Wovor hast du die tiefste Angst?

— Итак, кто-нибудь знает, о чем сегодня будет наше занятие? — О боггартах! — Отлично, мисс Грейнджер. Что мы знаем о боггартах? Кучерявая девчушка с длинной челкой, стоящая в передних рядах, снова подняла руку. — Прошу вас. — Профессор указал на нее ладонью. — Боггарты — это разновидность привидений. Но в отличие от них он имеет способность превращаться в любого человека или объект, которого мы больше всего боимся. — Замечательно, двадцать очков Гриффиндору, — похвалил профессор, улыбнувшись кому-то в конце класса. — А кто-нибудь скажет нам, как он выглядит, прежде чем я выпущу его из шкафа? Кстати, почему именно шкаф? На задних рядах послышалось бодрое шушуканье — вероятно, ученики обсуждали поставленный вопрос. А может, просто давно забили на предмет и старались развлечь себя хотя бы последними сплетнями. — Может быть, вы знаете ответ, мисс… — Спиннет, — бодро ответила девушка и захихикала, толкая в бок шепчущую ей что-то на ухо подругу — темнокожую брюнетку с блеснувшими при взгляде на учителя глазами. Люпин нахмурился. Этого ему еще не хватало. — Мисс Джонсон, — обратился он ко второй студентке, — вопрос вам. — А… какой вопрос, профессор? Прошу прощения, я прослушала… Теперь настала очередь Спиннет открыто потешаться над приятельницей. «Все ясно, — подумал Ремус, — опять эти двое не готовы». Он с надеждой в глазах оглядел аудиторию, в которой каждый старался скрыть свой взгляд, опустив его вниз, словно таким образом он не найдет кого спросить. Он долго колебался и, наконец, указал на еще пару учеников, но те в ответ либо просто молчали и качали головой, либо пожимали плечами, демонстрируя явное безразличие к происходящему. Для Люпина такая ситуация была не впервой, но эта группа была одной из лучших, и он надеялся, что хоть кто-то знает ответ. Когда очередной студент не смог ответить на такой, казалось бы, простой вопрос, Гермиона закатила глаза и выдала: — Он не имеет физической оболочки, его нельзя потрогать, и выглядит он как абсолютное ничто. Он принимает облик того, чего больше всего боится человек, стоящий напротив него. Говорят, он пугается, когда видит перед собой толпу людей, потому что не знает, чей страх спроецировать. А еще он не любит свет и обитает в самых темных местах, например, под кроватью или… — Отлично, отлично. — Люпин закивал, незаметно разворачивая шуршащую упаковку шоколада, лежащую у него на столе и кладя себе на язык одну дольку. Он начинал потихоньку раздражаться, хотя характер у него был более чем флегматичный, а к своим студентам он всегда был максимально терпелив, так как знал, что большинство из них попросту стесняется отвечать, даже если знает правильный ответ. Какие только дети ему не попадались, и к каждому нужно было находить свой особенный подход. Но сегодняшнее утро у него, надо сказать, не задалось, поэтому и себя его могло вывести любое неповиновение или незнание. Накинув Гриффиндору еще пару десятков очков, Люпин попросил Гермиону как самую знающую выйти вперед и встать перед шкафом. Он бы мог для начала на своем примере показать, как это делается, но не желал открывать детям свои страхи, демонстрировать свою уязвимость и, возможно, новые поводы для подшучивания. Надо отдать должное Гермионе, которая без лишних пререканий сунула стоящему рядом Рону свои учебники, которые все это время держала в руках, и сделала два уверенных шага в центр класса. — Готова? — спросил Люпин, направляя палочку на двери старого шкафа с зеркальными дверцами. Девушка кивнула. — Ты