Against the Wind

— Не тычь в меня пальцами! Я был первым! Это нечестно! — кричит Джеймс, указывая рукой на сестру. Рольф, крайне взволнованный представлением, лает у них под ногами. — Чуму на ваш дом! И на ваш! И на ваш! — Матильда говорит ликующе. — Чума на оба ваши дома! — Технически, это не твоя строчка, но мы оставим так на этот раз, — говорит Фрэнк. — Итак, Матильда Монтекки! Готова ли ты сразиться с Джеймсом Капулетти? — Почему мы снова дерёмся? — спросила Матильда, останавливаясь, чтобы заправить выбившиеся пряди волос обратно, другой рукой придерживая книгу с текстом. — Потому что, — отвечает Фрэнк, — люди делают очень глупые вещи и дерутся из-за очень глупых вещей, которых они даже не помнят уже. И потому что он Капулетти. — Возможно из-за того, что вчера на празднике ты украла корзиночку с заварным кремом, которая принадлежала Капулетти, — жалуется Джеймс. — Ты сказал, что мне можно её взять! — возражает Матильда, чуть топая ногой. — Монтекки! Капулетти! Обратите на меня внимание! — говорит Фрэнк, вскидывая руку, чтобы привлечь их взгляд. — Матильда, ты будешь Меркуцио. Джеймс, ты будешь Тибальтом, так— — А кто же будет Ромео? — кто-то спрашивает из-за спины, и Фрэнк пугается настолько, что роняет из рук книгу. Он быстро наклоняется, чтобы поднять, а потом оборачивается, прижимая книгу к груди. Господин Уэй стоит в проходе, широко улыбаясь. — Дядя! — выкрикивает Матильда и подбегает к нему. — Мы разыгрываем Шекспира. — Я так и понял! Похоже, мистер Айеро прививает вам настоящую любовь к поэзии, — говорит господин Уэй. Фрэнк не может сказать, шутит он или издевается или — ох — мистер Айеро. Боже, это значит, что он говорил с сэром Уэем, и теперь он знает всё о том, кто такой Фрэнк, что он всего лишь репетитор, и теперь никогда не простит его за столь грубое поведение в чулане вчерашней ночью. — И любовь к сражениям на мечах! — вставляет Джеймс, сидя рядом с Фрэнком. — Это всегда самые лучшие части, — господин Уэй мягко говорит. — Можно мне присоединиться? — Ох, господин Уэй, Вы не обязаны-, — начинает было Фрэнк, но тут же стыдится всей ситуации. Уэи всегда оставляли его одного, позволяя учить детей на своё усмотрение, и сейчас он неожиданно забеспокоился о том, что его методы могут показаться слишком...простыми. Крестьянскими. Господин Уэй здесь для того, чтобы шпионить, а потом докладывать о том, что он увидел? Они сомневаются в его способностях? Он начинает чувствовать слабость, а комната слегка кружится. — Да! — говорит Матильда, утягивая господина Уэя за руку. — Ты можешь быть Ромео. — Только если мистер Айеро согласится не называть меня господином Уэем, — отвечает он, глядя Фрэнку в глаза. — Это настолько формально, что я боюсь забыть, кем я на самом деле являюсь. Просто Джерард подойдёт, если я, конечно, не буду Ромео. — Фрэнк понимает, что он, должно быть, выглядит ужасно с испуганным и раскрасневшимся лицом. — Ох, да, конечно, — говорит он, стараясь успокоиться как можно быстрее и открывая книгу в его руке со слегка мятыми страницами. — Мы только начали, всё ещё на первом акте. — Чудесно, — по-доброму говорит Джерард, и Фрэнк снова утыкается в книгу. — А ты Джульетта? — спрашивает он у Матильды. — Я Меркуцио! — горделиво говорит она. — Я скоро умру! И это будет невероятно драматично! — Я слышал об этом! — восклицает Джерард. — Что ж, тогда давайте доберёмся до самой интересной части. * Джерард, как понял Фрэнк, от природы крайне хороший актёр. Он знает большинство строк наизусть, а также захватывает всё внимание Матильды и Джеймса своими драматичными жестами и громким голосом, при этом успевая ходить по комнате. Матильда быстро присвоила себе роль Джульетты — Фрэнк на мгновение испугался, что она заставит