Карточный долг, или перевоспитание Ипполита Муравьева-Апостола

Анастасий Дмитриевич! …Искренне прошу Вас позаботиться о младшем брате моем, Ипполите, и сопроводить его в Тульчин по окончании им училища. Беспокоюсь за него, юн уж слишком, не откажите в просьбе, дорогой Анастасий Дмитриевич. В Тульчине передадите его под опеку Михаила Павловича. К письму прилагаю средства на содержание. Ваш Сергей Муравьев.

Анастасий Дмитриевич Кузьмин хмуро взглянул на принесенное поутру письмо. Сергею Ивановичу отказывать он и не подумал бы, рассказы его и Матвея Ивановича о брате их младшем, Поленьке, помнил. Муравьевы-Апостолы частенько вспоминали мальчишку, но Анастасий в глаза его не видал прежде. Что ж, раз Муравьев просит, Кузьмин сопроводит младшего его брата в Тульчин и передаст на поруки Бестужеву. Наскоро чиркнув ответ, Анастасий попросил немедля отправить письмо в Васильков.

*

Стояло знойное лето, в Петербурге едва ли можно было застать знатных дам и кавалеров — все разъехались по дачам и друзьям. Кто прозябал в городе, того немедля звали погостить недельку-другую. В городской скуке делать было решительно нечего, однако Ипполит, лежа на постели, строил грандиозные планы на последние дни петербургской своей жизни. Братьев давно отправили в южные регионы без права выезда, отчего Ипполит, юный и горячий, неистовствовал добрые недели, рвался уехать из училища следом за ними, решительно не веря в столь жестокий приговор. Бакунин, сосед его и друг хороший, уговаривал Полю не горячиться, а лучше послушать писавшего ему Сережу и приехать на юг, как только учеба завершится. Ипполит, бывало, плакал по ночам, так не хватало братьев ему. Сергей, будучи в Петербурге, приходил в училище, как выдавались свободные часы, рассказывал о службе, которой Поля грезил более всего на свете. Приводил к нему Мишу — Михаила Павловича Бестужева-Рюмина — с которым имел, казалось, особую дружбу. Мишель, как ласково звал его Сережа, заглядывал и на семейные обеды, ему же Муравьевы поручили приглядеть за Полей в Тульчине. — Что я, ребенок какой? К чему мне няньки? — взорвался Ипполит, получив письмо от Сережи под конец обучения. Илья дочитывал письмо от матери и, казалось, друга своего не слушал. — И не хочу я в Тульчине служить, мне бы только до Сережи добраться, а там не выставят они меня из Василькова. Бакунин поднял взгляд и усмехнулся. — Ты, Ипполит, не уступаешь братьям своим, дерзость в крови у вас. Не боишься? — Чего бояться мне, Илюш, ну чего? Что в Тульчин вернут? Так там Миша, с ним не так горько, да и не станет Михаил Павлович без Сережи оставаться надолго, не сможет. И я не смогу, слышишь? Убегу, если надобно. — Горячая голова у тебя, Полюш, поберегся бы. Илья искренне за друга беспокоился, норов у того был, казалось, приумноженный за всех Муравьевых-Апостолов. Ипполит радовался громче прочих, но как грустить, так Бакунин, бывало, опускался поверх одеяла его ночью, руки на плечи складывал и убаюкивал — так Поля скулил в подушки казенные. По братьям скучал. Он ведь когда узнал о приказе, сбежал-таки из училища. Рванулся к Сергею, тот едва уговорил его остаться, вернуться к учебе, потерпеть, сказал, что заберет к себе, не даст остаться в Петербурге одному. По возвращении Ипполиту сильно досталось за самовольный уход, синяки неделю не сходили. Илья Полю знал лучше прочих, помнил о смерти матушки, а после и отца, знал, как трудно братьям пришлось, Сережа у Ипполита занял особое место в сердце, всегда его защищал, всегда за него боялся как-то по-особому. Однажды Ипполит признался Илье, что матушка из-за него сгинула, испугалась так, когда он из дома сбежал маленьким — Бакунин не поверил, понимал ведь, от такого не умирают, не должны матери так уходить, не должно перекладывать на Ипполита такую ношу. Но Поля