Against the Wind

В комнате темно — совсем не из-за времени за окном, а по большей части из-за плотных штор, — и свет еле просачивается между краёв ткани, создавая вокруг неё бледную окантовку. Фрэнк не видит шторма, но сильные струи дождя стучат по окну, непрекращающиеся и подавляющие. Что-то находится позади него, бесшумное, но ощутимое, приносящее толпу мурашек, и когда он оборачивается — там призрак, а тень рядом с ним — его мать. Буря, должно быть, наконец-то разразилась, потому что она промокла насквозь, чёрное платье отяжелело, а её лицо было скользким от воды. Рот женщины двигался так, будто она говорила, но Фрэнк не мог её услышать из-за шума дождя, и когда он перевёл взгляд на призрака, тот посмотрел в ответ. Должно быть, они все неожиданно потеряли голоса, поэтому он и не мог услышать голос матери. А глядя на призрака, он смотрит будто на самого себя, и его глаза вдруг кажутся чёрными блестящими точками в темноте.

***

Фрэнк испуганно просыпается. Что-то стучит по окну, и он резко поворачивает голову, чтобы посмотреть, инстинктивно готовясь почувствовать удары дождевых капель на лице. Однако на улице нет шторма — только древесная ветка легонько ударяется о стекло, и яркие плотные лучи солнца прорываются через одеяло, касаясь его груди. Он выдыхает и ложится обратно, начиная неотрывно глядеть в потолок. Фрэнк уже больше шести месяцев в этой комнате, в этом месте, в этом поместье, и он неизбежно забывает об этом каждый раз, как просыпается, но все вокруг остаётся таким же тёплое.

***

Коридоры заполнены снующими повсюду слугами, а в руках у них накрахмаленные хрустящие простыни и серебряные подносы. Они кивают ему в знак уважения, а Фрэнк кивает им в ответ, хотя он и уверен, что у него всё это выглядит слишком вымученно. Он не может заставить себя вести себя естественно. Фрэнк держится ближе к стене, чтобы не мешаться под ногами, до тех пор, пока не добирается до главного крыла дома. Окна в центральном коридоре открыты и подпираются деревянными прутьями, и слуги сворачивают некоторые из самых больших ковров там, где будут играть музыканты. Люди уже расставили несколько длинных низких столов для еды прямо под изгибом лестницы. Серебряные отполированные вазы уже заняли свои места. В саду установили лестницы, чтобы развесить лампы до наступления темноты и прибытия гостей. На улице всё ещё не очень холодно, но в воздухе присутствует некоторая ломкость, которой там не было пару недель назад. Весь дом ощущается свежим, перевёрнутым с ног на голову, и Фрэнк плотнее запахивается в своё пальто, спускаясь по боковому проходу прямо на кухни, которые сейчас заняты больше, чем обычно. Он старается не мешать, прижимая локти, чтобы не задеть обитателей этого места, проходящих неподалёку, но его неизбежно кто-то — — Мистер Айеро! — Шанталь радостно окрикивает его со своего места у мраморной стойки. — Какой приятный сюрприз. Мы не видели тебя за завтраком сегодня. — Боюсь, я проспал, — говорит Фрэнк, расправляя переднюю часть своего пальто. — Ты же знаешь, я по другой причине не посмел бы пропустить еду, приготовленную тобой. — Тебе нельзя пропускать приёмы пищи, в тебе и так кожа да кости, — произносит Шанталь. Она месит тесто, и Фрэнк попадает под временный гипноз, наблюдая за её тёплыми белыми руками. — Но я раньше никогда не слышала, чтобы ты вставал поздно. Всё в порядке? — Оу, да, — Фрэнк отвечает, отходя немного назад, когда Лаура, одна из поварих, быстро проходит мимо него с тяжелым противнем, полным корзинок с заварным крема. — Думаю, я просто устал. Трудно уснуть, когда в доме такой счастливый переполох. — Ты никогда не видел праздники тут, не так ли? — спрашивает Шанталь. — Нет, никогда, — говорит Фрэнк и борется с желанием заёрзать. Он не новый в поместье, технически нет, но он всё ещё не чувствует себя на своём месте. Шанталь не называет его сэром, как все остальные, по крайней мере, когда они одни, и это невероятное облегчение. Фрэнк ужасно сильно хочет предложить помощь, закатать рукава и сделать что-нибудь действительно полезное, но совершенно точно знает, что ему никогда не разрешат, да ещё и сочтут такой порыв очень странным желанием. — Что ж, тебя ждёт сюрприз, — отвечает Шанталь. — Лиззи, возьми сахарные горшочки до того, как отправишься ставить посуду, нам нужно закончить с коржами. А ты, мистер Айеро, иди, поешь чего-нибудь. Там, в коробке, ещё осталась охлажденная ветчина с завтрака, и булочки ещё не слишком остыли. Ты выглядишь слишком запыханным, а день ещё едва начался. Фрэнк кивает и направляется в прохладную кладовую, чтобы завернуть пару булочек в салфетку. Он прикладывает руку к своему лицу, просто чтобы проверить, и оно действительно тёплое, особенно по сравнению с холодом, исходящим от открытой коробки со льдом. Однако это не страшно, всего лишь радостное возбуждение, и он, не думая об этом больше, просто направляется к ступеням, ведущим в кабинет, туда, где его ждут настоящие дела.