знаешь заклинание? — спохватился преподаватель, чуть не стукнув себя по лбу. Как он мог забыть о самом главном? С дальних рядов послышался сдавленный смех, и он совершенно точно не принадлежал никому из студентов. Ремус пообещал себе проверить после урока, кто мешает ему вести занятие, и перевел взгляд на Гермиону. — Разумеется, профессор. — В ее голосе помимо уверенности слышалось жуткое нетерпение. Еще бы, наверное, для нее это так захватывающе. По легкому мановению волшебной палочки Люпина двери шкафа распахнулись, и оттуда, отряхивая свою мантию, вышла Минерва МакГонагалл. Оценивающе оглядывая аудиторию и цокая каблуками, она подплыла к студентке, у которой заметно участилось дыхание, вспотели ладошки, которые она то и дело потирала друг о друга, а бегающий взгляд остановился где-то позади профессора. — Мисс Грейнджер, — в свойственной ей манере обратилась к ней Минерва. — Сожалею, но выпускные экзамены в этом году вы провалили. Я очень разочарована в вас, мисс Грейнджер, и я ожидала от вас большего. Вы только посмотрите, — в подтверждение своих слов профессор вытащила из-под мышки бумаги и начала листать их на увлажнившихся глазах студентки, — одни «Слабо» и «Отвратительно»… Впрочем, есть одно «Выше Ожидаемого», но едва ли можно этим хвастаться. Похоже, вас придется отчис… — Ридикулус!!! Воздух разрезал пронзительный, почти отчаянный, крик, и внимание каждого в аудитории приковалось к боггарту. Теперь МакГонагалл на уже не листала никакие документы, перед ней стояла тележка со сладостями вроде той, что возят в Хогвартс-экспрессе. Лицо ее озарила лучезарная улыбка, на голове не было той ужасной шляпы, а ее официальная мантия превратилась в нарядное платье. Она выглядела как добрая мать или, скорее, бабушка, с удовольствием предлагающая сладкие батончики, лакричные палочки, шоколадные лягушки и другие вкусности. — Волшебно, мисс Грейнджер, — улыбаясь и аплодируя, похвалил студентку Люпин. Смеющаяся Гермиона утерла слезы, скопившиеся в уголках глаз, и удалилась в толпу. Та заметно оживилась, и ребята начали даже толкать друг друга, чтобы стать следующим. Люпину пришлось поставить их в колонну, чтобы они не передавили друг другу ноги и вызвать всех ровно по очереди. Он глянул на часы. «Если все пойдет по плану, то все должны успеть посмотреть в лицо своему страху сегодня». Опершись на свой стол и скрестив руки на груди, мужчина кивнул, давая сигнал к началу. Следующие полтора часа прошли просто замечательно. От утреннего плохого настроения Люпина не осталось и следа. Он и думать забыл о своих проблемах или мелких неудачах, глядя в счастливые лица детей, столкнувшихся с самым страшным и самым смешным в своей жизни одновременно. Перед его глазами мелькали кобры, клоуны, мумии, оторванные конечности и гробы — настоящий фильм ужасов — и, услышав звонкий детский смех, превращались во всевозможные забавные вещи. Люпин отметил, что большинство из них боятся именно смерти — или своей, или своих близких, что его кольнуло в самое сердце. Он вспомнил себя в их возрасте. Будучи тринадцатилетним подростком, он ужасно боялся, что не станет кого-то из его родных. С годами его страх несколько изменился, хотя доля опасения за смерть других в нем все же осталась. Шутка ли — полностью терять контроль над своим телом и разумом раз в месяц во время полной луны? — Профессор Люпин, — обратился к Ремусу один из его студентов. Тот дважды моргнул, прежде чем вынырнуть из своих мыслей и найти в толпе глазами источник этого наимилейшего голоса. — А