыл, что хотел сказать дальше и удивлённо-испуганно смотрел на «дух девушки» перед ним, — ты уверен? — В чём? В том, что я добрый? Или в своем спутнике? Да, он мне нравится, и я ему тоже… — Я не об этом. Ты уверен, что я — душа Вики, а не твоё расколовшееся сознание, которое не смогло вынести тяжесть потери? — Эй… Почему ты так внезапно тему эту подняла? — Костя рывком встал со стула, будто это все происходило не в его голове, а в какой-то комнате. — О чём ты? Я же думал, что давно выяснил этот вопрос… — Не знаю, — ответила Вика и отвела глаза в сторону, немного сжимаясь и принимаясь активно стучать пальцами по плечу, — я практически ничего не знаю. Всё, что мне известно — момент смерти и все маленькие детали. Я могу сказать тебе, сколько было муравьев на пне, с которого целился папа, но я никогда не смогу сказать тебе, от чьего лица я это знаю. Я вроде видела тебя, а вроде видела и себя… Всё, чем я владею — знание о смерти, только об этом я могу тебе говорить. Я не понимаю, ничего не знаю! Костя, которого слегка шокировало внезапное и слабо сказанное признание Вики, стоял чуть поотдаль и активно думал. Спустя несколько секунд он подошёл к сестре и положил свою руку ей на плечо. Это был наиболее действенный способ успокоения по отношению к Вике, которая имела привычку при волнении использовать плечо в качестве «точки перезапуска мыслей». Действие Кости сработало: Вика подняла свой взгляд на него, присмотрелась, успокоилась и благодарно глянула вверх, в глаза стоящего перед ней парня. Костя улыбнулся, пожал плечами в жесте легкой насмешки и прошел к своему стулу. — Я тоже не знаю, — правдиво ответил Костя и плюхнулся на сидение, — как по мне, ты не отличаешься от моих воспоминаний. Но может это, как раз, и говорит о том, что ты — часть меня? У всех же есть истинные личины, но ты поступаешь так, как я думаю ты бы поступила. — Мы в тупике, да? — слегка посмеялась Вика и посмотрела в потолок, будто что-то почувствовала. — Слушай, у тебя твой ненаглядный просыпается. Уложи его по-хорошему, ага? — Естественно, — фыркнул Костя и махнул Вике в жесте прощания, — сделаю всё в самом лучшем виде. — Я тоже хотела бы так, — тихо сказала Вика перед своеобразным исчезновением, на что Костя не успел среагировать и уже вынырнул из непонятного, промежуточного состояния. Лёня на его руках слегка съехал вниз, так, что одна его нога покоилась в согнутом состоянии на кресле, а вторая была на полу, но даже так он продолжал сидеть на Косте. Сам пятьдесят седьмой, проснувшись, слегка усмехнулся положению Лёни, поцеловал его в макушку и слегка подтянул к себе. От этого действия сам Леонид слегка зашевелился и открыл глаза. — Капец, мне кажется в шее нерв защемило. А, нет, показалось. Повезло. Я после прошлого раза больше не буду спать вот так, знаешь, как адски болели плечи и шея? — Но, тем не менее, ты снова так уснул, да? — подстебнул его Костя и радостно улыбнулся, осознав тот факт, что ему, видимо, не могут сопротивляться. — И чёрт с тобой, — слегка посмеявшись, сказал Лёня и снова лёг в предыдущее положение, — мне так нравится, сиди. — Ого, а где капризы? — Какие капризы? Я тебе не пятилетка, чтобы капризничать. Вот сам и будь капризкой. — А нет такого слова. — Правда? Значит будет. Капризулька. Капризка. — Да ну, хватит, я же пошутил. — Ха-ха, сдался. Лохушка. — Это травля. Жестокая травля. Дерзкий, беспочвенный буллинг. — Ага. Он самый, — снисходительно произнёс Лёня и стукнул подушечкой пальца Костю по носу, — куда мы пойдём завтра? — Ну, — вспоминая, Костя глядел в потолок и слегка почесывал висок, — мы выехали за границы Мерии, сейчас в Извелле, по направлению к… Венгрии, если я правильно помню. Хочешь, наведаемся к Её Величеству Эллиане? — Ну нет, боже упаси, я же там со стыда сгорю, — сказал Лёня и показал язык улыбающемуся во все 32 зуба Косте. Через полчаса ленивых разговоров, бессмысленного лежания и абсолютно неправильного времяпровождения Костя и Лёня наконец, наговорившись достаточно на сегодня, легли в кровать и окончательно уснули. *** POV. Костя Возвращаясь обратно в то время, когда я был, но одновременно не осознавал себя как личность, а именно — в день, когда мне было пять, и я стоял в шеренге из тысяч и тысяч, как мне казалось, таких же как я, маленьких людей, я