Карточный долг, или перевоспитание Ипполита Муравьева-Апостола

Выйдя на улицу, Кузьмин хотел было вдохнуть поглубже свежий воздух, да тот до того раскалился, что впору было схлопотать ожог легких. Фыркнув от того, как нос обдало горячим воздухом, и приложив ладонь ко лбу, Анастасий задумался, куда теперь? Ехать к младшему Муравьеву никакого толку не было, что он ему скажет? Однако, будучи не понаслышке знакомым с нравом этой семьи, Кузьмин понял, что действовать необходимо быстро. Солдаты его дожидались в казармах, куда Кузьмину было рукой подать. И хотя торопиться надобно было, его вдруг скрутило такое неподдельное раздражение — чего только этот мальчишка удумал, чего позволил себе? До того напился на вечере, что уже не разбирал, что творит? Или семейное буйство ударило в голову да по крови разошлось? Порой Кузьмин почти ненавидел Сергея Ивановича, считая того про себя упрямым бараном, впрочем, никогда бы не рискнул Анастасий сказать об этом вслух. Миша Щепилло, верный товарищ, но страшный в глубине души человек, повторял, что упрямство Сергея попросту встретило достойного противника в лице Кузьмина, так сказать, нашла коса на камень. Вот и теперь Анастасий сжимал кулаки от того, насколько безалаберно вел себя очередной Муравьев-Апостол. Добравшись до казарм, Кузьмин сыскал Морозова — солдата своего. Василий при виде командира вытянулся по струнке, но разулыбался. Рота Кузьмина любила, а Морозов, бывало, вечерами в походах песни заводил душевные, лишь бы Степка рассказы свои заунывные прекратил по кругу гонять, жилы все вытягивать из товарищей. — Василий, нужен ты мне, подойди-ка. Васька, быстрый, расторопный, немного нервный вечно, оттого и бледный, подскочил к Кузьмину, в глаза заглянул. — Знаю, ты играть любишь… — Анастасий Дмитриевич, да я никогда! — Да погоди ты, и без тебя голова не на месте. Не стану я тебя ругать. Ты мне вот что скажи, Данилов — фамилия знакомая? Знаешь такого? Васька, поняв, что Кузьмин строжиться не станет, быстро закивал, весь искрутился как-то, руки заломил, лоб наморщил. — Кто ж не знает прохвоста. Шулер местный, из рода какого-то знатного, разорившегося давненько, все богатства да справедливости семье ищет. — Семья жива? — Да поди знай, поговаривают, недавно тетку схоронил, последнюю в семье, один теперь, выходит. Любил он ее, это знаю точно, за столом мог чего рассказать о ней, вспомнить. А вы это к чему, Анастасий Дмитриевич? Вы с ним играть не садитесь. Он хитрый, зараза, картишки не то метит, не то помнит хорошо так, даже Стуколка ему дается, никакой фортуны с ним не сыщешь. Не играйте с ним, а? Последнее заберет. Кузьмин похлопал тараторившего Морозова по плечу да отпустил к остальным. И сам понял, что этот человек не погнушается забрать даже жизнь другого. Любопытно в глаза ему посмотреть. — Рано утром выдвигаемся, кто опоздает — в караул. Василий честь отдал и ушел. Анастасий проводил его взглядом, заметил, что Васька бледен больше обычного, спросить бы, что с ним, не послать ли за врачом, да боялся упустить Данилова и Муравьева, еще чего доброго мальчишка выкинет очередной фортель, а ему перед Сергеем ответ держать придется. Тяжело вздохнув, приказал экипаж себе найти. До Петергофа. — Полюбуемся, как живут днем такие места.