его играть эту роль, а ему не нужен был ещё один повод для позора — и отнеслась очень самоуверенно, особенно когда Джерард поднял её на стол, чтобы отыграть балконную сцену. Фрэнку предоставлена роль режиссера, что ему идеально подходит, потому что за Матильдой нужно присматривать, чтобы в порыве она не упала с края стола. Он не может вспомнить последнего раза, когда так наслаждался уроком, и ловит себя на том, что смеётся вместе со всеми над чересчур драматичной актёрской игрой Джерарда. Он отрывается от книги на секунду, чтобы раздать указания касательно следующей сцены, и замечает Джерарда, смотрящего на него с лёгкой и счастливой улыбкой. Его глаза светятся теплом, а Фрэнк так и замирает, указывая пальцем на какую-то строку. * Они добираются до сцены тайной свадьбы, когда слышится звонок, приглашающий их на ужин, и дети тяжело вздыхают от разочарования. — Мы скоро закончим, — обещает им Фрэнк, собирая книги, которые он разложил на столе. — Но я хочу узнать, что произошло, — требует Матильда, перегибаясь через стол. — Ужасные вещи, — говорит Джерард. — И ещё больше стихов. — Чудесно, — счастливо восклицает Матильда и берёт Джеймса за руку, чтобы вывести из кабинета. Джерард же остаётся, опираясь рукой на дверной косяк. Фрэнк неожиданно осознаёт, что они остались одни, и его мозг подбрасывает воспоминания о вчерашнем празднике. — Простите меня за... за чулан, — Фрэнк выговаривает, аккуратно расправляя уголки своих бумаг. — За что? — спрашивает Джерард, звуча совершенно сбитым с толку. — Вчера ночью на празднике, в чулане. За свою... свою грубость и за отсутствие приличия. Я был очень удивлён и забыл обо всех манерах, и... — начинает Фрэнк, но Джерард просто дёргает плечами и машет рукой. — Я бы не стал ожидать, что хоть кто-то будет готов к незнакомому мужчине, прячущемуся в чулане, — отвечает Джерард. — Ты был крайне вежлив, даже после того, как я признался, что разговариваю с мучными мешками, и на самом деле не рассказал никому о том, что я был там. Единственное неуважение, которое я могу тут увидеть, так это то, что я так и не увидел тебя на празднике. Фрэнк ошарашен тем, что он помнил о приглашении. — Ох... нет, боюсь, меня не было. Я рано лёг спать. — В таком случае, ты можешь это исправить, если присоседишься ко мне за ужином, — продолжает Джерард, постукивая двумя пальцами о дверь. — Я не могу, — мгновенно отвечает Фрэнк. Джерард поднимает брови, определённо удивлённый отказом. — Ну, я могу, — Фрэнк принимается оправдываться. — Я просто... я обычно ужинаю в своей комнате. Я не одет подобающе. Вы правда не должны— — Я не должен, — прерывает Джерард с улыбкой. — И ты не должен, если ты правда не хочешь, но мой брат очень хорошо о тебе отзывается, как и Алисия, и дети любят тебя. Было бы неплохо поговорить за едой, а не за полупустой коробкой бисквитов в чулане. Фрэнк сомневается, а потом опускает стопку книг вниз на стол. Ему хочется отказаться — это будет правильно, да и очевидно, что Джерард преувеличивает из чувства долга — но он вспоминает о простом блюде и пресном хлебе, которые он обычно ест в тишине своей комнаты, и неожиданно осознаёт, что совсем не хочет этого. — Это было бы неплохо, спасибо, — отвечает Фрэнк, и Джерард ухмыляется. * Ужин отличается от всего, что Фрэнк когда-либо пробовал. Его семейные приемы пищи заключались в том, что Фрэнк и его мать сидели за маленьким деревянным столиком у огня, пока холодные руки его матери сжимали его собственные, в то время как она зачитывала молитвы. В городе всё ещё находятся некоторые родственники, и вся столовая оживлена и полна людей, с ярко зажжёнными подсвечниками и отполированной посудой. Фрэнк нервно дёргает края своего плаща, пока следует за Джерардом в