***

— Но я хочу пойти посмотреть, — Матильда упрашивает. — Мама сказала, что торт для Папы два этажа высотой, и я хочу увидеть это. — Я очень сильно в этом сомневаюсь, — отвечает ей Фрэнк, спокойно переворачивая новую страницу в книге. — Если бы он был два этажа в высоту, они бы не смогли внести его через входную дверь, им бы пришлось держать его на улице, в саду, где птицы съели бы его первыми. Матильда выглядит поистине напуганной, правда, не понятно, от мысли, что торт, на самом деле, не в два этажа высотой, или от того, что птицы могут съесть его раньше, чем кто-либо увидит — Фрэнк не уверен. — Я слышал, люди приедут отовсюду, — сказал Джеймс, притягивая Рольфа к себе на колени до тех пор, пока собака не устроилась у него на ногах. — Даже из других стран. — Даже дальше, чем оттуда! — кричит Матильда. — Твой отец — очень важный человек, — отвечает Фрэнк, — который будет очень рад узнать, что его дети в равной степени воодушевлены такими вещами, как история и торт. История Англии, какое прекрасное совпадение, — это именно то, что мы изучаем сегодня. — Вы придёте на праздник? — спрашивает Матильда, даже не двигаясь, чтобы поднять свою книгу. Она ложится назад на фаэтон и скрещивает руки за головой, и Фрэнк настолько ошарашен вопросом, что даже не упрекает её за поднятые на подушку ноги. — Я не думал ещё об этом, — говорит он. Это немного ложь. Он думал об этом, но по большей части несерьёзно. Как и сказал Джеймс, там будут гости даже из соседних стран. Фрэнк представить не может, о чём они будут разговаривать. Хотя, дело, наверное, не в этом. — Вы должны, — настаивает Матильда с невероятной серьёзностью, хотя она не в том возрасте, чтобы относиться ко всему с такой многозначительностью. — Папа будет очень расстроен, если Вы не придёте. И Мама сказала, что там будет чудесный сюрприз для него и для нас тоже. Фрэнк останавливается, разглаживая неровности на странице. Кто-то снова загибал уголки вниз, и он хмурится этому. — Если я соглашусь, будешь ты подобающе сидеть на фаэтоне и слушать, пока я рассказываю тебе о Вильгельме Завоевателе? — спрашивает Фрэнк, а Матильда вздыхает. — Там огромная бойня в конце, — говорит Фрэнк, чтобы как-то её заинтересовать. — И кто-то получит стрелу в глаз. Матильда моментально садится. — Правда? — спрашивает она. — Я думаю, ты никогда не начнёшь учиться, — грустно произносит Фрэнк. — Мечты о праздниках являются гораздо лучшей тратой репетиторского времени, чем сама учёба. — Мы можем разыграть это? Как на прошлой неделе с Картажем? — предлагает Джеймс, уже весь во внимании. Фрэнк ждёт всего мгновение, чтобы убедиться, что они действительно уделяют ему внимание. И оба ребёнка правда смотрят на него неотрывно, сидя прямо, с широко открытыми глазами. Даже Рольф кажется заинтересованным: оба уха подняты, а хвост временно замер. Фрэнк театрально вздыхает, и Матильда улыбается, зная, что они выиграли. — Ладно, — говорит он и закрывает книгу. — Но я буду тестировать вас по этой теме позже. Матильда, ты будешь Вильгельмом Завоевателем. Джеймс, ты Гарольд. Но сначала мы установим сцену. * К тому времени, как они достигают коронации, волосы Матильды выбились из-под лент, рубашка Джеймса не заправлена и помята, но Фрэнк уверен, что им удалось уловить самые важные моменты Битвы при Гастинге. Однако он чувствует себя обессиленным, конечности кажутся тяжёлыми, хотя ещё слишком рано (да и битва слишком короткая), чтобы оправдать такую реакцию. Он тяжело выдыхает и ощущает першение в горле, которого там до этого не было, сравнимое с небольшой задержкой на конце каждого вдоха, и Фрэнк замирает. Нет. — Мистер