mirada.

«Некоторые ошибки просто имеют больше последствий, чем другие.»  — Джоджо Мойес. «До встречи с тобой» У Микасы никогда особо не было друзей. Девочек в их районе почти не было, а те, кто были интересовались абсолютно иными вещами, нежели она. Им нравились куклы, журналы и обсуждение мальчишек. А Аккерман как раз хотела общаться с этими самыми мальчишками. Играть с ними в футбол, искать приключения на пятую точку, но каждый раз они ее прогоняли, говоря, что со слабыми девчонками они не водятся. Так делали все, кроме одного единственного человека. Эрена Йегера, что был младше ее на четыре года. Ему было все равно, что Мика девочка и что остальные пацаны во дворе над ним смеются. Он просто общался с ней. Рассказывал интересные истории, иногда звал гулять с собой. И каждый раз, когда Микаса слышала звонкое «Спускайся!», она неслась вниз со всех ног, лишь бы мальчик не решил, что она не хочет идти с ним и не ушел к ее противному кузену. С Леви они вроде бы должны были дружить, но нет… Общение никак не шло. Он был через чур противным, постоянно смеялся над ней, тыкал пальцем, шепча какие-то гадости на ухо Эрена. А каждый раз, когда видел друга со своей родственницей играющими вместе, подбегал к ним и чуть ли не насильно утягивал Йегера за собой. Последний никогда не возмущался и не сопротивлялся. Наоборот веселел. Такое отношение к себе из раза в раз расстраивало Аккерман. Она приходила обратно домой, где падала на диван и заливалась слезами. Но все равно забивала на все обиды и спускалась вниз с той же счастливой улыбкой, когда возвращался озорной мальчишка с яркими нефритовыми глазами, что всегда придумывал новые веселые игры. И вроде все бы ничего, но в один прекрасный день жизнь Микасы перевернулась с ног на голову. Ее родители выпивали. Причем сильно и оба. А когда были сильно пьяными — дрались. Сколько бы она не пыталась их остановить, уговорить успокоиться, ничего не получалось. Мама и папа ну никак не желали слушать родную дочь, начиная кричать уже на нее и еще активнее размахивать кулаками. Поэтому Аккерман отпустила идею хоть что-то сделать на благо собственной семьи и стала прятаться в шкаф, как только на кухне снова слышались громкие маты. Вот и в тот день она сделала так же. Девочка сидела и тихо глотала слезы, стараясь никаким образом не привлекать к себе внимание, как вдруг все затихло. Причем тишина повисла гробовая. Мика вылезла из своего укрытия и пошла в комнату, проверить, что там происходит. Кровь. Очень много крови. Мать с ножом в руках и отец, лежащий на полу с перерезанным горлом. Крик ужаса Микасы, казалось, оглушил и ее саму. Слезы брызнули из глаз, и она осела на пол, начиная задыхаться в истерике. Казалось, что кто-то душит ее, сильно сдавливая горло в руках, и выпутаться из этих объятий смерти было просто невозможно. Ноги свело, а руки тщетно пытались отодрать эти невидимые ладони от своей шеи. Голова шла кругом, подсознание никак не хотело успокаиваться, а крики матери на фоне, заставляли суетиться и паниковать еще сильнее. Единственное, что сейчас хотелось Аккерман, это успокоиться. Хоть как-нибудь. Просто расслабиться и с достоинством принять скорую смерть. Но инстинкт самосохранения просто не позволял. Страх перед неизвестным сковал девочку тисками, а когда в поле зрения попадал мертвый отец и злая мама, у которой в глазах будто поселилось сумасшествие, истерика только усиливалась. Этот ад, наверное, продолжался минуты две, но по ощущениям Микасы прошла целая вечность. Она успела сорвать голос от душераздирающих криков и уже просто хрипела, расцарапывая горло в кровь. Глаза Аккерман сильно зажмурила. Лишь бы только не видеть труп любимого папы. Но яркие картины все равно стояли перед глазами, заставляя слезы литься из глаз рекой. Лишь сильная пощечина со стороны миссис Аккерман привела ее в себя. — Мамочка… — прошептала девочка, крепко обнимая мать за ноги и робко поднимая на нее глаза. Хотелось узнать, что вообще произошло, ощутить на себе крепкие объятия и просто перестать думать о чем-либо плохом. Но пинок по животу со