искренне верил в это, прятался от отца, когда тот совсем плох стал и винил его, несносного, что жену его любимую изничтожил, матери всех лишил. Спасали одни только утешения братьев, да и тем пришлось повиноваться приказу государя и покинуть Петербург. — Надобно нам с тобой, Илюша, выйти куда, — Ипполит, лежа на постели, покачивал босой ногой. После окончания училища переселились в бывшую квартиру Сергея. Хозяйка офицеров знала, Полю как сына любила, Илью с радостью приняла и подселила в свободную спальню. Денег высылал тоже Сергей, Ипполит лишь смог скопить кое-что, откладывая ежемесячно, но так ему все осточертело в этот вечер, что хотелось не мелочиться — за квартиру уплочено, вскорости вещи собирать да на юг выдвигаться, Поля был уверен, что быстро домчится до братьев, пара недель, может, и меньше, ежели кучер даст лошадей чуть загнать. А в этот вечер он жаждал веселья. — Панов в Петергоф звал, — откликнулся Илья из комнаты, там он читал роман и понял, что раз Муравьев настроен на выход, пора загибать угол страницы, вот только дочитает до конца сцены, уж больно интересно, что ж там за приключения у героев. Будь воля Бакунина, они бы пролежали в доме, свет затушили бы пораньше, он бы на ночь рассказал Ипполиту прочитанное, как сказку, и ушел бы к себе, но Муравьев — бодрая, рвущаяся на волю душа — не признавал таких тихих вечеров, еще в училище с ума сходя в четырех стенах и Илюшу сводя заодно. — Едем же, Илюша! Собирайся, ну же, нас с вами там приключения ждут, а вы их все на страницах ищите. — На страницах, Полюшка, оно как-то спокойнее. — Брось, Илья, что мы, старики треклятые, чтобы покою искать? Не хочу слушать ничего, собирайтесь да поскорее, Николай Алексеевич будет рад нам.

*

Илье вечно казалось, что Ипполит со своим запалом и горячностью не видит многих вещей. Ведь Николай Панов не устраивал вечер, а был лишь таким же гостем, как и они с Муравьевым. В Петергоф добрались, когда на город нашла едва заметная в это время года ночь. Да что ночь, не назовешь это так, Илюше решительно не нравилось спать при таком свете, ведь солнце ушло давно, чего как днем тогда? Это Ипполит с радостью выглядывал в окно, долго не пускал Бакунина с балкона в спальню ложиться, продолжая рассказывать о семье своей, о Сереже и дружбе его с Бестужевым, ругался порой на учившихся с ними бок о бок товарищей. Илья Полю любил как брата, порой даже как сына — и даром, что ненамного старше его был. — Поля, ты мне ответь, к чему так далеко отъехали? Неужто в Петербурге вечеров сегодня не сыскать? — Бакунин ворчал, пока они тряслись в нанятом экипаже. Ему не терпелось отсидеть вечерок, забрать Ипполита и отправиться в квартиру. Можно было в карты перекинуться, но не на деньги, и без того частенько не хватало — Бакунин не шиковал, им с матерью жить приходилось скромно, и служба стала бы для него финансовым спасеньем. — Илюш, неужели не понимаешь? — Ипполит сверкнул в едва наплывших сумерках живыми глазами, огонь в которых разгорался, стоило на горизонте замаячить новому приключению. Нет уж, увольте, Илюша согласен о таком лишь читать. — Там не вечер, не танцы, а, впрочем, танцы ты увидишь, и песен достанется, всего хватит, а еще карты и дамы, — на последнем слове как-то заметно раскраснелся весь и отвернулся. Илья вдруг понял, что за дам имел в виду Ипполит, и взмолился: уезжать надобно, нечего коротать ночи в таких местах. — Не понимаю я вас, — оборвал его Поля, — читаете ведь о таком, герои ваши рискуют, а сами не решаетесь? Бакунин спорить не стал. Знал он нрав Муравьева, задиристый, легко возгорающийся, Поля мог бы сыграть самого дьявола, дай ему роль в пьесе какой. Илья махнул рукой и на предложение Ипполита вернуться ему одному ответил решительным отказом — взял с себя когда-то слово этого мальчишку защищать