Айеро, — Матильда говорит, неожиданно останавливаясь и выглядя озабоченной. — Вы в порядке? — Я в норме, — с улыбкой отвечает Фрэнк. — Абсолютно в норме. * Фрэнк останавливается на лестничном пролёте, где-то на четверти пути, прижимая руку к груди. Лестница пустая, на данный момент большинство слуг находятся в противоположной части поместья, в кухнях или же в Главном Зале. Эхо его дыхания звучит особенно громко, и он моментально чувствует тошноту при мысли о том, что хоть кто-то узнает о его присутствии. Он расстёгивает пару слишком давящих на его шею пуговиц рубашки, чтобы приложить ладонь к своей коже. Она уже холодная и влажная, такая, что рубашка начинает прилипать к шее рядом с ключицами. Кто-то открывает дверь внизу ступеней и громко смеётся своему компаньону за спиной, и Фрэнк неловко застёгивает пуговицы и спешит подняться по оставшимся ступеням на нужный пролёт, а потом через приоткрытые двери — в холл. * — Где фортепиано? — спросил Фрэнк, уставившись на пустую стену между двумя окнами. Там видны две длинные вмятины на ковре, где раньше покоилось пианино, а также две глубокие царапины на паркете, но самого инструмента нет. — Я продала его — спокойно отвечает его мать. — Это фортепиано Папы, — Фрэнк хмурится. — Ты не можешь — — Это было фортепиано твоего отца, и я могу, — прерывает его мать, не отрываясь даже от воротничка рубашки, который она перешивает. — Музыка никогда не приносила твоему отцу каких-либо денег при жизни. Я определённо не буду ждать, чтобы это начало приносить заработок сейчас, когда он мёртв. Фрэнк сжимает руки в кулаки по бокам и неотрывно смотрит вниз на пол. Стул, на котором его отец сидел годами, потрёпан, а ковёр протёрт в том месте, где когда-то располагались ноги отца. — Отойди от окна, Фрэнк, и займись своими книгами, — сказала его мать. — Ты однажды умрёшь от простуды. * Фрэнк мучается с запонками его рубашки и пытается не прошептать ругательство. Манжеты, кажется, не хотят сотрудничать и должным образом застёгиваться, а Фрэнк в очередной раз мечтает просто содрать их и остаться в тёмной прохладе спальни. Он может слышать приглашённых гостей внизу, громко смеющихся, и музыкантов, уже играющих вальс. Он откладывает поход достаточно долго — он просто спустится вниз, пожелает сэру Уэю много счастливых лет, убедится, что Матильда увидит, как он участвует в выполнении своей части договора, а потом тихо уйдёт. Наконец он решает, что выглядит подобающе для приехавшей компании, нервно приглаживает свои волосы на место, надеясь, что его руки не дрожат. Он не нервничает, не совсем — он истощён, и ему приходится остановиться и прокашляться, чтобы прочистить горло. Дышать становится всё сложнее, стало только хуже с приходом послеполуденной прохлады и свежести вечернего воздуха. Он знает, что будет дальше. Им нельзя узнать. Фрэнк слишком новый, слишком легко заменимый, и он всегда был невероятно самокритичным во всем, что касалось его положения. Он смотрит на себя в зеркало, одетый в одежду, которую они предоставили, в комнате, обставленной их мебелью, и всё внутри него холодеет от страха. * Ему удаётся легко проскользнуть через восточную лестницу и пройти вниз по дальнему холлу в Главный Зал, избегая заметного появления на публике. Он закрывает за собой дверь и ждёт, пока большинство из толпы не отвлечётся на музыкантов, перед тем как оказаться среди них. Матильда и Джеймс были правы. Фрэнк узнаёт лица людей с пары важных семейных ужинов, которые ему удалось застать за те несколько месяцев, что он преподаёт в поместье Уэев. Женщины кружат вокруг него в дорогих нарядах, сверкая своими украшениями, а