комнату, немного боясь того, что его прогонят. — Фрэнк! — радостно восклицает сэр Уэй. — Так рад тому, что ты смог к нам присоединиться. По большей части это остатки с вечеринки, так как большинство кухонного персонала на отдыхе, но, я надеюсь, ты не возражаешь против повторения блюд. — Ох, нет, совершенно нет, — отвечает Фрэнк, слегка кланяясь. Он никогда не ужинал раньше с ними, поэтому обводит взглядом стол, чтобы найти свободное место. — Сюда, Фрэнк, — говорит Джерард, указывая на пустой стул рядом с собой. Все остальные места за столом заняты, и Фрэнк не может отказать себе в том, чтобы задуматься, а не упомянул ли Джерард ещё до урока этим утром о том, что пригласит Фрэнка. * Фрэнк не говорит ни слова за весь ужин — он ошеломлён смехом и той легкостью, с какой семья общается за едой, совершенно точно наслаждаясь компанией друг друга. Неприятное чувство, которое отравляло Фрэнка большую часть дня, наконец исчезло, даже несмотря на то, что у него все ещё нет аппетита и ему с трудом удаётся двигать еду на собственной тарелке. * На следующий день Джерард появляется на уроке как раз в тот момент, когда умы детей настроены на раздумья. Его нет там на следующий день, но в четверг он снова стучит в дверь, посреди утреннего урока географии. Он крутит старинный глобус на коленях и указывает на страны, в которых побывал, и рассказывает множество историй — Фрэнк уверен, что они достаточно упрощены. Матильда и Джеймс очарованы. Фрэнк корыстно рад этому. Он хотел бы свалить всё на способность Джерарда убеждать Матильду и Джеймса, что почти каждый раз обучение является захватывающим опытом, давая Фрэнку возможность хоть немного отдохнуть, когда кажется, что он выглядит всё более и более уставшим с каждым днем. Джерард улыбается открыто и выглядит так свободно, что Фрэнк невольно смотрит на него, сам желая обладать такими же качествами. Джерард — предчувствующий беду Просперо, безумный Пак, и очень убедительный Франкенштейн — один из любимейших персонажей Фрэнка, хоть он и не озвучивает это вслух. Джерард помогает Фрэнку когда ему это нужно, иногда пару раз, когда это не требуется, а иногда он просто проскальзывает в комнату посреди урока, здоровается с детьми, и усаживается в углу со своим этюдником, рисуя что-то, в то время как Фрэнк помогает детям найти Полярную звезду на карте. * Фрэнк прогуливался вдоль картинной галереи поздно ночью, свечи в Главном Зале уже давно потушены, а он был на пути в кухню, в надежде найти там немного чая, чтобы успокоить больное горло, когда оказался напуганным тёмной мужской фигурой на другом краю галереи. Фрэнк моментально делает шаг назад, скрываясь за тяжёлой деревянной дверной рамой. Это Джерард, всё ещё одетый, хоть его сюртук и выглядит расстёгнутым, стоит на одной из длинных низких скамеек, что разбросаны по всей галерее в тех местах, где картины висят слишком высоко. Джерард выглядит странно, как будто он совсем не здесь, а в галерее так тесно, что Фрэнк может различить только бледность его кожи, на контрасте с чёрной одеждой. Он стоит лицом к картине, Фрэнк не видит к какой именно, но он помнит, что это семейный портрет тех времён, когда Джерард и сэр Уэй едва ещё были подростками. Незадолго до момента смерти их родителей, и за пару лет до смерти бабушки, если Фрэнк правильно помнит. Он чувствует себя ужасно назойливым — это, очевидно, личный момент, а Фрэнк шпионит, но он не может заставить себя уйти. Джерард не улыбается, не опирается на дверную раму, не делает никаких драматичных жестов. Он выглядит молодым в блёклом свете, недвижимым, со стороны кажется, словно смотришь на один из портретов. Джерард поднимает руку и мягко касается чего-то на картине перед собой. К лицу, к руке, или просто к