чего боитесь вы? Люпин сглотнул. Меньше всего ему бы хотелось отвечать на этот вопрос. Поэтому он попытался отшутиться: — Ну что вы, я уже взрослый дядечка и ничего не боюсь. Но в вашем возрасте, признаюсь, проскакивали подобные страхи… Черт. Чертчертчерт. Как же неуверенно, надломленно и фальшиво сейчас звучит его голос. Просто жуть. Неудивительно, что никто не поверил в эти сказки. А жаль, хорошая была попытка. — Извините, дети, но я как профессор не имею права перед вами раскрываться. Это слишком личное. Нет, нет, и не упрашивайте. — Он поднял ладони вверх, как бы защищаясь от пристальных взглядов, полных надежды и мольбы. — Давайте будем считать это моей, кхм… тайной. Идет? В ответ класс недовольно загудел, и Люпину осталось только пожать плечами, мол, ничего не могу поделать. Однако, несмотря на первоначальный напор, ребята оказались на редкость понимающими, поэтому никто больше не давил, и они спокойно смогли продолжить занятие. Ремус же то и дело поглядывал куда-то в угол класса, где стоял старинный табурет с висевшей на нем черной кожаной курткой. На этом стуле строго-настрого запрещалось сидеть кому бы то ни было, а также складывать туда свои учебники, сумки и прочие личные вещи, поскольку этот предмет мебели считался поистине раритетным. Люпин лично следил за тем, чтобы никто то даже рядом не стоял во избежание, как он любил повторять, соблазна порчи ценного имущества. — Так, ребята, закругляемся, на сегодня все. — Ремус постучал ровным ногтем по циферблату своих наручных часов и, ловко вытащив из внутреннего кармана мантии палочку, загнал призрака, успевшего принять форму кентавра в балетной пачке и нежно-розовых пуантах, обратно, в «дом». — А больше нельзя? — Из очереди вынырнула рыжая голова Рона Уизли, который уже успел повстречаться с боггартом, притом одним из первых, но отчаянно болел за тех, кому такой возможности не представилось. — К сожалению. — Ремус развел руками, с сожалением кивая. Ему самому очень нравились такие уроки — спокойные, никто не орет, не грозится нажаловаться директору, не вылетает в окно и не перечит преподавателю. И при этом веселые, увлекательные. Люпин словно опять почувствовал себя юным учеником Хогвартса, общаясь с подростками. — Это нечестно! — надула губки красавица Кэти Белл, застывшая на полпути к шкафу. — О, мисс Белл, мне правда жаль, — извиняющимся тоном проговорил Люпин и поджал губы. — Может быть, вы хотите задержаться? Если у вас нет занятий сегодня вечером, то я вполне мог бы предложить вам поприсутствовать со студентами Слизерина. Обещаю, я уступлю вам право быть первой… — Нет! — громко возразила Кэти, да так резко, что Люпин невольно вздрогнул. Да, времена идут, а вражда между факультетами с каждым годом грозит превратиться в настоящую внутришкольную войну. Это что же получается — настоящая гражданская война в Хогвартсе… Немыслимо. — Что ж, ваше слово — закон, — миролюбиво улыбнулся Ремус, разряжая обстановку. — Тогда до следующего занятия. Увидимся с вами… в среду. Да, отлично, до послезавтра. — До свидания! — Всего доброго. Ребята начали потихоньку расходиться, прощаясь с преподавателем. Некоторым он просто кивал, некоторым отвечал. Через пару минут в классе не осталось никого кроме Люпина и… — Браво, мистер Люпин! …говорящего стула. Неужели он настолько давно обитает в этом кабинете, что, наслушавшись всех некогда бывавших здесь, решился заговорить сам? Ремус усмехнулся и прошелся вдоль кабинета. Теперь там, развалившись, словно у себя дома, восседал босой длинноногий