понимаю, что даже тогда не жаловал внимание. Единственное, что во мне было привлекательного — мои глаза, что я понял гораздо, гораздо позже. Тот момент словно был перезапуском — созданием нового меня, определенно в попытке сделать из меня чистого и правильного. Но как бы не было жаль, те, кто пытались меня перезагрузить, совершенно точно не преуспели в этом. Как только множество различных, непонятных мне теней разошлись в разные стороны, а все надлежащие приготовления — объяснения — были сделаны, меня охватило неприятное чувство — мне захотелось спать. Тогда оно было абсолютно противным и чертовски пугающим, самым худшим, что могло только быть. Это как когда люди умирают от жажды, еды, или какой-либо болезни — спать мучительно, но очень хочется, однако как только краем оставшегося сознания они понимают, что если закроют глаза — то больше не откроют, сон, конечно, никуда не пропадает, но мысль о сне становится всё более и более противной. Примерно так же было и со мной — однако я не стал противиться, ощущая беспомощность и вместе с этим непонятную надежду, прошёл по мере своих сил как можно дальше, сел в самый тёмный уголок и погрузился туда, куда меня тянуло. — Привет? — встретила меня странная девушка, как только я очнулся. Я сразу же откуда-то понял, что пробуждение моё было не в реальности. — Ну, меня зовут Вика. Приятно познакомиться? Девушка передо мной протянула руку для рукопожатия, и я, не понимая, что нужно делать, уставился на протянутый знак приветствия и не отвечал. Тогда она снисходительно улыбнулась, аккуратно взяла меня за руку и мы соприкоснулись в крепком, но странном, как мне показалось тогда, действии. Я удивлённо смотрел на развернувшуюся передо мной сцену «соприкосновения рук», в котором я не видел абсолютно ничего, и хмурил брови. — Я… — впервые за всё время сказал я и удивился своему голосу. — Не… Не знаю, кто я. — Я знаю, — мило ухмыльнувшись, сказала девушка передо мной и положила свою руку на моё плечо, — тебя зовут Костя. Запомни это имя, хорошо? — Ну… Хорошо, — ответил я и внезапно проснулся. Разговор был короткий и неинформативный, но подсознательно я понимал, что из-за того, что сейчас не время и не место для разговоров, девушка в моей голове сократила его до минимума. Правда, я — самый ужасный индивид на планете. Я это понял примерно тогда же, когда девочка в моей голове, спустя какое-то время, рассказала всё, что знает. Тогда я и понял, что мне стёрли воспоминания, и что их нужно как-то вернуть. Из-за того, что я был взаперти и совсем не знал ничего о том, что именно мне нужно вспоминать, я взял очень толстую книгу, где, по моему мнению, могли быть самые разные рассказы, включая те, где описывается внешний мир. Каждый вечер я пытался запомнить, зазубрить и понять рассказы, а после, пересказав их Вике, надеялся на ответную реакцию. Дело шло медленно, но ко мне возвращались воспоминания, и примерно к десяти годам я вспомнил всё, однако при всём этом возненавидел себя до крайности. Весь период с пяти до десяти лет я пробовал выстроить, кирпичик за кирпичиком, нового себя, так как не знал себя прошлого. В малом возрасте, конечно, многогранной личности не складывается, но определенный набор воспоминаний, мечт и внутренних цепочек ДНК присутствует, а потому и с самого детства укладывается фундамент характера маленького ребёнка. У меня не было воспоминаний, а потому было сложно произвести на свет прошлого себя. Тогда я старался следовать всем возникающим эмоциям, и отдавал предпочтение каждой маленькой детали. Так, если мне хотелось говорить — я превращал «хочу» в «надо», и эгоистично надавливал на других. Если мне хотелось смеяться — я увеличивал это желание во много раз и воспроизводил его. Тоже самое со всеми остальными эмоциями. Они все словно проходили через лупу, и я пытался анализировать их от и до, где изучал, к каким эмоциям у меня больше лежит душа. Примерно в это время, в шесть лет, я обнаружил свою способность — ускорять вещи на атомном уровне. Но этого было недостаточно для моего желания летать, поэтому вместе с этим я узнал, что Вика довольно удобно владеет «уплотнением» воздуха. Примерно в семь лет я отчётливо осознал, что у меня есть проблемы с организмом, которых, скорее всего, в моей жизни до этого не было. Вместе с