узорам масла, Фрэнк не может быть уверен, но это бережный жест, и он слышит, как Джерард вздыхает, так печально и покорно, что сердце Фрэнка сжимается. Фрэнк чувствует першение в горле и понимает, что скоро начнётся кашель. Он отходит назад, возвращаясь через боковой проход, обходя галерею так далеко, как только возможно. Он пьёт свой чай в тишине так быстро, как только может, при этом не обжигая рот, и когда он возвращается в комнату, то заглядывает в галерею. Джерарда уже нет, единственное, что указывает на его нахождение там — отпечаток ладони на поверхности стекла у портрета, куда он опирался, чтобы оглядеться. * — Айеро, здесь письмо для Вас. Курьер принёс, — арендодатель говорит с каменным лицом, всё ещё упираясь рукой о косяк. Во рту Фрэнка моментально становится сухо. Это короткое письмо, сумбурно написанное, и Фрэнк читает его быстро, пока курьер ждёт у края стола, терпеливо удерживая в руках маленькую обёрнутую посылку. Его мать мертва, написано там мелкими жирными буквами. Они уже организовали похороны. Она похоронена рядом с его отцом, и посылка для него. Курьер отдаёт её ему, кланяется и потом бесшумно исчезает. Фрэнк интересуется, будто в тумане, сколько же ему ещё предстоит доставить посылок и все ли они как у Фрэнка. Ему приходится сесть, потому что колени подгибаются, словно вся сила вдруг пропала из его костей, а верёвки, связывающие посылку, промокшие и запутанные, практически не разматываются. Он перерезает их кухонным ножом. Внутри нет ни письма, ни записки. Просто ожерелье его матери — простое, с золотым медальоном, который его отец подарил ей на их свадьбу, портреты внутри слишком выцветшие и размокшие, чтобы распознать лица. Также некоторые документы от юриста. Её тонкая книжка молитв с расшитыми лентами. ”Да святится имя Твоё” — вышито неровными красными стежками посредине. А на дне лежит небольшой незапечатанный конверт с парой мятых банкнот внутри. Больше ничего нет. Фрэнк так сильно сжимает ожерелье в руках, что удивляется тому, что оно не трескается, но когда он осознаёт это и разжимает руку, то на ладони остаётся глубокий красный след от медальона. Он встаёт, натягивает пальто и выходит на улицу в паб. * Фруктовый сад к югу от поместья длинный, коренастый и растянутый. Он приносил бы куда больше пользы, если бы семья следила за ним лучше, но леди Уэй всегда отмечала, что она гордится лёгкой дикостью. И поэтому за садами следили именно настолько, чтобы они были здоровыми и в относительном порядке. Некоторые деревья срастаются между собой наверху, блокируя солнечные лучи, а земля представляет из себя лабиринт спутанных корней и чуть подгнивших, мятых фруктов. Это одно из самых любимых мест Фрэнка во всем имении. Он сидит на одной из низких белокаменных стен в западной стороне с книгой в руках, пока Матильда и Джеймс бегают между деревьями. Он весь день работал с ними над цифрами и диаграммами, но монотонность оказала ужасное влияние на их нрав, поэтому он согласился взять их ненадолго на улицу. Даже для него это было облегчением — цифры никогда не были настолько же волнующими, как сражения на мечах, тут он мог согласиться. Облака вдалеке над лесом выглядят гладкими и хладными, тёмно-серыми, но Фрэнк невольно любуется моментом. Ночью начнётся шторм, который сильным бризом приносит опавшие листья к его ногам, подобно детям, гоняющимся друг за другом в деревьях, и это приятно. — Я уже начал думать, что ты существуешь только в кабинете, как какой-то маленький дух, — раздаётся позади него голос, и Фрэнк оборачивается, чтобы увидеть Джерарда, подходящего со стороны дома, с руками, находящимися глубоко в карманах пальто. Он тепло улыбается, а воротник поднят против ветра, волосы же растрёпаны ещё больше, чем