стороны «мамочки» быстро привел в себя, показывая, что брюнетке не нужно надеяться на что-либо хорошее. — Заткнись, собака! Что ты, блять, здесь устроила?! Ты разве сука такая не понимаешь, что может произойти? Сейчас придут соседи и из-за тебя, твари такой, меня посадят. Разве нельзя было молчать и помочь матери хоть чем-то? Разве не ясно, что мне твои ебанные истерики нихуя не нужны? Сделай одолжение и прекрати подлизываться. Живо встала на ноги и пошла за мусорным мешком. Сейчас батю твоего будем разделывать. Ты что-то я помню пиздела про то, что у нас давно мяса не было на ужин… Вот теперь будет. Херовое конечно. Ну что с твоего отца то взять, кроме анализов. Даже кровь и то, наверное, заспиртована вся. Ну, ничего. Такой скотине и подобное подойдет. Через час приходи на котлетки из папаши, а отходы выкинешь. Да так, чтобы никто не заметил. Поняла меня? Если посмеешь пойти к мусорам и доложить на меня, убью и тебя. Поэтому постарайся уж, — Адель ухмыльнулась и стала раздевать тело мужа, снова беря нож в руки и начиная резать. — Да конечно… Повезло тебе. Грудинки свежей пожрешь. А все говорила, что мамка и папка плохие… Вот меня родители с пола вообще кормили. Ну ничего. Жива же. Но ты то избалованная. Неблагодарная сука, свалилась мне на голову, как снег в мае и даже делать не знаю, что теперь. Может, тоже в духовку полезешь? Женщина громко засмеялась, а девочка обняла себя за ноги и отползла подальше. Мать сошла с ума. Точно сошла. Сначала убила папу, а теперь собирается его труп скормить дочери. Нужно было бежать. И чем быстрее, тем лучше. Сдавать маму полицейским Мика не хотела, но другого выхода не было. Оставаться в доме было просто на просто жалко. Аккерман поднялась с места и стала раскладывать окровавленные части тела по мешкам. Слезы продолжали течь по опухшим щекам, но зареветь в голос Микаса уже не решалась. Хотя очень хотелось. Вот ухо ее папы, вот ступня, вот палец с обручальным кольцом… Отец всегда относился к ней лучше, чем его жена. Старался радовать любимую дочурку, как только мог. Приносил с работы зимой мандарины, а летом, возвращаясь из леса, передавал «лисичкин хлеб», который брюнетка с радостью съедала, посыпав солью. У него был свой, особенный вкус, поэтому Микаса уплетала его с особым объедением, а Джон всегда смеялся, глядя на эту картину. А вот теперь его нет. Руки любого папочки лежат в мешке, который девчонка должна вынести на улицу, дабы ее так же не убили, а потом не пустили на котлеты. — Хватит реветь, мразь. Поторапливайся, — Адель дернула дочку за волосы, тем самым подпинывая быстрее уйти, пока не приехала полиция, которую соседи наверняка вызвали из-за криков в квартире через стену. Мика молча кивнула и поднялась с места, взваливая тяжелый черный мешок на плечи. Уйти. Быстрее. И больше ни за что не возвращаться домой. В эту злополучную квартиру, где все теперь пропахнет смертью. Руки, что были испачканы в крови, Аккерман вытерла о короткое старое платье и двинулась к выходу. Ладони невыносимо пекло. Хоть на них уже были не грязными, все равно казалось, что есть кровяные пятна. Их Микаса так и не смогла смыть, сколько бы мыла уже не потратила в полицейском участке, а потом и дома, когда была уже взрослой. Металлический запах крови держался на них перманентно, а что-то горячее и вязкое никак не хотело отставать от ладоней. После того, как прошел суд и мать лишили родительских прав, бедную девочку отправили в детский дом, несмотря на наличие родственников. Те просто не хотели брать на себя лишнюю обузу в ее лице. И так, квартира была маленькая, а денег на собственного-то ребенка почти не было. А тут еще чужая. Да и Кушель была уверена, что гены пальцем не раздавишь, поэтому растить будущую алкашку, которая точно головой поедет после увиденного, совсем не хотелось. Лучше лишнюю копеечку на сына потратить, чем на какую-то девицу. Так преданная всеми Аккерман и прожила в полном одиночестве в этом страшном месте целый год. А потом туда пришел и Эрен. Теперь играть друг с другом им никто не мешал, и Микаса наконец-то смогла узнать