мужчины выглядят так, словно принадлежат этому месту: с прямыми спинами и гордостью на лицах. Фрэнк перебарывает желание кивнуть и отступить — они не знают его, не знают его положения. Он чувствует себя одним из них, но только на мгновение — потом песня меняется, и пары быстро начинают танцевать, а Фрэнк чувствует себя не на своём месте, смотря на то, как они без усилий движутся вместе. Даже с его нечётким попаданием в такт музыки он не может не залюбоваться моментом. Зал прекрасен, гости счастливы и смеются, и лампы на деревьях утопают в кроне. На мгновение, это чудесно, и Фрэнк глубоко вдыхает. Вдох застревает в его горле, ему приходится прикрыть рот, чтобы сдержать грубый и резкий звук. Яростная боль в его лёгких очень его удивляет, и ему приходится сделать шаг назад, к стене, чтобы собраться. Время возвращаться, думает он, руками упираясь в грудь, чтобы сдержать шум внутри. Фрэнк пробирается через толпу обратно к спасительному холлу, из которого он пришёл. Ему придётся извиниться перед своими господами утром, когда он будет чувствовать себя лучше. Если он сейчас опозорит их, устроив сцену, то умрёт от стыда. Он почти там, комната, полная танцующих и сверкающих от счастья пар позади, когда слышит голос, который зовёт его через зал. — Мистер Айеро, — кричит он, и Фрэнк оборачивается как раз вовремя, чтобы остановить Матильду от сжимания его штанины. — Вы здесь! — Конечно, — отвечает Фрэнк, ругая себя, и поворачивается к ней подобающим образом. — Мы заключили договор. Я бы никогда не нарушил такой договор с мисс Матильдой Уэй. Матильда улыбнулась, широко и счастливо, а Фрэнк был рад, что она нашла его. Её волосы были растрёпаны, как и обычно, выпадая из кос, которые, как он знает, её мать очень старательно укладывала, но на ней новое платье и щеки горят розовым от воодушевления. — Ты хорошо проводишь время? — спрашивает он. — Прекрасно, — отвечает она с энтузиазмом, снова дёргая его за брюки. — Там торт повсюду, и Мама разрешила мне попробовать немного пунша, но только из той чашки на том столе, и никакой другой пунш, она дала ясно об этом понять, но, ох, это просто чудесно: все эти платья, красивые леди, и ещё мне позволили сесть возле музыкантов, которые спросили у меня о том, что я хотела бы услышать, и — — Это и в правду звучит прекрасно, — легко соглашается Фрэнк. — А куда отправился твой брат сегодня? — Он в саду с мальчиками Сапорта. Мама отправила их всех на улицу, потому что устала от того, что они пытались залезть на стол с десертами. Я тоже хотела пойти, но я также не хотела что-нибудь пропустить, здесь столько всего можно увидеть, — она счастливо делится эмоциями. Вдруг её глаза резко загораются. — Вы разговаривали с Мамой или Папой? — Ох, нет, я не говорил, — отвечает Фрэнк, чувствуя лёгкий стыд. — Я не смог найти их в толпе. Матильда хватает его руку и целенаправленно тянет, и Фрэнк прилежно позволяет вести себя в Главный Зал. — Они за обеденным столом, — проведывает она, протягивая его через толпу. — Вы должны передать привет Папе, он спрашивал у меня о Вас, и я сказала, что не видела Вас, это его очень расстроило. — Он расстроился? — Фрэнк спросил, одновременно удивлённый и польщённый. Он этого не ожидал. — Конечно, — говорит Матильда тем тоном, который припасён на случай, когда ей начинают задавать слишком много скучных и однообразных вопросов. Сэр Майкл Уэй и его жена, леди Алисия, стоят возле подножья одной из центральных лестниц, воодушевлённо разговаривая с другой парой. — Папа! — радостно выкрикивает Матильда, а когда сэр Уэй оборачивается, то можно увидеть его тёплую, совершенно искреннюю улыбку. Сэр