обычно. — Часто Вы видите призраков средь бела дня? — спрашивает Фрэнк, отодвигая собственные чёрные пряди от лица. — Я думал, они обычно бродят по залам ночью, в цепях и прочих вещах. — Он кратко вспоминает Джерарда, с рукой, вытянутой к картине на стене, но днём все это кажется не больше, чем сценой из книги, которую он прочёл на досуге. Джерард садится на стену возле него, всё ещё держа руки в карманах. — Возможно, это другой вид призрака, — говорит он. — Возможно тот, что живёт между книгами или между строк. Фрэнк прикусывает язык, глядя на то, как тёмные кудри Матильды мелькают между деревьями. — Боюсь, мне придётся сказать, что я совершенно далек от сверхъестественного, напротив, я весьма реален и застрял на земле. Должно быть, это большое разочарование. — Совсем нет, — отзывается Джерард, а Фрэнк старается игнорировать то, как все внутри затрепетало. — Раз уж ты собираешься разрушить мою интересную теорию, то ты должен хотя бы рассказать мне, откуда ты прибыл, если не со страниц книги, — спрашивает он. Он выглядит искренне заинтересованным, словно истории из жизни Фрэнка как-то могут напомнить ему его собственные. - Через несколько часов Фрэнк настолько пьян, что еле может ходить, он плотно упирается ступнями на латунную перекладину, которая проходит над темным деревом пола. В углу пара человек играют музыку, что-то весёлое и лёгкое, а Фрэнк отключается от звуков, наблюдая лишь за тонкими и быстрыми руками пианиста. Он делает ещё глоток джина, позволяя ему обжечь горло перед тем, как проглотить. Ожерелье всё ещё в его руке, неживой металл против кожи, но он продолжает держать кулак сжатым. Он чувствует себя отвратительно и его подташнивает, а ещё он больше не хочет, не должен, не может, но он заплатил за это, заплатил деньгами из посылки, поэтому не может позволить этому пропасть даром. Он поднимает взгляд вверх — он не может сказать, сколько уже прошло времени — и неожиданно джентельмен из книжного магазина стоит на другой стороне бара, глядя на музыкантов. Он видит Фрэнка — или он следил за ним всё это время — и улыбается ему, совершая отрепетированное движение рукой. Его перчатки чистые, углы рубашки заправлены, а манжеты застёгнуты, он не принадлежит этому месту, но ведёт себя так, словно один из обитателей бара. Что-то бурлит внутри Фрэнки — горячее, тёмное, сжимающее, и он знает, что это не джин. Похоже, мужчина собирается подойти к нему, может заговорить, но Фрэнк не может этого вынести, он не знает, как может поступить. Поэтому он съезжает со стула, оставляет ещё пару банкнот и выскальзывает из бара через заднюю дверь, несмело шагая по улице. * На следующее утро он просыпается с самой худшей головной болью в своей жизни. Он даже не может открыть глаза. Он всё ещё в одежде со вчерашнего дня, без пальто, а пуговицы на рубашке наполовину застёгнуты, и то неправильно. Фрэнк даже не против головной боли, это убирает все остальные мысли, никаких больше посылок и незапечатанных писем от матери, которая вечно вышивала, сидя у огня. Этим утром, когда он просыпается, моется и бреется, то идёт на почту, чтобы запросить уведомления о новых письмах. Он проводит следующие три недели в своей комнате, читая, перечитывая и погружаясь в свои книги. ”Знания, — всегда говорила его мать, — будут единственной вещью, которая тебя спасёт, которая сделает тебя лучше самого себя”. Он не знает, сколько сил вкладывает в эту идею, но это отвлечение, которое помогает ему игнорировать глупую надежду, что кто-то увидит его предложение и откликнется. На третью неделю, однако, у его дверей снова курьер — уже другой, но, к радости Фрэнка, с очередным письмом. Это, однако, написано от руки, свободно и повседневно, в приятной манере. Внутри