Йегера получше и стать его подругой. Они проводили вместе абсолютно все время. Девочка быстро перевела своего нового друга в ранг лучших. Он защищал ее от тех, кто говорил о ней гадости, учил драться и всегда делился своей порцией еды в столовой, где ползали тараканы, а комок противной слипшейся каши давали детям в железной миске, что с грохотом падала каждое утро на стол. — Мне кажется, что они варят ее такой специально, чтобы ничего не вылилось, когда ее кладут на стол… — однажды задумчиво проговорил пацан, копаясь ложкой в этом клейком месиве, от которого буквально воняло ПВА. Он резко дернул ложку на себя и комок отвратительного желтого цвета прилетел ему прямо в середину лба, медленно начиная сползать ниже, — Зараза, — выругался Эрен, оттирая эту противотину с лица. Микасе же было не до этого, она быстро уплетала порцию, зная, что могут отобрать ребята постарше. Она перевела осуждающий взгляд на мальчика, что кривился так, словно это не еда, а коровье дерьмо. Хотя по правде говоря в его глазах это так и было. — Дают — бери. Бьют — беги, — фыркнула Аккерман и потянулась вперед за хлебом, стукая по руке какого-то новенького, что тоже хотел взять себе кусок. Он хотел было что-то ей сказать, но решил промолчать, наткнувшись на злобный взгляд серых глаз. Мика удовлетворенно хмыкнула и запихнула хлеб в рот, снова обращаясь к Йегеру, — И вообще, — проговорила она, давясь едой, но кажется на это было всем плевать. В детдомовской столовке всем было плевать на манеры, — Хватит нюни распускать. Мишленовских блюд у нас нет. — А вам лишь бы побольше набрать всяких «изысков» от местных шеф-поваров и сожрать все разом, — Эрен закатил глаза и отодвинул свою порцию девочке, — Ешь. Я все равно к этим помоям даже не притронусь. Брюнетка притянула к себе тарелку и как дикая накинулась на кашу, что на вкус была как смесь клея, опилок и картона. Такая стряпня не была ей особо по вкусу, но ничего помимо этого не было. Паренёк, конечно, мог выделываться и не есть, ведь к нему-то уже несколько месяцев ходила пара, что точно решилась его забрать. Они забирали его гулять в парк развлечений, баловали игрушками и другими подарками, кормили каждые выходные в кафе и приносили день через день пакеты со сладостями. Документы на Йегера они оформляли уже очень давно, поэтому переезд к новым родителям был только вопросом времени. Сейчас-то Эрен начинал позволять себе кривляться перед остальными детьми, понося еду в столовых, комнаты и все на свете бранными словами, как будто сам два года в таких условиях не жил вместе с остальными ребятами. А те только молчали и смотрели на него с завистью. Побить нельзя, защитники в виде «мамы» и «папы» уже давно нашлись, поэтому можно было только скалиться и мысленно сдирать кожу с лица мальчишки. Тот был только счастлив своему положению. Микаса зло сжала вилку в руке. Она абсолютно не понимала, чем он всем так нравится. Да, симпатичный, вроде как не глупый, весёлый, добрый, не жадный, ведь всегда делился гостинцами с остальными ребятами. Но в то же время Йегер был безумно упрямым, эмоциональным, даже через край, и тем еще хулиганом. Только искал повод с кем-нибудь поссориться и ввязаться в драку. И вот такое «счастье» пары замечали первым. Их подкупала яркая улыбка и открытость шатена. Он мог часами молоть чушь и веселить этим потенциальных родителей. В то время, как спокойная, начитанная Мика всегда оставалась в стороне. Видимо ее проблема была в том, что она не улыбалась и всегда на вопросы о том, как ей здесь живется, отвечала «Плохо». Но как уж тут улыбаться и не врать, когда она пережила такой ужас? Зачем надевать ложные маски? Чтобы нравиться кому-то? Нет. Так делать нельзя. Вот Эрену было на все плевать, даже смерть родителей не подкосила его, и он продолжал радоваться жизни, а Аккерман так не могла. Ей просто было очень тяжело. И невыносимо больно от осознания, что из-за всего этого у нее нет абсолютно никакого будущего. Она не сможет поступить в хороший колледж, с таким-то прошлым. А значит, и не получит желаемую профессию. Мика была готова