Майкл Уэй, по короткому опыту Фрэнка жизни в поместье, — это мужчина, эмоции которого очень сложно прочесть в большинстве случаев. Но он всегда легко их выражает, когда хочет этого. — Ах, так Вы всё же нашли нас наконец! — сэр Уэй говорит и кивает Фрэнку. — Я не был уверен, что мы увидим Вас сегодня ночью. — Никогда бы не пропустил такое в жизни. Счастливого дня рождения, сэр, — отвечает Фрэнк и делает поклон — достоинство которого слегка теряется из-за Матильды, которая до сих пор сжимает его руку, раскачиваясь с пятки на носок. — Так хорошо видеть Вас, Фрэнк, — произносит леди Уэй, улыбаясь мягко, рукой приобнимая мужа. Её тёмные густые волосы откинуты с шеи, и свежий ветерок с улицы заставляет перья на её ушах колыхаться. Она выглядит лучистой, как и всегда, а Фрэнк пытается не чувствовать себя слишком маленьким в своих простых тёмных одеждах. — Вы будете здесь для сюрприза? — спрашивает Матильда, встряхивая его руку. — Сюрприза? — Фрэнк спрашивает, переводя взгляд с неё на Уэев. Сэр Уэй пожимает плечами и кивает в сторону жены. — Я не могу и слова из неё вытянуть, кроме как о том, что я буду в восторге. Леди Уэй улыбается застенчиво. — Ты будешь. И скоро, Метти, будь терпеливой. Мы должны подождать, пока музыканты закончат, чтобы все могли видеть. — Это сюрприз не только для нас? — спрашивает Матильда. — Это сюрприз для каждого, — отвечает леди Уэй. — А сейчас, иди, найди своего брата и убедись, что он не покрыт с ног до головы грязью, перед тем как привести его сюда. — Да, мэм, — говорит Матильда, и отпускает руку Фрэнка, прежде чем исчезнуть в толпе, по направлению к Главному Залу. Фрэнк чувствует себя странно потерянным без её маленькой ручки, сжатой вокруг его. Он проводит рукой по своему пальто, расправляя, в надежде, что Уэи не заметят этот нервный жест. — Джеймс весь ужин рассказывал нам о Вильгельме Завоевателе, — произносит леди Уэй с ярко горящими глазами. — Я никогда не видела, чтобы этот ребёнок был так увлечён историей. — Что ж, — начинает Фрэнк, проклиная себя за то, что чувствует себя так неловко в их присутствии, — Джеймс невероятно умный, смышлёный мальчик. Он быстро всё усваивает. — Вы слишком скромны, — прерывает она. — Дети действительно наслаждаются их занятиями, чего я раньше никогда не видела, и у нас было несколько репетиторов за последние годы, которым было проще сдаться, чем бороться с детским характером. Я точно не знаю, какие методы Вы используете, но мы будем очень рады, если Вы продолжите. Фрэнк даже не может сформулировать ответ и просто надеется, что не покраснеет ещё больше — ему и так слишком тепло, капельки пота стекают по его позвоночнику. Он может слышать, что хрипы в его лёгких возвращаются, кашель начинает скрестись в горле. Мысль о том, чтобы выставить себя полным дураком перед Уэями, заставляет его устрашиться. Песня музыкантов достигает крещендо, и Уэи оборачиваются, чтобы посмотреть, а Фрэнк цепляется за возможность, чтобы сказать искреннее: ”Прошу прощения”, — перед тем как проскользнуть через толпу к ряду кладовых, что располагались за главной лестницей. Его разрывает кашель, как только он успевает повернуть за угол, и он как можно быстрее попадает в боковую комнату, закрывая дверь и наваливаясь на неё спиной, параллельно прикрывая рот, чтобы скрыть шум. Кашель болезненный, острый, и он с трудом может вдохнуть. Ещё слишком рано, чтобы ему было настолько плохо, это просто не имеет смысла. — Ты в порядке? — спрашивает кто-то, и Фрэнк настолько удивлён, что практически ударяется головой о дверь. Движение вызывает в нем очередной приступ кашля. Становится сложнее дышать, словно что-то