*

Петергоф и в холодное время года людей привечать не стремился, а уж летом выплевывал их на задворки — разъезжайтесь по дачам, господа хорошие. Анастасий приказал извозчику ждать себя, обещал плату двойную за простой и быстро двинулся по улице. Пыль покрыла сапоги, сюртук хотелось скинуть, рубаху вытащить из-за пояса, найти водоем ближайший и с головой уйти. Кузьмин тяготел к прохладе, ему и в зимних походах бывало хорошо, сидишь себе с ротой, кто ужином распоряжается, кто песни заводит, вот Морозов в этом деле всегда Анастасию нравился, легко с ним было язык найти общий. Василий из простых был, Кузьмина уважал сильно, и преданность эта его так порой сердце сжимала. Солдат своих Анастасий любил как братьев, а то и сыновей — не всегда, впрочем, так относился к ним, но как полюбил, так теперь, бывало, в ночи пробудиться мог от снов страшных, где товарищей его из рук буквально забирают, отнимают самое родное. Передернув плечами, Анастасий прогнал мысли тревожные и замер перед березками скрещенными — во двор воротами. — Чудеса, — мрачно пробормотал и взглядом дом окинул. Наверняка в ночи виднеющаяся из распахнутых окон зала являла собой красивую картинку. Наверняка люстра огромная горела, паркет скрипел, музыканты играли. Теперь же, днем, в жару и яркое солнце, припекающее голову, дом стоял ни жив, ни мертв. Неумытые стены, истоптанное крыльцо да спящий управляющий. — Любезный, — когда дремавший мужчина с седыми усами не дернулся, Анастасий грубо ударил его сапогом по ногам, — в дом веди. — Так, это, ваше благородие, не положено-с, — забормотал тот, едва глаза продрав. Ясное дело, веселье всю ночь, а днем — сон. Плюнув, Кузьмин вошел в дом, не слушая сетования в спину. Пустая зала, столовая, во дворе только собака залаяла, когда Анастасий мимо окна прошел. Игральный стол был расписан мелом, Кузьмин, обогнув его, разглядел надпись И.М-А. рассеянным мальчишеским почерком, вздохнул тяжко и направился наверх, в спальни. Лестница предательски скрипела, весь дом пропах ночным весельем, Анастасий поморщился, хотелось распахнуть все окна в доме, — не только в залу — чтобы ветер загулял и выставил вон запахи шампанского, пота и нечистот. За перила едва взялся, тут же руку отнял, наткнувшись на липкое. — Каков, смотри, — с верхних этажей донесся звонкий голосок, — тут такие не ходят, все мальчишки бегают, гимназисты проклятые, хватает на минуту, и то поглядеть, — голос постепенно набирал обороты, и девица затряслась в хриплом хохоте, изредка задыхаясь от собственных измышлений остроумных. — Рот бы прикрыла, вон, у него оружие при себе есть. Эй, милый! Чай не в форме, не арестовывать нас пришел? Любви не достает? Поди к нам, приголубим! — рослая девица легла внушительными формами на перила. Кузьмин вскинул голову и прищурился. — Данилова ищу. — Все нас ищут, а он Данилова. Смешной, ей-богу. Спит Данилов, по коридору направо, вторая дверь, можете не стучать, не откроют. Пока Анастасий шел по этажу, девицы еще окликали его, слышал он, как перешептывались они о гадании вечернем. — …и сказала, что приедет и заберет меня с собой, дорогу дальнюю показала… — Да ты верь больше, Зой, одна у нас дорога, далеко по ней не уйдешь. Иди, хозяйку кликни, неча тут всяким расхаживать, еще пристрелит кого… хотя погоди, не зови. — А чего? — Зоя, хрипатая, громко закашлялась и осела на пол у перил. — Скукота у нас, так хоть поглядим, крики послушаем, устала я от стариковского кряхтения из застенок, а тут, молод, красив, шулера этого мерзкого ищет — помяни мое слово, Зойка, будет нам сегодня концерт! Кузьмин усмехнулся, из любопытства еще послушал девиц. Что ж, толпа просит зрелищ, их у него есть. Без стука вошел он в тесную спальню. На кровати лежали голые тела, на полу пристроились две девушки, обнявшись, рядом с одной лицом в пол лежал, подвернув под себя руку, мужчина. Кузьмин на пробу толкнул его сапогом, мужик закряхтел, всхрапнул и лишь руку вытащил из-под себя. На кровати двое — молодой мужчина, светловолосый, сбитый, широкоплечий, и девчонка совсем юная, Анастасий подумал, есть ли ей хоть четырнадцать. Голова заболела пуще прежнего от спертого воздуха и вида недавней оргии. Мужчина на кровати приоткрыл глаза. — Ты кто такой? Чего надо? Спать не мешай. — Ты Данилов? Времени на расшаркивания у Кузьмина не доставало. Услышав «ну я», грубо ухватил Данилова под локоть да вытолкал из спальни. — Эй, ты что творишь, ирод? — сонный и злой, Данилов был чуть выше Анастасия, внушительным в размерах, а кулаки казались сбитыми, выходит, в драках