мужчина, одетый в лохмотья. Совсем не веселая улыбка, тронувшая его губы, не скрывала многолетней боли и мучений, которым подвергался бедняга на протяжении долгих месяцев. Лет. — Неважно выглядишь, Бродяга. Плоть отражает скрытое безумие? — Голос Люпина дрогнул, а сам он едва удержался от того, чтобы броситься на шею старому другу. Не то чтобы он вовсе не удивлен появлению Сириуса в стенах школы — особенно, когда его вовсю ищут с соба…дементорами, — скорее, рад, или нет — счастлив. Он знал, он знал, что дружище, сбежав из Азкабана, непременно направиться на поиски оставшихся Мародеров. Но как? — А ты совсем не изменился, — хрипло усмехнувшись, отметил Блэк и поднялся со стула, с несвойственной ему аккуратностью складывая на него мантию. Мантия-невидимка, доставшаяся ему от Джеймса после его… Прошло уже тринадцать лет, а все помнится так, словно было вчера. — Все такой же правильный и… — потрясающе красивый, — ухоженный. — Чего не могу сказать о тебе, — парировал Ремус, останавливаясь и, прищурившись, заглядывая мужчине в глаза. — Как ты сюда пробрался? Ты в курсе вообще, что тебя ищут? Черт подери, да твое искалеченное безумное лицо на каждом плакате этого города! Тебя уведут, как только засекут. Да еще и где! На территории школы! Боже, Бродяга, ты самый большой болван, которого я встречал! Поучительную тираду прерывает шагнувший к нему Сириус, прижимаясь сухими, местами рваными губами к его рту. Он целует его долго, но страстно и даже отчаянно, скользя горячим языком по зубам, стоило Ремусу со вздохом сдаться и разомкнуть губы. Руки сжимают мантию на плечах, тянут профессора на себя, пока Блэк не упирается спиной в стену позади. Тогда он меняется с Люпином местами. Теперь он хозяин положения. Однако тюрьма значительно ослабила его, сделала уязвимым и дерганым, это значит, захоти Ремус оттолкнуть его — он непременно с ним справится, а Сириус даже не сможет этому воспротивиться. Но его не отталкивают. Люпин наконец отвечает ему, вступая в борьбу языков и обнимая друга за талию. — Понимаешь, Луни, — от знакомого прозвища у Люпина бегут мурашки по позвоночнику, а волосы на спине встают дыбом. «О, как же я скучал», — я бежал. Но не потому, что мне захотелось свободы. Хотя, надо признать, ходить без этих наручников, зная, что никто, совершенно никто тебя не контролирует каждую гребаную секунду, раскрепощает и вселяет недюжинную уверенность. — На слове «наручники» Сириус хищно улыбнулся Ремусу, сверкнув своими золотыми зубами, и тот моментально зарделся. Ну конечно, их бурная молодость не забыта. И Ремус даже рад. — И не потому, что я захотел доказать всем, что я не виноват, — продолжал Блэк, видя, с каким благоговением смотрит на него мужчина. — Если я захотел бы — непременно сгрыз этого крысеныша. Нет. Нет, Ремус. Я вернулся ради тебя. Ради. Тебя. Такие простые слова зазвенели в ушах, отозвавшись табуном мурашек по всему телу. У Люпина практически подкосились ноги. Божебоже, это что, правда? Сириус Блэк сбежал из Азкабана, в котором проторчал хренову кучу лет только потому, что хотел увидеть… его? — Ты… ты идиот, — только и смог выдавить из себя Ремус, по-прежнему глядя в серые глаза, в которых, вопреки ожиданиям, не было и намека на лукавство или озорство. Только боль, страдания и… искренность. — Болван, придурок, несносный мерзавец! Ты… — Голос надломился, и Люпин сорвался на рыдания. Он сделал то, от чего удерживал себя все время, пока находился рядом с ним — бросился ему на шею, уткнувшись лбом в плечо и сотрясаясь в беззвучных