сжимает его грудь. Наконец, наконец, ему удаётся взять своё дыхание под контроль достаточно, чтобы взглянуть наверх. Ему требуется несколько попыток — его глаза слезятся, ему приходится проморгаться, чтобы зрение снова сфокусировалось — и там стоит мужчина, в тёмной кладовой, с руками, вытянутыми к нему, с широко распахнутыми глазами. — Почему ты в чулане? — спрашивает Фрэнк и моментально надеется на ещё один приступ кашля, потому что ну не может он говорить столь унизительные вещи незнакомым людям, но его предательские легкие, на мгновение, работают должным образом. — Почему ты в чулане? — отвечает мужчина, опуская немного ладони. — Мне, наверное, пыль в горло попала, — легко врёт Фрэнк. — Но сейчас мне гораздо лучше, поэтому мне нужно вернуться на праздник. — Стыд от того, что его увидели вот таким, выжигает его, и он начинает возиться с дверной ручкой, чтобы сбежать в центральный коридор. — Стой, нет, ты не можешь. Не говори никому, что я здесь, — взволнованно говорит мужчина, делая шаг вперёд, и Фрэнк замирает. — А тебе... положено быть в чулане? — спрашивает Фрэнк, находясь в сомнениях. Ему стоит позвать на помощь? Этот мужчина планирует что-то? Он попал сюда через чёрный ход, потому что слуги слишком заняты, чтобы заметить проникновение, но Фрэнк, наконец, останавливается, приходя к выводу. Мужчина одет слишком хорошо, чтобы быть бродягой, да и даже если он в чулане для каких-либо гнусных дел, то ему удаётся выглядеть совершенно безобидным. Он одет во все чёрное, за исключением тёмно-серого сюртука, и его бледная гладкая кожа будто подсвечивается в полумраке кладовки. Джентельмен, это точно. Все это странно — Фрэнк всё ещё может слышать музыку, играющую из Главного Зала, но через дверь звук доносится приглушённым, нездешним, что делает ситуацию ещё более чудной. — Мне положено быть в чулане, — мужчина говорит. — Но никто не знает, что я в чулане, поэтому тебе и нельзя никому говорить. — А почему тебе положено быть в чулане? — интересуется Фрэнк, его любопытство на пике. — Мне кажется, это я тут должен задавать вопросы, — отвечает мужчина. — После всего, это мой чулан. Я уже привык тут находиться. — Тогда я думаю, ты находишься тут слишком долго, — отзывается Фрэнк. — Ты совершенно прав, — соглашается мужчина. — Я скоро начну думать о мешках с мукой, как о закадычных друзьях, если пробуду здесь чуточку дольше. Музыканты уже почти закончили? — Да, думаю, они приближаются к перерыву. Они объявят сюрприз ко дню рождения сэра Уэя и—. — Фрэнк останавливается, наконец действительно глядя на мужчину перед собой. Что-то в нем кажется неожиданно знакомым, хоть он никогда и не видел этого мужчину раньше. — Вы Джерард Уэй, — говорит Фрэнк и моментально желает закрыть свой рот и исчезнуть. Но сейчас он действительно понял суть. Он видел лицо Джерарда Уэя около сотни раз, на множествах картин в семейной галерее. Он выглядит отлично от большинства картин: в жизни он худее, старше, с впечатляюще взъерошенными волосами и яркой, немного однобокой улыбкой, отсутствующей на большинстве творений. — Воистину так, — господин Уэй говорит и перекатывается с пятки на носок. Это движение так сильно напоминает Фрэнку Матильду, что он удивляется, как не заметил это сразу. — А он догадывается? — со всей серьёзностью спрашивает господин Уэй. — Нет, отнюдь нет, — отвечает Фрэнк. — Как долго Вы тут находитесь? — Вечность, — он тяжело вздыхает. — Я умираю от голода. Вполне возможно, что я съел все бисквиты, которые тут только были. Не говори Алисии. — Я не скажу, — отвечает Фрэнк. — Хорошо. Да. Было приятно Вас встретить, я... я должен идти. — Ты