разрыдаться от горя, но не позволяла себе это сделать, и дальше сохраняя на лице абсолютное спокойствие. И так бы все и закончилось. Ее единственный друг ушел бы в любящую семью, а она лишилась бы единственной поддержки в его лице и осталась жить в этом проклятом месте. Детдом — был сплошной страной ужасов. Зеленая краска отпадала со стен кусками, оголяя голые холодные доски. Везде бегали мыши и всяческие жуки. Подушки и одеяла в спальнях прогрызла моль, а довершение всего этого кошмара выступали воспитатели, что орали на детей, обзывая их, как только язык поворачивался и старшие подростки, что нещадно колотили всех, кто просто не понравился им, к примеру, выражением лица. Но видимо судьба была к ней благосклонна. Как оказалось позже, Йегер много рассказывал тем людям о Микасе и те решили взять и ее тоже. Врать или приукрашать мальчик не умел, поэтому ему довериться было можно. Мужчина посмотрел документы на Аккерман, а его жена пообщалась с нею лично. Так Мика и обрела новых любящих родителей. В то мгновение Эрен в ее глазах стал чуть ли не святым, ведь именно благодаря ему все так удачно сложилось. Конечно, в семье главным любимчиком был именно шатен, но девушка все равно была бесконечно счастлива. Никаких пьянок, драк и криков, только поддержка и искренняя забота. У Микасы буквально началась вторая жизнь. Она снова стала радоваться каждому дню, нашла полно друзей в школе, стала учиться намного лучше, ведь теперь-то у нее было на это время, и никто ее не отвлекал от занятий и даже влюбилась… Только вот не в того человека, кто готов был ей ответить взаимностью. Ее новоиспеченный брат не мог воспринимать брюнетку как-то иначе, чем просто подругу. Лучшую, самую близкую и замечательную подругу. Парень позволял себе свободно рассказывать ей о своих сердечных терзаниях, плакаться в плечо из-за переживаний по поводу ориентации и делать, в общем-то все, от чего ночью Мика не могла заснуть. Сердце будто разрывалось на части. Почему никто ей не говорил, что любовь — это настолько больно? Она бы с радостью отключила ту область, что отвечала за эти чувства, только вот это было просто невозможно. И на сердце давно острым лезвием было высечено имя возлюбленного. Того самого Эрена Йегера, который уже несколько раз перевернул ее жизнь с ног на голову. Аккерман больше не была ни в чем уверена, не чувствовала твердой опоры под ногами и просто молилась каждый день, лишь бы этот ад закончился. Лишь бы она перестала любить парня с большими выразительными глазами, что ослеплял своей улыбкой всех. Кроме нее. Что обнимал с искренней любовью каждого. Но Микаса в их круг не входила. И что мог облагодетельствовать весь мир и все равно никак не хотел подарить хотя бы немного счастья той, кого называл своей «любимой сестрой». И если бы только Эрен знал о ее чувствах, если бы перестал игнорировать очевидное и хоть раз за общим столом перевел влюбленный взгляд со своего кавалера на девушку напротив, то возможно все произошло бы иначе. Он бы и дальше был с любимым человеком, который сейчас медленно превращался в ходячий труп от количества наркотиков. Аккерман, может, и поняла, что все эти чувства — детская привязанностью и рассмотрела бы Жана в качестве не обычной липучки, а парня, что способен ее осчастливить. А приемные родители сейчас бы не сидели на своих местах в суде и не прожигали бы Мику взглядами полными ненависти и презрения. Но нет. Все произошедшее было примером того, как работает проклятый эффект бабочки. Вот только нужно ли это было кому-то? Хотел ли кто-нибудь такого исхода? Микаса точно нет. Она была единственным человеком, что наверняка знал убийцу любимого брата. Тысячу раз брюнетка хотела написать чистосердечное признание. С этой целью и ходила в отделение. Но так и не могла решиться. Было безумно страшно, просто невыносимо. Аккерман и сама-то себе не могла признаться в таком страшном деянии. В ее голову просто не укладывалось то, как она могла так поступить с самым дорогим человеком. Как посмела со всей дури нажать на газ и как смогла не остановиться, когда ее взгляд