рыданиях, иногда прерываясь на всхлипы, между которыми проскакивали оскорбления в адрес Блэка, которые, впрочем, не были чем-то серьезным. Он говорил это, потому что столько лет думал, что его друг мертв, что он сошел с ума, что он навсегда заточен в этом страшном месте, из которого не выбраться. А теперь он здесь —прямо перед ним — из плоти и крови, живой, теплый, обнимает его и поглаживает по спине. Успокаивает. Нет! Его не нужно успокаивать. Он-то в порядке. Он все эти годы жил в уютном доме, ел нормальную еду, занимался с учениками. У него прекрасная работа, интересная жизнь, а он тринадцать лет… подумать только! За это время Гарри успел добиться немалых успехов как в учебе, так и в коллективе, а что он успел? Тринадцать лет словно вычеркнули из его жизни, словно вырвали, как странице какой-то никому ненужной книги и сожгли — просто немыслимо! Они ведь даже не удостоверились в его виновности! Как такое вообще возможно! — Ну тише, тише, Луни, родной. — Каждое слово подобно булавке, втыкающейся в нежное, чувствительное сердце Ремуса как в подушку для иголок. Это очень больно слышать, Сириус. И этот протяжный «ш-ш-ш»… действительно успокаивает. — Я… я ужасно скучал, Бродяга, милый Бродяга, — воет Люпин, впиваясь зубами в собственное запястья, чтобы приглушить слишком громкий звук и не оставить мокрых следов на и без того непригодной для носки одежде Блэка. — Я всегда знал… я верил… где-то глубоко в душе, что ты вернешься… что ты невиновен… что ты не оставишь… Гарри… — Гарри? — Брови изумленно взлетели вверх. — Я наблюдал за ним, и он неплохо живет с семьей Уизли. Молли, надо признать, настоящая мать Тереза. И семья у нее чудная. Я уверен, Гарри хорошо с ней. О, Ремус… Сириус обхватил его лицо ладонями и стер большими пальцами пару крупных слезинок со щек. Его собственные глаза увлажнились, и он, поддавшись порыву, снова прижался к губам Ремуса, на этот раз нежно, медленно, почти невинно. — Ты так ничего и не понял? Я вернулся из-за тебя, дурья твоя голова. Из-за. Тебя. Одного. Понимаешь? Я не мог… не мог допустить, чтобы тебя раскрыли… пронюхали, что ты знал меня. Стали бы допрашивать или чего хуже — пытать… Сириус… О Боже, Сириус… Ты тринадцать лет провел в самом ужасном месте на этой земле, каждый день подвергался нечеловеческим пыткам, тебя истязали, твои глаза выражают столько муки, душевной и физической, а ты беспокоишься из-за того, что кто-то в этом цивилизованном мире мог бы пытать Ремуса Люпина только потому, что он когда-то был другом Сириуса Блэка. Ты самый большой идиот, если ты так думаешь, Сириус. Наверное, взгляд, которым наградил его Ремус, выражал все эти невысказанные слова, поэтому Блэк невесело рассмеялся. — Луни, родной… Наверное, я все еще живу в том году, из которого меня выдернули, чтобы упечь в тюрьму, и плохо представляю, как вы жили все эти тринадцать лет… но обещаю, я научусь… правда, мне какое-то время придется скрываться от правосудия, да и вообще от людей… но клянусь, я уеду из этого города, страны — туда, где меня никто не знает и никто не сможет найти! Возможно даже буду вести отшельнический образ жизни где-нибудь на берегу моря… А хочешь, поедем со мной? Люпин опустил голову и, улыбаясь, покачал ей. Слезы застыли в его глазах подобно маленьким алмазам, сквозь которые он едва ли мог четко рассмотреть очертания лица Блэка, но точно знал, что он сейчас улыбается. — Поговорим об этом потом. А сейчас тебе нужно переодеться. Не будешь же ты расхаживать в таком виде, даже под мантией. Сириус послушно, хоть