этим со мной впервые кто-то заговорил. Девочка, представшая передо мной вниз головой, ощущалась словно связанной, скрепленной со мной чем-то вроде мутного определения «судьбы». Я понял, что вниз головой была не она, а я, поэтому быстро и аккуратно спустился. Мне запрещали говорить с другими людьми из-за гиперэнергичности, и за малейшие слова очень сильно били, поэтому я не хотел отхватить снова, наученный практикой, и делал вид, что не замечаю последнюю девушку в таблице. — Красивые глаза, — произнесла сто тринадцатая передо мной. Я слегка и незаметно вздрогнул, ибо впервые кто-то похвалил приобретенные мной глаза. Я попытался уйти, но мне не дали, и именно с этого момента началось наше общение. Я бы рад назвать это дружбой, и в некотором смысле этого слова наши отношения ей и являлись, но тут, скорее, была солидарность одного вида, и мы больше чувствовали, чем осознавали, что должны держаться рядом. Так же было и с двадцатым. К моему огромнейшему удивлению, мне никто не запрещал общаться с этими двумя. Впервые имея возможность говорить с другими жителями реальности, я обрел привычку перескакивать с темы на тему — мой мозг генерировал слишком много мыслей, а потому мои слова разбегались, как глаза в насыщенном вещами складе. Время текло сквозь пальцы, и я наконец обрёл свою нирвану — восстановил, как пазл, картину своих воспоминаний. Тогда я понял, что всегда был эгоистичным, грубым и неискренним. Даже по прошествии времени я не мог от всего сердца разговаривать со своими «друзьями». Я постоянно грубил, огрызался, злился, и ничего не мог с собой поделать. Все эти эмоции, словно пиявка, впились в меня, и я стал особенно колючим с теми людьми, которые никогда меня даже не встречали раньше. Я старался быть отрешённым, потому что понимал, что поступать по-грубому с незнакомыми людьми — верх неприличия, но я, или, скорее, мой мозг, подсознание, всегда словно находили, за что зацепиться. Осознавая, что даже без моего объяснения и Женя, и Вера понимают меня, я стал ещё грубее, напористее и лживее. Что, если когда-нибудь они перестанут меня понимать, что тогда? Эти ребята — мои единственные друзья, но когда-нибудь их терпение лопнет, и они могут как-то бросить меня? Это же всё из-за моего характера, который я даже не стараюсь поменять. Отец умер из-за того, что я сильно и агрессивно настаивал на живом кролике или зайце. Если бы я не был так уверен и зол, настойчив и одновременно наивен, то мой отец не старался бы так, как он это делал. И тогда бы вереница событий не сложилась именно так, как сложилась, и тогда бы все были живы… — Ты опять убиваешься по этому поводу? Ну, перестань, — Вика всегда в начале наших разговоров сидела с закрытыми глазами. — Это всё моя вина. Я — злой ребёнок, даже сейчас я ничуть не поменялся. Давай ты займешь это тело, хорошо? Ты лучше меня. — Я бы возненавидела себя, если бы отобрала у своего брата пульт управления таким образом. Тебе не кажется это нечестным? — Мне не важно. Почему жив я, а не ты? — Потому что так решила судьба. Так решили обстоятельства, если ты не веришь в судьбу. Они решили, что я должна сидеть в тебе. Может быть, я вообще хуже тебя? Откуда же ты знаешь, а? — Этого не может быть. Из всех людей едва ли кто может быть хуже меня. — Ничего себе ты о себе мнения, конечно. Всегда на плюс найдётся плюс побольше. Если ты будешь самым умным, найдется тот, кто будет умнее тебя. Это закон природы. Есть люди ужаснее — убийцы, как я, — Вика открыла глаза, — воры, манипуляторы, ябеды, и так далее… — Стой, остановись, — я впервые за весь разговор поднял глаза и отвлекся от рассматривания «пола», — убийца? Ты? — Да, я. Знаешь, когда другие люди спят, самое время для странных разговоров. Мне чисто физически (потому что у меня и нет физического тела, хах) не нужен сон, поэтому я нахожусь в сознании целый день. Иногда днём мелькают некоторые разговоры, которые ты не замечаешь. Они проходят так же ночью, и некоторые люди… Мягко говоря… Оскорбляют тебя. Я же, — Вика снова закрыла глаза и грустно улыбнулась, — защищаю и отстаиваю честь моего брата. Впоследствии я выставляю это как случайную смерть. — Оу, — впервые я не имел понятия, что нужно сказать в такой ситуации, и лишь продолжал смотреть на Вику. Мне не приходилось иметь дело раньше с