столкнулся с родными глазами Эрена. Он все понял раньше нее. В его взгляде не было страха, только бесконечная тоска и опустошение. Именно это и снилось ей последние полгода. Следствие велось четыре месяца. Все это время Микаса жила в темной и холодной камере, чьи стены давно покрылись мхом. Страх, отчаяние и бесконечная ненависть к себе окружали заключенную. Она давно признала вину и готова была понести даже самое тяжелое наказание в виде смертной казни, лишь бы наконец-то избавиться от всей этой боли. Но, к сожалению, такую участь понести она просто не могла. Не предусматривалось это наказание для заключенных по ее статье. Десять лет в тюрьме, и она могла быть свободна как в поле ветер. И все бы хорошо, пройдут мучительные года, и она снова сможет зажить по новой. Как раньше. Но совесть то этим не удовлетворить. Эта мерзкая вещь разъедала Мику изнутри и никак не хотела оставлять ее в покое хотя бы на минуту. Ну или долю минуты. Голова болела от всего происходящего, а злость и упреки со всех сторон, заставляли Аккерман ненавидеть себя только больше. Даже на суде не заметить, как ей плохо было просто невозможно. Девушка просто молчала, а по щекам то и дело скатывались крупные слезы. Она соглашалась со всем и отрицала жестами любую защиту в свою сторону от адвоката, что ей предоставили. Но видимо тот парень был профессионалом своего дела, раз даже несмотря на все попытки Микасы получить строгое наказание, сбил ей три года заключения. А через три дня после суда Мика получила посылку, от содержания которой ей стало еще хуже. Аккерман осела на пол, крепко сжимая в руке капроновые колготки, и завыла во все горло, прямо как в тот день, когда ее мать убила своего ранее трепетно любимого мужа.

***

«Знаешь, мама, когда мне было семь лет, а Эрену только пять, мы впервые заговорили о смерти. Это произошло после кончины родителей Микасы. Мы сидели в поле и ели клевер. Он был сладкий. Очень сладкий и вкусный. Намного лучше всяких конфет. И в один момент он тяжело вздохнул и поднял глаза к небу. — Когда я умру, стану птичкой, — сказал мне Эрен. Я тогда очень удивился, почему у него такие мысли вообще появились…» Леви тяжело вздохнул и встряхнул руку, что уже не могла писать из-за дикой боли. Она сильно посинела, а в области вен вообще стала фиолетовой. На лицо типичное заражение крови и вроде по-хорошему нужно было что-то с этим сделать, но Аккерман не планировал. Ему было уже абсолютно все равно на происходящее. Будь иначе, он бы давно перестал вкалывать в себя первое время двойную, а потом и тройную дозу. А все ради галлюцинаций. Ради этого гребанного ощущения тепла и счастья. Только в такие моменты Аккерман начинал чувствовать беззаботность. Когда же не успевал вколоть героин — его жутко ломало, и вся эта хрень становилась еще невыносимее из-за моральных страданий. Рожу кузине набить уже не удалось. А так хотелось. Сломать нос, вывернуть все конечности и превратить мерзкое личико в кровавое месиво с помощью ножа. Разрезать рот, сотворив на лице жуткую улыбку, так же она улыбалась наверняка, когда убивала его любимого мальчика. Не иначе. И именно с такой же безумной лыбой он бы раскромсал ей голову о стену. Так, чтобы под глазами сразу образовались огромные гематомы от ударов по затылку, а из носа лилась противная бордовая кровь, что наверняка пропахла гнилью. От Микасы и самой ею разило. Только гнилой изнутри человек был способен на такой поступок. На листок бумаги упала слеза, что размыла и без того кривые буквы. Сейчас Аккерман уже не стеснялся плакать. Пусть все видят, что ему больно. Пусть каждый знает, что его жизнь давно превратилась в сплошной дождь, такой же, как тот, что лил уже несколько месяцев за окном. «Cigarettes After Sex» уже давно не играли в наушниках, а старый потрепанный шарф валялся где-то в коридоре на полу. За эти четыре месяца Леви поменялся до неузнаваемости. Он и до этого был мало на человека похож. Черные круги под глазами стали только больше, ребра виднелись отчетливее, а мышцы на руках стали обвисать. Если бы любимый увидел его сейчас в таком