и нехотя, отстранился и принял из рук Люпина черные кожаные штаны, ботинки на высокой платформе и обтягивающую футболку. Он начал раздеваться, даже не думая о том, чтобы отвернуться, но уже потом, в процессе снятия своей тюремной пижамы, спохватился, услышав болезненный стон Ремуса. В ту же секунду на его живот легла теплая ладонь, поднимаясь к груди. — О… Боже… что они сделали с тобой… — Он, вероятно, имел в виду уродливые шрамы, украшающие теперь туловище Бродяги, к которым тот давно привык. А вот для Люпина они выглядели сущим кошмаром. — Извини, тебе, должно быть, это неприятно… — стушевался Сириус и сделал попытку отвернуться, но ему этого не позволили. Вместо этого он почувствовал, как мягкие губы ласково коснулись его ключиц, а влажный язык провел вдоль самого длинного шрама. Рвано выдохнув через зубы, Сириус схватил Ремуса за волосы на затылке, когда тот лизнул его сосок, прикусывая достаточно сильно для того, чтобы заставить его издать громкий стон. Ко рту прижалась потная рука, намекающая на то, что стены здесь отнюдь не звукоизолированные, и их вполне может услышать проходящий мимо студент или преподаватель. Или завхоз. И неизвестно, какой из этих вариантов окажется хуже. Люпин тем временем опустился на колени и приспустил с Сириуса пижамные штаны. Тот все так же стоял, прикрыв глаза и откинув голову назад, боясь смотреть вниз. Ему было стыдно, стыдно за то, что Люпин совершенно не брезгует видеть его таким, касаться его руками и — о, Господь — языком… о, да… Нехотя вынырнув из ленивой, тягучей неги, в которую он был погружен еще с момента попытки снять с себя осточертевшую сорочку, Сириус увидел стоящего перед собой Люпина, помогающего ему переодеваться. Его не смущало даже то, что он стоял совершенно голый. Он чувствовал чуть дрожащие руки Люпина, которыми он, натягивая джинсы, касался то его бедра, то живота, вызывая вполне объяснимое шипение. Сириус позволил ему одеть себя и, когда на плечи ему легла кожаная куртка, его куртка, схватил Ремуса за руки. — Луни, — прижимая пальцы к губам, зашептал он, да так, что тому снова захотелось прижать его к этой стене, — покажи мне здесь все. Я… я хочу вспомнить… как я был… когда мы были еще детьми, мы гуляли здесь, мы много времени проводили в Визжащей хижине, в лесу… а помнишь, как прятались от преподавателей в кабинете Зельеварения? О, Луни… я так скучал по этому месту… Люпин часто заморгал, чтобы смахнуть так некстати сейчас потекшие вновь слезы. — О чем ты говоришь, Сириус? — горячо зашептал он в ответ. — Тебя здесь поймают. Непременно поймают… а я не хочу этого. Я хочу, чтобы ты был в безопасности… умоляю тебя, убегай, уезжай, улетай отсюда — сделай все, чтобы они до тебя не добрались! — А как же ты? Я хочу с тобой, — словно маленький ребенок, закапризничал Блэк. Ремус схватил его за грудки и хорошенько тряхнул, приводя в чувство. — Ты слышишь, что я тебе говорю? Они знают, где ты. Они чувствуют тебя. Им известно, что ты, сбежав, подашься к кому-то из нас, к кому-то, кого ты хорошо знаешь. Они придут за тобой, и нам не удастся спрятаться. Послушай, — Ремус ослабил хватку, видя, каким серьезным взглядом пронзает его стоящий напротив человек, — я обещаю, нет — я клянусь тебе, что мы встретимся. Я скажу тебе больше — у меня контракт всего на год, Дамблдор не захочет меня оставить. Мы уедем, спрячемся, укроемся… я спрячу тебя. Блэк осмысленно посмотрел на Люпина. О, милый, нежный, дорогой Люпин. Как же много ты обещаешь. Но сомневаться в твоих словах нет никакого