такой искренностью, она меня даже как-то… напугала. — Теперь понимаешь? Всегда есть люди хуже тебя, — Вика вздохнула, встала со стула и ушла туда, где я её не мог достать и увидеть. Я нахмурился сильнее и приложил два пальца к виску, обдумывая ситуацию. — Но ты же тоже не плохая, — прошептал я в смутной надежде, что она услышит, и полностью погрузился в свои мысли. В какой-то степени я смирился со своим характером. Это врождённое, и я — такой, какой я есть. Точнее сказать, изменить нельзя темперамент, на основе которого создается характер, но с изменением второго у меня возникли сложности и как-то не сложилось, поэтому к четырнадцати годам я уже не так сильно обращал внимание на это и тем самым меньше ненавидел себя. Тогда я думал, что всё — вот он я, грубый хам, который за всю жизнь не сможет найти ни одного нового друга, но именно в это время появился тот, кто помог мне поменяться. Он сам, изначально, ощущался каким-то неправильным, человеком-не-к-месту в той ситуации, в которой я его встретил. Он отличался от других, потрепанных жизнью, людей, которые повидали семь кругов ада и сейчас находились на восьмом, и был слишком милосердным и снисходительным. Можно было подумать, что он не воспринимает говорящего всерьёз, но все было как раз наоборот — он обращал слишком много внимания на каждого, с кем говорил, и держался со всеми статно и уверенно. Совсем не так, как вели себя обычные бродяги. Казалось даже, что он просто попал в эту комнату по ошибке, и сейчас за ним придёт мама или кто-нибудь из родителей, погладит по голове, отвесит лёгкий подзатыльник и заберёт с собой. Родственников, впрочем, не появлялось, и никому он не был нужен. Привлёк он моё внимание не то чтобы в первую секунду, но примерно в первые мгновения нашего знакомства. И, скорее, не просто привлёк внимание, а просто заставил обратить его на него. Такие люди вроде него не неожиданность, но, как я уже сказал, он был в странной и совершенно не соответствующей ему ситуации. Он представился Леонидом — именем, не очень ему подходящим. Когда я сорвался и в гневе бросался на некоторых людей, он удивил меня постоянно следующим за мной взглядом. Я мог чувствовать, как в мою спину постоянно врезается его уверенный и восхищенный взор. «Нелепица, как я могу восхищать?» — больше всего думал я и чувствовал какое-то странное и непонятное жжение. Вечером, осознав всю абсурдность ситуации, я жутко смутился. Дело не только в том, что я сделал, но скорее в том, что сделали для меня. Меня не боялись, и это было очень важно. Он был единственным, кто смело смотрел на меня во время всего недельного отбора. Это слегка увеличивало моё самолюбие и я тогда не заметил, как начал сам следить за ним и помогать больше, чем остальным. У учителей не должно быть любимчиков, верно? Так вот, а у меня, похоже, был. В то время, когда вскрылась неприятная правда Её Высочества, Лёня не испытывал к нам неприязни, как это делали другие, эгоистичные и лицемерные слуги — он оставался таким же светлым, даже если ему, скорее всего, рассказали о нашем высоком положении и о том, почему нас ненавидит каждый в дворце. Он оставался таким же милым со мной, Викой и Женей, как и был до этого — это особенно согревало мне сердце. — Почему ты так добр к нам? Все остальные нас ненавидят, — как-то, в один из дней, когда Фирдаус занималась своими, королевскими делами, спрашивал я, проходясь по дворцу с Лёней. Тот недоуменно смотрел на меня, забавно поворачивая голову и мило хмуря брови, слегка поправляя свои длинные волосы, которые он со мной всегда распускал, словно чувствуя себя в безопасности. — А я должен вас ненавидеть? Но я не понимаю, почему. Мне не нужен карьерный рост, тем более от тебя исходит такая аура, что мне кажется, что я могу полностью тебе доверять. Нельзя? — Можно, — отвечал я, смущаясь от подобной открытости и впринципе того факта, что можно хотеть доверять такому гнилому человеку, как я. — А ещё ты очень добрый и милый по отношению ко мне. Множество людей на моей памяти очень часто использовали мою странную доверчивость, поэтому родители отвели меня к психологу, и она пыталась перевоспитать меня. Но даже с этим я не могу сдержать свои порывы доверять тебе. Впрочем, даже если ты меня предашь, я не буду злиться. Я сам выбрал свой путь