уверен? — господин Уэй интересуется. — Это весьма одинокий чулан. Я буду очень рад, если ты останешься. — Нет, я не — не хочу навязываться, — Фрэнку удаётся выговорить. Ему стыдно находиться так близко к брату сэра Уэя и говорить с ним так развязно. Ему придётся искренне извиниться позже, когда он не будет находиться на грани ещё большего позора, со своими слабыми лёгкими. За собой он может услышать, что музыканты достигают крещендо, а потом затихают. — Это мой выход, — господин Уэй говорит, ухмыляясь. Он делает шаг вперёд, и Фрэнк начинает возиться с дверной ручкой до того, как он успеет приблизиться ещё, чтобы открыть дверь и пропустить его в холл. Господин Уэй выпрямляется и расправляет свой сюртук. — Мне нужно обрадовать брата. Я увижу тебя на празднике? — спрашивает он, выглядя при этом искренне заинтересованным. — Я слышал, что там есть еда помимо бисквитов из кладовой. — Оу, д-да, — выговаривает Фрэнк, всё ещё прижатый спиной к стене. Господин Уэй не осознаёт, что Фрэнк практически слуга, причём до такой степени, что это унизительно. Господин Уэй улыбается. — Чудесно. Буду рад, — он отвечает, кивая немного, и потом идёт тихо и уверенно по направлению к свету, проходящему через двери в Главный Зал. Фрэнк остаётся стоять на месте, всё ещё держась за дверь. Снаружи тишина, а потом кто-то начинает говорить, а затем раздаются счастливые и радостные голоса, которые означают, что господин Уэй вышел на публику. Он может себе только представлять счастливое выражение лица сэра Уэя, пока он тихо пробирается в свою пустую комнату по заднему коридору. Фрэнк всё ещё слышит тихую музыку снизу, но она утопает в хрипах его лёгких и в шумных выдохах. * Фрэнк так рад наконец оказаться в знакомом книжном магазине, о существовании которого он уже успел забыть, поэтому не придерживает тяжёлый, массивный колокольчик на двери. Он раскачивается и громким звоном прорезается через тишину магазина, заставляя остальных покупателей обернуться в его сторону. Хозяин, мистер Форнсворт, коротко кивает ему из-за стойки, и Фрэнк кивает в ответ, пристыженный. Он надеется, что мистер Форнсворт не заметит примёрзших к его брюкам комьев грязи. Его достаточно хорошо знают в этом месте, поэтому не выкинут из магазина за это, но сегодня у него нет денег, чтобы заплатить за книгу. Он был недостаточно одет и не готов к шторму, который нагрянул на город в тот момент, когда Фрэнк возвращался в свою съёмную комнату, а пройти две мили по такой погоде было невозможно. Фрэнк знал лучше, даже не стоило пытаться. Он отодвигает свои мокрые волосы с лица и продвигается вдоль полок внутрь магазина, где обычно зажжён огонь в большом приземистом камине. В одном из рядов стоит молодая пара, и Фрэнку приходится изогнуться, проходя мимо них, чтобы не задеть мокрым пальто корешки книг. Когда он достигает конца стеллажа и может, наконец, почувствовать тепло из соседней комнаты, он поворачивается спиной к теплу, особенно своим промокшим воротником и волосами. С этого места ему открывается лучший вид на пару, и он берёт книгу, чтобы не выглядеть так, словно он подсматривает. Не смотреть на них тяжело, они молодые, оба одеты безупречно и, Фрэнк может сказать, по уши в любви. Девушка худенькая и красивая, со светлым овальным лицом и блёклыми веснушками на носу. Она держит в руках книгу и хмурится, глядя на иллюстрации, — Фрэнк даже издалека видит, что это первое издание, скорее всего, что-то из недавно привезённого, и его сердце немного вздрагивает, наполняясь жадностью. Он даже не может себе представить, сколько стоит такая книга. Мужчина высокий и стройный, с тёмными острыми чертами и