и не пускать в пекло, так и сдержит его теперь, иначе что из него за мужчина такой. Извозчик остановил в начале улицы, стребовал доплатить за дальнюю дорогу, пожаловался, что лошадь притомилась — пришлось платить, благо Ипполит был готов раскошелиться в эту ночь. За углом дом стоял, у ворот деревья наискось сложились в подобие арки. Поля шел неторопливо, воздухом дышал, на ворчание Ильи не реагировал. В окнах горели огни, была видна зала широкая, еще не разгар вечера, но гостей набралось прилично. Сюда не стекался высший свет Петербурга, а Муравьеву и не хотелось видеть шик, блеск и сладость невинных дам и надушенных кавалеров, хотелось забыться перед отъездом — в училище нравы строгие были, нередко он за вылазки получал, нагуляться, в кутерьму самую броситься не удавалось. Приблизившись, на подоконнике заметил трех девушек, разодетых так, что щеки Ипполита запылали ярким румянцем, а внутри все огнем растеклось. Илюша, рядом шедший, нелепо замер, пришлось окликнуть — чего встал, подумаешь, поют да смеются. — Эй, господа, не к нам ли? — крикнула одна девица, самая рослая из них. Возраста они были чуть старше Ипполита, юны, не слишком стройны, разодетые в странные наряды, перья, юбки короткие, на лице одной, самой тихой, застыло странное выражение тоски, отчего Поля поспешил перевести взгляд на дверь. Встретили их в передней, раздели, в залу завели. — Ипполит Иванович, — голос Панова, немного пьяный, прозвучал справа. Николай Алексеевич стоял у колонны, держа в руках бокал шампанского, и сладко улыбался. Ипполит отвесил легкий поклон. — Что же вы, решились? Полю позабавил этот светский тон. — Приключений захотелось, знаете ли. — Это правильно, в Петербурге и дома сидеть — грешно, Ипполит Иванович, грешно. Присоединитесь к нашей компании? Панов махнул в сторону игрального стола, откуда шум разносился по всей зале. Четверо мужчин в штатском играли, периодически ругая друг друга и разрываясь от смеха. С ними вместе сидели и девушки — кто рядом, кто у игроков на коленях, изредка наклоняясь, чтобы подсказать следующий ход. На зеленом сукне лежал мелок и щетка. — Не думаю, что Ипполиту интересны ваши игры, Николай Алексеевич, — выступил доселе молчавший Илья, потеснил Полю и ближе к Панову подошел. — Что же вы, полагаете, Поля сам не решит? Ипполит, принявший бокал из рук проходившей мимо девушки, той самой, чей угрюмый вид так смутил его на входе, опрокинул в себя шампанское и оставил Панова с Бакуниным вести колкую беседу наедине. Пройдясь по зале, Муравьев поставил бокал и принялся наблюдать за собравшимися. По стене шли стулья, на них примостились мужчины преклонных лет, неспособные более к танцам, они сальными взглядами оглаживали девиц, выделывающих странные фигуры на паркете. Ипполита таким танцам не учили. Зардевшись, когда одна из девушек так подняла юбку, что стало видно край ее чулок, Ипполит не отвернулся, но задышал часто и неловко. Кое-кто из девиц, наряженных в карнавальные костюмы — некоторые переоделись в мужские платья — играл в карты, но не за общим столом, а так, между собой, разгладив юбки и уперев свои колени в колени партнерши по игре. Порой раскладывали гадания, когда одна из девушек едва не висла на другой, умоляя судьбу ей предсказать. Какая уж тут судьба? — Ипполит Иванович, — Панов с Бакуниным, похоже, обменялись всеми любезностями и теперь — под фальшивые ноты скрипки — пританцовывая, направлялись к Муравьеву, — позвольте все же пригласить вас к столу, джентльмены устали от компании друг друга, впустим новую кровь. — Одно только то, что вы так это зовете… — начал Илья, негодующе фыркнув прямо в лицо Николая, однако тот, хоть и пьяный, не растерялся, быстро схватил двух девиц под локти, шепнул им что-то и подтолкнул к Бакунину. Илья, не умевший отказываться от женской