не новичок. Кузьмин отворил дверь напротив, еще одна спальня, пустая на этот раз, толкнул Данилова внутрь и усадил за стол. Повозиться пришлось, увесистый кулак попал по челюсти, но Анастасий твердо вознамерился разобраться с этой проблемой, потому боль едва ли заметил. Вместо разговоров сперва усадил голого Данилова на стул, вытащил пистолет, зарядил и с удовольствием отметил, как тот притих. — Данилов Петр Федорович? — Говорю же, я, ты кто таков будешь? Вижу, из офицеров, я твоего брата везде узнаю. — Кузьмин. Вчера вы, Петр Федорович, совершили огромную ошибку, когда решились сыграть в нечестную игру с неким молодым человеком… — Ох, ужель по душу Ипполита Ивановича явились? — Данилов вдруг расплылся в неприятной улыбке, закинул руки за голову, раскрыл грудь широкую, волосы темные под мышками кучерявились, Анастасий брезгливо оглядел своего невольного собеседника и под столом ногой выбил из-под того стул. Данилов брякнулся, некрасиво исказилось лицо его, когда ртом он врезался в кромку стола. Взревел весь, кровь потекла по подбородку, вскинулся, встал на ноги и уж было пошел на Кузьмина, так и не покинувшего места своего, как Анастасий взял в руки пистолет да и выстрелил. Данилов с воем схватился за ногу. — Из ума выжил?! Да ты… — Закройте рот, Петр Федорович, и вернитесь за стол, — подождав, Анастасий, сложив руки перед собой и придвинувшись близко к Данилову, продолжил вкрадчиво разъяснять тому суть да дело: — Я, понимаете ли, за Ипполита Ивановича несу с недавних пор ответственность, считайте, вы забрали у него то, чем он распоряжаться до поры до времени не волен. Посему, раз вы игрок и едва ли захотите отдать обратно выигранное, уж не знаю, насколько честным путем… — Намекаете, я шулер? За такие разговоры, господин Кузьмин, у барьера оказаться можно. — Упаси бог мне вас обвинять. Вернемся же к нашей беседе. Не отбирать ведь мне у вас такой ценный трофей, предлагаю свою игру. Вытягивайте руку. Данилов, уже взбледнувший от того только, что кровь из ноги остановить должным образом не умел, приложил лишь тряпки к ране, какие у девок на постели нашел. Вязание недоконченное испачкал да и отбросил в сторону. Окинув Кузьмина взглядом, ладонь все же вытянул, примостил на столешницу. — И пальцы разведите. Стоило грубым узловатым пальцам разойтись пошире, как Анастасий, не умевший играть в карты вовсе, однако оружием владевший отменно, вонзил припасенный нож ровнехонько между указательным и средним, поближе к перемычке, отчего у Данилова, отшатнувшегося было, выступили капли крови. Кузьмин удержал его тем только, что нож острием наклонил к коже, к костяшкам сбитым — потяни Данилов руку на себя, и считай, рассечет ему Анастасий ладонь до мяса. — Совсем из ума выжил… — Петр Федорович, обижаете, я полагал, вы игрок. Ужель азарт покинул вас? Условия мои просты: играем раз — все ваши пальцы целы, и Муравьев отходит ко мне, ну а оттяпаю кусочек — так уж и быть, вы победили, можете забирать мальчишку себе. Не дожидаясь ответа, Кузьмин вытащил нож из столешницы и принялся раскидывать его острием между пальцев затаившего дыхание Данилова. — Хорошо! Хорошо! Будет вам, будет! — Данилов неловко отдернул руку, все ж таки поранившись, противно искренне всхлипнул, будто больно вдруг стало, и проскулил в лицо Кузьмину: — Черт с вашим Ипполитом, берите все, только подите прочь, вы и сам дьявол во плоти! Анастасий довольно откинулся на спинку стула, покрутив в руке нож, пистолет убрал, еще раз оглядел Данилова. Тот являл собою жалкое зрелище — весь в крови, он прижимал ладонь к груди, кожа как гусиной стала, от крови, вестимо, натекло с него на пол и застыло липкой лужей. Не прощаясь, Кузьмин вышел из комнаты, оказался в теплых девичьих руках Зойки и той, что повыше да пошире. — Врача ему позовите. Скинув маленькие ладошки с груди, Кузьмин быстро покинул душный, пыльный дом. За спиной разносились крики проснувшихся девушек и ночных их кавалеров, в дверях мимо Анастасия прошмыгнул управляющий с седыми усами, дремавший у порога. На улице по-прежнему нещадно пекло, однако Кузьмин, привалившийся к прохладной колонне, ощущал, как с плеч его валится огромный груз — не придется объясняться с Сергеем Ивановичем, отчего брат его младший в руках какого-то шулера оказался. Дело было за малым: встретиться наконец с Ипполитом. И, признаться, у Кузьмина не было ни малейшего желания нянькаться с ним. С неудовольствием заметив, как раздражение поднимается вновь, рокотом расходясь в груди, он быстрым шагом двинулся к ожидавшему его извозчику.