ниндзя. — Зачем… — тихо говорил я, все больше округляя глаза и словно сбрасывал со своей души какой-то грузный, неприятный камень, что давил на меня и злил. — Просто. Я не знаю как объяснить, — Лёня улыбался настолько светлой улыбкой, что я будто начинал расцветать, и в душе всё играло новыми красками. Я даже не заметил, как мы решили посвятить жизнь друг другу. Я ни в ком не находил большего утешения и ни к кому не испытывал больше разных чувств, отличных от моих прежних — злобы и агрессии, — чем к нему. Он же, так же, перед всеми остальными отстраивал жесткую стену, навязанную ему, видимо, курсами с психотерапевтами и всеми остальными людьми, а передо мной был более раскрепощен, чем если бы он был с родителями. — Год назад родители умерли в автокатастрофе, — говорил мне Леня, теребя пальцы и поджимая губы, — и, так как бабушек и дедушек у меня больше не было, меня отправили в детский дом. Я любил своих родителей, и они любили меня. Так вышло случайно, непреднамеренно, и каждый раз, когда я об этом вспоминаю, мне становится дико грустно. — Это нормально, — отвечал я, лишь отчасти понимая испытываемое Лёней, потому что я больше испытывал чувство вины и жалости, чем грусти насчёт смерти моего отца, — людям свойственно грустить по ушедшим из их жизни людям. Это естественно. Я могу попробовать тебя утешить, — в дополнение к сказанному предложил я, на что Лёня обернулся и, увидев мои слегка дрожащие от волнения расставленные руки, прижался ко мне и обнял за талию. Я положил свои руки на его голову, стараясь не примять слишком сильно волосы, и начал осторожно поглаживать. Лёня в моих руках плавился и тихонько подрагивал, бесшумно плача и стараясь не очень напрягать меня. — Они так старались мне помочь, — тихо говорил он, чуть сжимая рубашку на моей груди, — когда Дима обманул меня, подставил, направил против всего класса — они старались меня подбодрить, помочь избежать таких проблем… Поэтому наняли эту психологиню… — Тшш, — тихо говорил я, стараясь как можно мягче выразить свои эмоции, — все хорошо. Я уверен, они наблюдают за тобой и рады за тебя, что ты смог побороть себя. — Надеюсь, — отвечал Лёня, вытирая все свои сопли о мою рубашку. *** — Ты набрал в весе? — спрашивал у меня Леня, почесывая руку. — Да. На два килограмма больше с прошлого раза, — не понимая чего смущаясь отвечал я, трогая свое предплечье и сдерживая себя от того, чтобы убрать взгляд. — Правда? — в восхищении вскрикивал Лёня и подбегал ко мне, подхватывая на руки и целуя в нос. — Это же так здорово! Ты рад? Я очень! Радость Лени не была необоснованной. Она связана с некоторой неприятной особенностью моего организма. Прямо говоря, с четырёх лет я полностью перестал набирать вес. Совершенно, и сколько бы я не ел — все без толку, и мой вес всегда остается 15,87 килограмм. В последнее время, в связи с внезапным ростом моего веса, я думаю, что он крепко связан с моим психологическим состоянием, но это, думаю, лишь останется на уровне теорий. — Уже двадцать, а ты всё равно такой легкий! — Леня прижимал меня к себе с буквально лискал, строя милое лицо. Меня это приводило в смущение еще больше, и я бесился с того, что меня так легко смутить. *** — Ты кстати не виноват, — просыпаясь утром, говорит Лёня, — что твой отец умер. Он сам так решил. — Ты к чему это? — недоуменно спрашиваю я, не понимая, к чему он ведёт. — Я просто тут подумал и мне пришла внезапно мысль, вот я и решил ее сказал, — простодушно отвечает Лёня и поворачивается ко мне, целуя, — это не твоя вина. Тебе не нужно убиваться из-за этого. Я уверен, что он думает так же. «Я тоже», — произнесла в голове у меня Вика и я зашёл в сон, считай заснул, вставая прямо перед смотрящей на меня во все глаза Викой. — Не понимаю, о чем вы, — недоуменно говорю я, ответно разглядывая Вику. — Он тебе объяснит. А я больше не нужна, теперь я могу, считай, успокоиться. Аривидерчи, — улыбаясь, сказала Вика и удалилась куда-то в глубины, словно растворяясь в чём-то. Теперь я полностью мог управлять всем телом и видеть обоими глазами, что, как я узнал потом, остались разными, в память о моей старшей сестре, что помогала мне всю сознательную раннюю жизнь и покинула меня, считая ту незримую часть своей миссии, ради которой она оставалась в этом мире, выполненной.