ласки, изрядно смущенный глубоким декольте и короткими юбками, весь покраснел и позволил увести себя наверх, в комнаты. Ипполиту было жаль товарища, но так уж он развеселился от выражения Илюшиного лица, что удержать друга не смог. — Он ведь не расплатится с ними. — Я расплачусь, — отмахнулся Панов и подтолкнул Ипполита к игральному столу. — Идемте же, Поленька, разок сыграем. Стоило Ипполиту опуститься на стул, как перед ним возник бокал, шум, казалось, лишь усилился, девушки заинтересованно теперь глядели на новенького, перешептываясь друг с другом и веселясь. Некий Данилов, имени Ипполит так и не узнал, никто из присутствующих его ни разу не окликнул, сдавал карты. Выглядел он много старше Ипполита, светловолосый, статный, рукава испачкались в мелу, а судя по купюрам у правой ладони, в этот вечер карта у него шла. Панов, похоже, знал его, изредка переглядывался, Ипполит и придал бы этому значение, да только в нем с каждой минутой оказывалось все больше шампанского, а Данилов так странно улыбался да говорил так сладко, елейно, что совсем его расслабил. Играли в Фараона, нехитро, но скучно, Поле вскоре надоело, он думал было выйти, да Панов предложил сыграть в Мушку. Здесь Муравьев пожалел, что накинулся на шампанское, игра была трудная, а у него уже перед глазами плыло. — Вот так уйдете? Слыхал, братья ваши на юге, Ипполит Иванович, — протянул Данилов. — Они-то до конца, выходит, идут, не боясь проиграть. Жизни своей не жалеют. Ипполит весь вспыхнул, почувствовал, как щеки разгорелись огнем, в глазах потемнело. Никто не смел думать, будто он мог семью свою подвести. Вдруг так сильно захотелось, чтобы Сережа рядом оказался или Матвей, они бы уж точно нашлись с ответом, да только Поля разве что и смог, что сказать — нечего ему было ставить, проигрался он на Мушке. — Себя поставьте, — вдруг тяжело и тихо обронил Данилов, карты тасуя. — А мы в Стуколку сыграем. Там уж как повезет, на чьей стороне удача, тот забирает все, — он указал на свой выигрыш, его бы Ипполиту хватило и на извозчика до юга добраться, и в трактирах остановки делать, ни в чем бы себе не отказывал, да только взамен жизнь свою ставить, в рабство сдаваться? Смешно, ей-богу. — Я не скуплюсь, ставлю все, чем богат, а вы, Ипполит Иванович? В Стуколку игроков вела только судьба, Поля проведению доверял, верил, что фортуна его любит больше этого темного человека. — Играем, — рявкнул и самого себя испугался. На плечо легла мягкая ладошка угрюмой девицы, она тоскливо смотрела на Ипполита и качала головой. — Отстань от него, девка, не видишь, играем, — Данилов прикрикнул на нее, но та не отошла от Ипполита, лишь подсела поближе. — Голубчик, одумайся, себя ставишь. Ипполит допил шампанское, стоявшее рядом, уже не свое, кажется, качнулся и осклабился. — Верю судьбе своей, не подведет она меня. Играем! — и стукнул рукой по столу, как принято в игре было. — Один заход, решим дело разом. — Сдавайте, Данилов. Поля так разошелся, что не сразу услышал грустную, едва-едва звенящую тишину, тяжелым грузом рухнувшую на залу. Данилов напротив тянул уголок губ вверх, скользил по Ипполиту черным взглядом и карту главную вертел между пальцев. — Что ж, — выплюнул он, — выходит, теперь вы мой, Ипполит Иванович. Мир как-то разом кончился, превратился в ничто, Полю под руки вывел из залы Панов, сам бледный, с испариной на лбу, бормотал о чем-то, казалось, винился, но Поля не слышал. Что же это, его жизнь теперь в руках какого-то гадкого шулера? Кто таков этот Данилов? Мог ли Ипполит откупиться? Написать ли Сереже? Нет, нет, писать нельзя… — Поленька, домой, домой, надо подумать, как дальше тебе… Откуда-то сзади слышались крики Бакунина, Ипполита втянули в коляску, ошалевшего, ничего не соображающего, обмякшего на руках у Илюши, и повезли к дому.