резона — еще ни одно обещание, ни одна клятва, данная тобой когда-либо в твоей жизни, не была нарушена. Ты бы скорее выпил яду, чтобы доказать, что ты чего-то стоишь, что твои слова чего-то стоят, чем поступился своими принципами. Упрямый Люпин. — Хорошо, я верю тебе, мой маленький Лунтик, — без тени улыбки проговорил Сириус. — Я буду ждать тебя и верить, что однажды… — Не надо делать мои слова пустыми, — почти менторским тоном произнес Люпин. — Не «однажды», а через полгода. Всего полгода, понимаешь? — Сириус кивнул. — И… как ты меня только что назвал? Мужчина рассмеялся в голос. До чего же потешно выглядел его Ремус, непонимающе уставившись в его лицо. — Ты прекрасно все слышал. Я назвал тебя Лунтиком. Потому что это ласково. Ласковее, чем Луни. Лунтик закусил нижнюю губу и… подхватил радостное настроение Сириуса, смеясь своим мягким теплым смехом, настолько теплым, что Сириусу захотелось физически ощутить его. Прикоснувшись губами к нему, он осуществил свое желание, смакуя губы Ремуса, словно он был самым вкусным, самым сладким шоколадом, который ему доводилось пробовать. — У Хагрида есть гиппогриф, — не размыкая век, проговорил Люпин в поцелуй. — Возьми его и улетай как можно, как можно дальше… только скажи мне, куда… и я найду тебя… после выпускных экзаменов… Блэку все еще хотелось погулять по территории Хогвартса, вдохнуть некогда забытый запах природы, свободы, беззаботного детства… У него ведь даже была мантия-невидимка, а с ней — как ему казалось — идеальная скрытость от посторонних глаз. Что может пойти не так, пока он под ней? Но слова Ремуса прозвучали настоятельно и убедительно, им нельзя не подчиниться. Если он хочет быть с ним. А он хотел. — Тогда покажи мне… боггарта. Люпин поднял на него недоумевающий взгляд. — Показать? Но ты разве не помнишь, что… — Да-да, Лунтик, благодаря мисс Грейнджер я вспомнил, каким чудным свойством обладает эта… зверушка. Но мне хочется знать, какой он у тебя. Помнится, последний раз, когда мы виделись, это было… — Полнолуние. — Они произнесли это вместе и, несмотря на то что слово для обоих было не самым приятным, улыбнулись своеобразной сплоченности. — А теперь… он у меня… несколько… изменился. С тех пор как ты… как мы… — Люпин зажмурился, словно боясь поймать взгляд Сириуса, боясь понять, что он выражает. — Ты видел… меня? О боже… Он понял. Он все понял. Ремус как сейчас помнит тот день, когда, готовясь к очередному занятию, выпустил боггарта, готовый справиться со своим минутным страхом, но вместо привычного желтого круга луны, выглядывающего из-за туч, увидел… — Я видел твой труп, Сириус. — По щекам снова заструились влажные дорожки. — Я видел, как ты… умер. Погиб. Я не знаю. Я не знаю! — в отчаянии крикнул он, замахиваясь, чтобы ударить кулаком в стену, но его запястье легко перехватывают. — Тише, милый, не плачь, я прошу тебя. Вот он я — живой, здоровый, я здесь. Я пришел сюда, к тебе, я сбежал ради тебя, я рисковал ради тебя, я дышал, я бежал, я выжил ради тебя, я не сдох в той чертовой камере и выбрался, мать ее, оттуда только ради того, чтобы увидеть твои глаза и почувствовать твое тепло… твои руки на моем теле… когда ты приносишь мне чашку кофе в постель. А я затягиваю тебя сверху и накрываю одеялом. Ты смешно барахтаешься, притворяясь, что хочешь выбраться, но я крепко держу тебя ногами… и мы кувыркаемся там до самого обеда. — Сириус продолжал вытирать слезы Люпина, но они никак не хотели останавливаться. Глаза профессора теперь были совсем красными, а лицо чуть припухло (что