с вощёными усами, стоит чуть позади сбоку от неё. Его руки, похожие на нервных птичек, которые боятся приземлиться, практически не касаются её талии. Фрэнк пытается скрыть улыбку, которая, он знает, слишком очевидна. Собираются скоро обручиться, хотя, возможно, уже женаты. Он оказывается увлечённым книгой от Мэри Шелли, она невероятна, но, к несчастью, нового издания, значит, ему придётся подождать, когда её перенесут на другие полки и пару раз купят и вернут. Фрэнк настолько погружён в мысли, что больше не слышит ничего вокруг себя. Он начинает чувствовать, как тепло снова возвращается в его тело. В один момент Фрэнк поднимает глаза вверх и замечает, что джентльмен безотрывно смотрит на него. Практически пялится на него. Лицо Фрэнка загорается, и он практически роняет книгу, с трудом удерживая её в руках. Он не привык к тому, что на него кто-либо смотрит, а джентельмен смотрит так — Фрэнк не знает как, но ему становится неожиданно жарко и неудобно. — Руперт, дорогой, — девушка воркует. — Ты вообще слушаешь? — Конечно, — отвечает мужчина, голос мягкий. — Каждое слово. Она вздыхает, с настоящим обожанием прижимая книгу к груди и утягивая мужчину к другому стеллажу, ближе ко входу в магазин. Фрэнк смотрит на пол до тех пор, пока боковым зрением не замечает, что они отошли достаточно, чтобы проскользнуть мимо незамеченным. Так он и поступает, даже не обращая внимания на то, что колокольчик громко звенит, не обращая внимания на холодный мокрый воздух, который сразу забрал все накопившееся тепло. Только когда он прошёл уже пол мили по дороге, он понимает, что всё ещё сжимает книгу в руках, пальцы плотно прижимают обложку, вся вещь ужасно промокшая. Он замирает, разрываемый решением, но решает продолжить путь. * — Но почему мы не можем разыграть Битву при Гастингсе? — спрашивает Матильда, болтая ногами с краю от фаэтона. — Эта часть такая скучная. — Потому что мы уже прошли сражение, — говорит в ответ Фрэнк, стараясь не показывать своего нетерпения. — И иногда история полна скучных моментов. Матильда вздыхает и располагает голову на согнутых руках. Оба ребёнка выглядят заскучавшими и уставшими, особенно если учесть, что вчера их поздно уложили спать и день был полон восторга, но идея разыгрывать битву кажется сейчас слишком сложной для Фрэнка. Особенно когда все его конечности, кажется, сделаны из свинца. — Вы в порядке, сэр? — тихо спрашивает Джеймс, словно бы невзначай. — Камин слишком растопили? Тело Фрэнка промерзло до костей, но, должно быть, его лицо было раскрасневшимся. Видимо, это становится более заметным, раз Джеймс, от природы не такой внимательный, как его сестра, смог различить, у Фрэнка получается крайне плохо скрывать свой недуг. Он выпрямляется и делает глубокий вдох (не достаточно глубокий, чтобы вызвать приступ кашля). — Кто-нибудь из вас читал пьесы Уильяма Шекспира? — спрашивает он, поднимая книгу со стола перед ним. — Один из прошлых репетиторов пытался нам читать, но там было слишком много слов, — жалуется Матильда. — Но там ещё и бои на мечах, — пытается заинтриговать Фрэнк, проглядывая оглавление и проводя пальцем по номерам страниц. — И тайная любовь, и магия, и множество вечеринок. — Я не помню ни одной вечеринки, — неверяще отвечает Матильда. — И боёв на мечах, — добавляет Джеймс, садясь прямо. — Там правда есть бои на мечах? Я думал, там в основном люди, читающие скучные стихи. — Ну, там есть стихи, — соглашается Фрэнк. — Но там также много частей, где люди сражаются и читают стихи. А ещё несколько очень запоминающихся сцен смерти. — Вы лучший в мире репетитор, — восклицает Матильда, и Фрэнк улыбается.