нет ожерелья, только предложение работы, и через два дня Фрэнк пакует остатки своих книг в маленький чемодан. Он тратит последние банкноты на аренду экипажа, чтобы тот отвез его по адресу, указанному в нижнем углу письма. Он никогда не путешествовал за пределы страны раньше, но ему, по правде, все равно, особенно если учесть глупую надежду на то, что где-то там люди искренне ждут его прибытия. - — На самом деле, всего лишь с противоположной стороны Далтона, — говорит Фрэнк. С очень дальней противоположной стороны, с такой, какую бы семья Уэев объехала бы стороной, плотно закрывая шторки собственных экипажей. Но он не стал бы их винить, так как сам всегда хотел сделать так же. — Майки упомянул, что ты ещё не ездил домой, даже в свете предстоящих праздников, — отвечает Джерард, а Фрэнк не сразу понимает смысл сказанных слов, так как он теряется в том, что строгий и хладный сэр Уэй по словам Джерарда — всего лишь Майки. Постепенно он возвращается в реальность, а все его тело замирает. — Не скучает ли по тебе твоя семья? Я уверен, что ты можешь пригласить их всех сюда, здесь полно комнат для гостей, — продолжает он. — Всё в порядке, — Фрэнк говорит гораздо более жёстко, чем хотел бы, и Джерард моментально мрачнеет. — Ох, Фрэнк, — он говорит с таким сожалением в голосе, что Фрэнк практически чувствует головокружение от этого. — Мне так жаль, я всегда так делаю — говорю вещи, которые не должен. Майки никогда не простит меня за то, что я такой дурак. Прости меня. Я ужасно пытливый. — Нет, всё в порядке, — повторяет Фрэнк, более удобно опираясь спиной о стену. — Оно есть как есть, даже если это только я, — он колеблется, смотря на книгу в своих руках. — А ещё щели между книгами и пробелы между строк. Джерард молча стоит возле него, облокотившись о стену. Его ботинки в грязи, которая расползается по его голеням и штанам. Дождя ещё не было, это означает, что он либо был в конюшне, либо у ручья на другой стороне поместья. Скорее всего он снова рисовал, если тёмные росчерки на бледных скулах, появляющиеся когда он отодвигает волосы от лица, могут быть тому доказательством. Джерард поворачивается, потом ловит взгляд Фрэнка, останавливая движение рукой, но Фрэнк был остановлен от желания извиниться криком, исходящим из чащи леса. Ему приходится переместиться дальше от Джерарда, чтобы увидеть происходящее, и он рад увеличению свободного пространства между ними. — Джеймс! — зовёт он, хмурясь. — Не кидай ничего в свою сестру, иначе нам придётся вернуться в дом раньше. — Знаешь, ты так хорош с ними, — замечает Джерард. — Они говорят о тебе всё время. — Да ладно, — отзывается Фрэнк, слегка фыркая и возвращаясь на место, всё ещё чуть дальше от Джерарда, чем раньше. — Я не могу себе представить, что там много чего можно рассказать. — Зато я могу, — говорит Джерард так легко, словно Фрэнк действительно является интересным объектом для обсуждений. — Хотя они ужасны, никогда не говорят тех вещей, которые я бы хотел знать. — Так, а что насчёт Вас, — начинает Фрэнк, отчаянно желая перевести тему подальше от себя. — Я слышал множество ваших историй о том, что произошло на континенте. Почему Вы вообще решили туда ехать? — Я бы ответил, что для изучения искусства и литературы, но это всего лишь оправдание, чтобы делать глупые вещи вдали от родственников, — спокойно отвечает Джерард. — Они меня любят, это точно, но по большей части тогда, когда я вдалеке и не творю глупости. Фрэнк чувствует себя совершенно неуверенно во время разговора, он вынужден следить за тем, чтобы обе его ноги твердо стояли на земле. Он странно, иррационально зол на то, что у него никогда не было братьев и сестёр, с которыми можно было бы поговорить — Джерард говорит так откровенно, так