*

Анастасий Дмитриевич, признаться, спать долго не любил. Служба приучила вставать с петухами, даже в редком отпуске, который он брать часто отказывался, не мог позволить себе до обеда валяться. Да только измотала его жара Петербургская, ночи эти светлые, хоть не ложись вовсе. Анастасий раздражался, уснуть долго не мог, пробовал вспоминать рассказы солдат своих, такие, бывало, скучные истории Степка Ильин выдаст, что хоть на месте помирай, да только в ночи при светлом небе-предателе даже Степины рассказы чудом казалось. Уснул Кузьмин лишь под утро, когда переполз на пол, откуда немного тянуло холодом. — Ох, Анастасий Дмитриевич, — Варя, хозяйка местная, зарделась вся и выскочила за дверь, — думала, не спите уж, обед ведь, решила, ушли-с куда по делам… — Варя, не гомони, — Кузьмин поднялся с пола, быстро оделся и умыться спросил, знал, что Варя так тараторит, потому как испугалась его, на полу днем лежащего. — Обед уже, говоришь? Долго я проспал. Ладно, накормишь? Приходил кто за мной? Пока Варя суетилась с обедом, а Кузьмин умывался, она рассказала, что письмо только пришло ему, никто не заходил. Сели обедать, Анастасий — разморенный и неразговорчивый — хлебал суп, письмо глазами проглядывал. Велено было его роте вскоре отправляться в Васильков, задержались они со сборами. Кузьмин готов был хоть сегодня выходить, да только поручение Сергея Ивановича карман письмом жгло. — …и ведь молоденькой такой, да и не бедствует, чего так сглупил, не понимаю. — О ком ты, Варь? — отложив ложку, Анастасий потер глаза, потянулся, страшно кофею хотелось выпить, Варю слушал вполуха, а она все галдела о чем-то, что нашептали на рынке, когда утром за молоком бегала. — Да ведь о Муравьеве-Апостоле, младшеньком. Кузьмин замер, напрочь позабыв про все обеденные пожелания разом. — Об Ипполите? — Ну! — Чего ну, Варя? — взревел Анастасий, ударив по столу так, что посуда загремела, а Варя вся сжалась со страху. — По делу говори, что с Муравьевым? — Да вы чего, Анастасий Дмитриевич, я же так… — Не доводи меня, Варька, сказал же, правду выкладывай. — Так ведь проигрался мальчик, весь Петербург уж знает. Понесло его, — она вся разом подобралась, на лицо маску презрения напустила да снова сжалась вся, как Кузьмин руку над столом занес, — в дом терпимости. Ясно дело, такой молодой, чего еще хочется, да только мы в годы его так нагло… — Варя! — Да ну вас, орете почем зря, вон покраснели весь, може, я вам водички, помрете мне тут, чего гостям скажу? — Ей-богу, я тебя убью, — прошептал Анастасий, уронив гудящую голову на ладони. Ему и правда от Варьки поплохело, не мог он выносить ее трескотню, да только про Ипполита она что-то такое разузнала. Проигрался мальчишка, и что с того? Кто в его годы не проигрывался? Да пусть хоть один из братьев ему попробует слово в упрек бросить — Сергей Иванович и сам не подарок был, а сколько своего Бестужева в угаре азартном от стола едва не на руках выносил. Полно ж, чего завела Варька эту бабью песнь? — Да проигрался Ипполит ваш, проигрался. Ставить уж нечего было, так этот мальчик себя заложил. — А-ну, повтори. Руки у Кузьмина отчего-то сделались ледяными, а лицо полыхало. Может, Варя права, воды бы ему, не то удар хватит. Под быстрый, заполошный голосок Анастасий прикрыл глаза и тяжело задышал. Что делать-то теперь? Искать Ипполита на старой квартире Сергея Ивановича или сразу к его обидчику ехать? — Кому проигрался? — Данилову, слыхали про него? — Варька расправила юбки, и будто ничего не было, спохватилась, руками всплеснула, кофе ставить побежала. — Шулер, говорят, тот еще. И чего этому Муравьеву было садиться за стол к нему? Семья-то хорошая, говорят… Да потому что у Муравьевых-Апостолов, думал Кузьмин, похоже, нет в голове забрала, ничего у этой семьи не дрогнет, лишь бы с шашкой наголо куда-то в чисто поле скакать. Ей-богу, неужто и младший у них такой же, как Матвей с Сережей? Анастасий почувствовал, как раскалывается голова. Встречу — прибью на месте, подумалось вдруг. И не решил, Ипполита или Данилова. — Оставь хлопоты, Варь, ехать надо. Отмахнувшись, Кузьмин прихватил сюртук свой и бросился вон из комнаты.