уж говорить о губах), и потребовалось бы заклинание, чтобы привести его в порядок. — Ты хочешь посмотреть на моего боггарта? — вдруг спросил Блэк, оторвавшись от сладких губ, которые никак не мог перестать целовать. Люпин кивнул. — У тебя есть твоя палочка? Сириус усмехнулся. — Если моим можно считать все то, что я однажды присвоил, то да —моя у меня есть. Ты неисправим, с любовью подумал Ремус и подвел его к шкафу. — Палочка наготове, — произнес он, тут же ловя на себе снисходительный взгляд. — Извини… преподавательская привычка. Ты готов? Глубокий вдох. — Готов. Дверцы, скрипнув, медленно открылись. Сначала не происходило ничего. Очень долго не происходило ничего. Ремус уже было подумал, что он по неосторожности выпустил привидение, и сейчас оно разгуливает по замку, пугая людей. Но вот оттуда вышел… он. Он сам — Ремус Люпин — вышел из шкафа с боггартом, напротив которого стоял Сириус Блэк. Люпин опешил. — Т-ты… боишься меня? Сириус не ответил, лишь стыдливо опуская глаза в пол, словно извиняясь за последствия. Следом за Люпином, держа его за плечи, выскочила длинноволосая брюнетка. Она была невысокого роста, судя по одежде, маггл, а может, просто не открывала своей принадлежности к какому-либо факультету. Девушка оказалась приятной внешне, но никакой симпатии или влечения Ремус не испытал. Скорее, непонимание и… отвращение? Пока Люпин пытался сложить два плюс два, прикидывая, кем могла быть эта девчонка, они начали целоваться. Боггарт-Люпин приобнимал ее за талию, а она, водя по его спине и поставив ножку на носок, страстно отвечала ему. Сириус изменился в лице. Ноздри расширились, руки сжались в кулаки, да так сильно, что костяшки побелели, а Ремус испугался за целостность его палочки. — Сириус! — воскликнул он. В этом была просьба. Блэк протер глаза свободной рукой и, махнув ей, отправил парочку обратно в шкаф, надежно закрепив на ней замок. Он помнил, как пользоваться магией без палочки. Люпин в два шага подскочил к любимому и сгреб его в крепкие объятия. Он все понял. — Даже не смей думать об этом… слышишь?! — Громкий шепот, настолько обжигающе-горячий, что вот-вот вспыхнет искра. — Я никогда, ни за что не променяю тебя на… кого бы то ни было. Господи, дорогой, любимый… Как ты вообще можешь этого бояться? Разве я давал тебе повод? Скажи, разве давал? Сириус бездумно мотал головой и, не скрывая своих слез, пускал их в мантию другу. — Прости… — Даже слышать не хочу, — прервал его Ремус. — Сегодня ты останешься в моей спальне. — На этих словах уголки губ Блэка чуть заметно дрогнули. Они никогда не спали в одной кровати просто так. — Я никуда не выпущу тебя в таком состоянии. А завтра у меня выходной, занятий со мной ни у кого нет, и я схожу к Хагриду, чтобы попросить у него Клювокрыла. Это гиппогриф. Мы сходим к нему вместе, но только ночью, обязательно ночью, и ты возьмешь с собой ту мантию. Только так я позволю тебе покинуть здание школы. А вечером… ты сядешь на него и улетишь. Я знаю место, где тебя точно примут и спрячут. — И мы будем вместе? Когда все закончится? — Обещаю, — уверенно заявил Ремус, сжимая пальцы Сириуса в своих ладонях. Его настрой моментально передался мужчине, и он впился в его губы жадным, пылким поцелуем. — Я люблю тебя, Сириус Блэк. Я сделаю все, чтобы доказать тебе, что я ни к кому не уйду. — Не говори так, я никогда тебя не брошу, — медленно присасывая то нижнюю, то верхнюю губу, ответил Сириус. И добавил еще тише, так, что его слова ощутились на разгоряченной коже: — И я люблю тебя, Ремус Люпин.