честно, что, кажется, единственный возможный способ выражения мыслей, такой отличный от того, как Фрэнк пишет вещи маленькими буквами, изогнув руку в своих личных дневниках. — Могу я задать вопрос? — спрашивает Фрэнк, делая паузу, надеясь, что он не собирается зайти слишком далеко, потому что присутствие Джерарда почти всегда заставляет его забыть о правилах. — Почему... почему поместье принадлежит сэру Уэю, а не Вам? Как старшему в семье? Джерард на мгновение замолкает и трется носком ботинка об обнажённый корень. Часть засохшей на коже ботинок грязи отслаивается. — Я завещал поместье ему после смерти нашей бабушки. Казалось несправедливым хранить его, потому что я никогда не собирался жить в нём с семьёй. — В самом деле? — спрашивает совершенно удивлённый Фрэнк. — Но... кажется, Вы так хорошо общаетесь с детьми. — Боюсь, что не в моём будущем. В любом случае, Майки всегда лучше относился к поместью, он был более привязан к нему, чем я. Я провел большую часть своего детства, желая оказаться где-нибудь еще, но не здесь, это было бы очень жестоко — оставлять поместье за собой. Так намного лучше: много людей, счастливая семья. У них есть цель. — Да, — соглашается Фрэнк, вспоминая теплую и яркую столовую в ночь после праздника в честь дня рождения сэра Уэя. — Я... это хорошо, — заканчивает он довольно неубедительно, смущённый мыслью, что Джерард может увидеть, как он привязан к дому, в котором Фрэнк всего лишь гость. — Дядя! — кричит Матильда из-за деревьев, быстро подбегая к ним и прерывая его мысли. — Я не знала, что ты тут! Сколько ты уже здесь? — Только что пришёл, — отвечает Джерард, улыбаясь. — Самое время для чая, ты бы хотела отправиться внутрь, или у тебя ещё уроки? — в конце он смотрит на Фрэнка, и что-то в его лице — ошеломлённое, хитрое, что-то — такое, что Фрэнк не может разгадать. — Пойдёмте, — говорит Матильда. — И быстро, пока Джеймс не пришёл. Он бросался в меня палками. Нам стоит его оставить. — Боюсь, твоя мама очень во мне разочаруется, если мы так поступим, даже из-за швыряния палками, — отвечает Джерард и берёт её маленькую ручку в свою. Джеймс пробегает мимо Фрэнка, чтобы остановиться сбоку от Джерарда, и они идут вдоль небольшого холма, обратно к дому. Джерард останавливается только один раз, чтобы посмотреть за плечо и убедиться, что Фрэнк идёт поблизости, но Матильда тянет его за руку, чтобы показать на маленького воробья, сидящего на дубовой ветке, и он быстро отворачивается. * Фрэнк кашляет так сильно и так ужасно, что это чуть не сбивает его с ног. К счастью, он один на лестничной клетке, но Фрэнк уверен, что шум, который он издает, привлечёт слишком много внимания. Он не может позволить, чтобы его увидели таким. Поэтому он пытается добраться до коридора, но его ноги дрожат, и ему приходится схватиться за перила, пока он опускается на колени. Становилось всё хуже — особенно по утрам и вечерам, когда роса оседала все раньше, а вскоре превращалась в мороз — его попытки скрыть болезнь проваливаются. Он не может дышать. В его легких нет воздуха, который можно было бы выдохнуть. Кажется, что его горло сжали, а потом грубо вышкурили, по ощущениям — как будто водить голыми руками по щепкам. Он приходит в себя всё ещё на лестничной клетке, руками слабо держась вокруг перил, упираясь лбом в стойку. Фрэнк резко отскакивает и, спотыкаясь, поднимается по ступенькам, весь в поту. Он не может сказать, был ли без сознания секунды или даже минуты, но в любом случае, это было слишком долго. Слишком долго, слишком близко, если бы кто-то его видел- Он спешит по коридору в свою комнату, плотно закрывая за собой дверь. Его трясёт либо от болезни, либо от страха, и он не может сказать, что звучит хуже. * Он