состоянии, явно был бы не в меньшем шоке, чем в тот день, когда судьба решила свести их снова. »… Он же был просто ребенком. А дети о подобном думать не должны. Я так думаю. Ведь в те моменты мысли такие в голову мне не приходили. Я только потом ведь задумывался, кем я стану после смерти. Думать о том, что после нее не ничего нет — не хотелось. Да и сейчас не хочется. Хочется стать бабочкой. Такой красивой. С черными крыльями. Как та, что залетела в наш дом однажды утром и села на щеку Эрена. Я хотел быть бы такой. Такой же изящной и лишенной хоть каких-то переживаний. Только вот почему Эрен хотел быть птичкой я так и не понял. Крылья у них красивые тоже. Но не как у бабочки. У бабочки явно лучше. Тогда я и спросил у него: — Почему ты хочешь стать птицей? Он так вздохнул тяжело, будто на его плечи была взвалена вся вселенская тяжесть. Никогда больше я не видел его таким печальным. Будто уже старик и самолично прошел войну. — Они свободны… Так он мне ответил. Совсем тихо. Я удивился. Разве мы оба не свободны? Свободны же. Можем вот бегать куда хотим. Играть целыми днями. «Если это не свобода, то что тогда?», — хотел спросить я. Но Эрен видимо и без моего вопроса все понял. Он всегда понимал меня без слов. Стоило только мне заглянуть в его огромные глаза, а он уже за эту долю секунды узнавал, что у меня на душе. — А мы нет. Мы не свободны, Леви. Свобода — это отсутствие зависимости от чего-то. Мы с тобой зависимы от всего на свете. А вот птички нет. Они целый день летают в небе и ничего им не надо. Мне вот надо. Надо, чтобы ты был рядом. Ты же мой друг. Только с тобой вместе я могу взлететь высоко-высоко и не упасть. Я только сейчас понял, как же он был прав. Ни он, ни я, никто по-настоящему не свободен. Всегда есть что-то без чего мы улететь в небо не можем. А надо учиться. Учиться летать в одиночку. И только тот, кто научится — станет свободным. Как ласточка. Или как бабочка. Или, как Эрен сейчас. Я уверен, что он стал птичкой. Наверняка. И соловьем каждый день заливается на рассвете. Если ты вдруг однажды услышишь, как где-то громко-громко поет птица, подними туда взгляд. Это Эрен. Мой Эрен. Он зовет меня к себе. Каждый день приходит и просит уйти к нему. В небо. Там мы оба будем свободны. Я это точно знаю. Ты, мам, не переживай за меня. Я буду в порядке. Иначе не может быть. Я же с моим мальчиком. А значит счастлив. Просто бесконечно рад. Ты прости меня, мамочка, что был плохим сыном. Прости, что не попрощался лично. Прости, что тогда продал тот старенький радиоприемник ради дозы. Я оставил тебе деньги. Они лежат в шкафу рядом с кроватью. Целая пачка. Ты на них, мама, купи себе платье. То самое. Синее. Оно тебе так всегда нравилось. Еще помаду купи. Красную. И приди так на похороны. Будешь у меня как всегда самая красивая. Вы не тратьте на всю эту хрень много денег. Главное, чтобы я был рядом с Эреном. Нам вместе будет теплее, мама. Я без него замерзну… Там же холодно, да, мама? Очень холодно в земле лежать. Но ничего. Мы друг друга обнимем, и сразу станет легче. Ты прости меня, ма, что так глупо поступаю. Это все дождь виноват. Знаешь, мама, как я от него устал. Безумно устал. Я знаю, мамочка, это небо оплакивает Эрена. Ангелы роняют свои слезы на землю и людей, что не уберегли главное ее сокровище. А я его слушаю и тоже плачу. И если хочу плачу, и, если не хочу тоже плачу. Но так больше не будет. Никто плакать не будет. А дождь прекратится. Обязательно прекратится. Ну, а я пойду. Вернее, полечу. Как бабочка полечу, так же красиво. Спасибо за все, мама, не забудь про платье и на сдачу купи цветы для Эрена. Двадцать шесть фиалок…» Аккерман отложил листок в сторону и поднялся к месту, подходя к окну. Он устремил взгляд на небо, откуда доносилось тихое и нежное «Леви…». Голос возлюбленного был таким же звенящим, как ручеек и таким же родным, как в тот роковой день. Мужчина улыбнулся и встал на подоконник. — Иду, малыш… Я уже иду… Солнце наконец-то вышло из-за туч, дождь медленно стал затихать, а на белоснежную рамку окна опустилась красивая черная бабочка.