просыпается утром, и простыни прилипают к нему, влажные от его собственного пота, но когда он вылезает из постели, чтобы разжечь огонь, то понимает, что так и не зажигал его прошлой ночью. Мороз снаружи заставил землю промёрзнуть, отчего все травинки стали острыми и белыми. * — С Вами всё в порядке, сэр? — спрашивает Джеймс. — Мы можем заниматься по нашим тетрадям сегодня, если Вы хотите. — Но я хотела сыграть в пьесе, — канючит Матильда, тяжело вздыхая, на что Джеймс машет головой. — Не сегодня, Метти, — говорит он, садясь возле неё у огня, держа книгу на коленях. Фрэнк настолько вымотан, что не может даже врать, поэтому он просто кивает и утыкается в свою книгу. Ему приходится отпроситься на середине урока, чтобы спуститься в уборную, где он просто замирает возле раковины, смывая пот с лица. Он замечает своё отражение в зеркале и ужасается темным кругам под глазами и нездоровой бледности щек. Он быстро щипает их, чтобы вернуть цвет, и направляется обратно в кабинет. * — Мистер Айеро! — окликает его Шанталь. — Я так и знала, что это ты двигаешь мои чайники. — Прости, — с трудом говорит Фрэнк, пытаясь прочистить горло, чтобы слова звучали более мягко. — Действительно, я человек привычки, полагаю, это значит, что я пью чай только тогда, когда вся остальная семья уже спит. — Нет нужды извиняться, дорогой, у нас полно их на кухне. Если бы ты хотел, мы могли бы приносить тебе чашечку перед сном, а не заставлять спускаться сюда вниз по морозу. — Ох, нет, тебе правда не стоит, все в порядке, — начинает было Фрэнк, но Шанталь закатывает глаза и мягко улыбается. Удивительно, как она может казаться такой по-матерински доброй и заботливой, когда ее предплечья все ещё покрыты красными пятнами от цыплят, которых она все утро подготавливала для обжарки. На полу все ещё есть несколько перьев, от которых Фрэнк старается держаться в стороне. — Ты и этот мистер Уэй не спите круглосуточно, не знаю, как вам это удаётся, — говорит она. — Мы уже приносим ему чашку чая, так что это не будет большой проблемой, а ещё мне не нужно будет беспокоиться о перепутанных чайниках. — Ты точно уверена? — Конечно, — Шанталь отвечает. — Это так чудесно, когда дом снова полон людьми, я готова принести чай любому, кто только попросит. — Ты... ты имеешь в виду, что мистер Уэй здесь? — нерешительно спрашивает Фрэнк. — Да, именно. Он такой очаровательный, да и весь дом словно озарился с его возвращением. Это редкость, что нам удаётся видеть его так долго. Фрэнк проводит большим пальцем по вмятине в древесине. — А на сколько он обычно остаётся? — спрашивает он, стараясь звучать беспечно. Шанталь передёргивает плечами и добавляет пару колечек лука в тушки цыплят, быстро зашивая их нитью. — На неделю или две. Он достаточно известен в городе и за рубежом, а ещё ему не нравилось оставаться здесь надолго после смерти их бабушки — леди Уэй, всего спустя пару лет после гибели родителей. Я удивлена, что он все ещё не уехал на континент. Неделя или две — прошло уже три, по крайней мере со дня рождения, а Фрэнк и слова не слышал о его отъезде. Он понимает, что совсем этого не хочет. * — Джеймс, — тихо зовёт Фрэнк, на одном из уроков на этой же неделе. — Возможно ты- возможно ты слышал что-нибудь об отъезде твоего Дяди? На континент? Джеймс хмурится и смотрит на атлас в руках, большим пальцем очерчивая Атлантический океан. — Я ничего не слышал. Он упомянул, что возьмёт нас в город за подарками к праздникам, и он казался очень восторженным, надеюсь, он не уедет раньше этого. Он что, уедет раньше этого? — спросил он, широко распахивая глаза и оборачиваясь на Фрэнка. — Я уверен, что нет, — говорит Фрэнк, успокаивая его, при этом скрывая собственное облегчение. — Да, он точно не уедет.