Карточный долг, или перевоспитание Ипполита Муравьева-Апостола

Ипполит не шелохнулся, спиной к двери прижавшись, губы горячие на своих чувствовал. Казалось, вечность целую он так стоял, прежде чем рот приоткрыть да на пробу языком пройтись по губам Кузьмина. Рука на шею опустилась тяжелая, Анастасий отпрянул немедля, безумным взглядом Полю окинул, как не в себе был, выпрямился и, руку от шеи Полиной отняв, на постель указал. — Отдыхать вам нужно, — хрип вышел из горла, не голос даже. Рука Кузьмина потянулась к двери, а Поля не мог терпеть более — повис на нем, не дал выйти. — Не уходите только, не теперь. Анастасий отнял руку, не глядя в глаза Ипполиту, и все ж покинул его. Идти куда — неясно. В лес бы рвануть, да груз ответственности за роту спину горбатил, с такой ношей далеко не убежать. Спиной чуял взгляд Полин, знал, что мальчишка в постель не ляжет. Мысли все разом отбросив, ушел к роте — их стало на одного меньше. Место Морозова за столом заняла Анна, серая от боли, она едва ли хоть кусок в рот отправила за вечер. Поминали тихо и горько, Степан тревожно на командира взглянув, понял, в свои руки брать все надобно. Подливал Анастасию с Анной, дал напиться с горя. Разгонял по избам солдат тоже сам, Анну на руках донес до дома, где Ипполит ночевал — комнат доставало, разместил ее на постели, проверил Муравьева, как приказано было, плечами пожал на Полин вопрос о Кузьмине. — У меня переночует, верно, — попросил мальчишку отдыхать и вышел. Анастасий уснул за столом, тяжело голову опустил на руки, Степана не слышал, а тот и плюнул командира будить, пущай токмо отоспится. Ипполит пролежал ночь без сна, слышал стоны Анны и не мог забыться. На губах горел поцелуй, он все трогал кожу сухую, вел рукой ниже, на подбородок, где следы от пальцев Анастасия остались, проводил по шее, где крепко стискивала его рука сильная. Поутру, солнце еще не занялось, а Поля уж на ногах был, с постели спрыгнул, покачнулся, однако решительно вышел из дому, Кузьмина разыскать. А нашел как — будить не захотелось. Анастасий Дмитриевич неудобно за столом скрючился, лбом упершись в руки сложенные, мундир на нем расстегнутым сидел, на рубахе нижней пятно виднелось. Поля примостился на лавке рядом, голову на колени Кузьмину положил, и лишь тогда сон на него нашел — глубокий и мирный.

*

— Отоспались? — на голову Ипполиту рука опустилась, взлохматила волосы и слегка потянула. По всему видно было, за окном день занимался, крестьяне работать принялись, изба пустовала, и неясно, сколько Анастасий просидел с ним так, не шелохнувшись, чтобы не будить. Степана поблизости не наблюдалось, крестьян, в чьей избе сидели, тоже. Поля разрешил себе потянуться, не поднимая головы с колен Кузьмина. Снизу странный вид на него открывался — подбородок волевой, едва заросший, шея сильная, Поля тронул ее пальцами, как боль руку сковала от того, что Анастасий стиснул его ладонь в кулаке. — Завтракаем и отправляемся. — До Тульчина? — Сперва до Житомира, Анну отвезем, переночуем, а поутру я доставлю вас до Михаила Павловича. Ипполит злился. Кузьмин будто на могиле прошлым вечером поклялся более не смотреть ему в глаза, оттого так яростно заставить его хотелось на себя взглянуть. — Боитесь, я взглядом вас испепелю? — не удержался от колкости. Анастасий руку его лишь больнее сжал, глаза опустил, взглядом вперился, Поле не по себе стало, да гордость глаза прикрыть не позволила. — Боюсь, сами как бы не сгорели, Ипполит Иванович. Кузьмин давным-давно усвоил нехитрые правила жизни: им, солдатам с офицерами, отлученным от придворной жизни с ее тонкими, как березки, барышнями, любовными интригами и бездумными вечерами за шампанским, оставались чувства иные — боль, отчаяние и тревога. Пока одни кружились на паркете, они жили солдатскими буднями, изредка разрешая себе закричать от боли в лесной чаще, бездомные и неприкаянные мальчики. Ипполит заставлял его чувствовать. Кузьмин привык: чувства несут в себе такую жизнь и такую смерть, и неясно ему было, кто из них первым голову сложит. Легче ведь оттолкнуть, Поля пострадает да и забудет обо всем. Роскошью Муравьев обладал невиданной — его дожидались братья с Бестужевым. Кузьмина с солдатами никто не ждал. До Житомира добрались скоро, Анастасий дождался почтовой лошади, усадил на нее Анну с Ипполитом и взял под уздцы. Вечно оглядывался на их бледные лица, проверял, живы ли. Жаль, никто не проверял, жив ли он. Анна у себя приняла, на стол накрыла. В доме, крохотном совсем, место, впрочем, нашлось нескольким солдатам, и Полю Кузьмин попросил пригреть. Тот посмотрел на него таким отчаянным взглядом, что выскочить за порог немедля захотелось. — А вы куда, Анастасий Дмитриевич? — Анна не для себя интересовалась, так, беседу держала, как могла, иначе потонули бы они в напряженном горестном молчании. — Неподалеку, городовой на въезде у себя остановиться предложил. Поднимайтесь, братцы, оставшихся размещу, и чтобы по городу не бродили, выспаться всем надобно, вам особенно, Ипполит Иванович, больны еще. Увижу кого в городе — накажу. Попрощавшись с Анной, Кузьмин вышел за дверь вместе с частью солдат, разместиться труда не составило — Анастасию на помощь городовой и пришел. Все устроил, Кузьмин лишь проследил взглядом, куда солдаты его расходятся на ночлег, благодарно кивнул и направился вниз по улице. Там, в месте, где дороги сходились в одну, церковь стояла, его поджидала. В ней никого. Темно уж было на дворе, а лето на юге будто не солнце от людского глаза прятало, а мир целый — закрывай не закрывай глаз, а жизни кругом до утра не было. Рухнул на колени Кузьмин пред образами, глаза зажмурил, голову склонил и молиться принялся. Шептал слова, как в бреду, за крестик нательный держался, словно так, через металл нагретый, руку помощи ему кто свыше протянет. Как выдохся — опустился ниже, лбом в пол холодный уперся, пыль глотал да все подняться никак не мог. Не помнил, как ноги до дома высокого довели — городничий в казенных квартирах жил, Анастасию комнату отвел на втором этаже, куда лестница узкая вела. Кузьмин наощупь пробирался, а закрыл дверь в комнату за собой, как талию его обвили руки холодные. — Анастасий Дмитриевич, не прогоняйте только, — Ипполит шептал загнанно, жадно за мундир его руками хватаясь. — Ипполит? Бесполезно руки мальчишеские отнимать от себя — не выходило и не хотелось. Поля ткнулся носом в грудь Анастасию и шумно дышал. Пришлось, не разрывая объятий, на колени сползти, самому теперь на животе Полином лицо от мира целого укрыть. Анастасий горячо дышал ему в рубаху — Ипполит, кажется, от Ани сбежал, как был, налегке. — Скажите… скажи, что хочешь, Поля. — Хочу, Анастасий Дмитриевич, — голос его дрожал, будто вот-вот расплачется. — Только вас и хочу. Кузьмин отнял лицо от его живота, взглянул наверх — глаза немного привыкли к темени кромешной — и понял с ужасом, вот она, икона его теперешняя. Пред Ипполитом он на коленях и готов о пощаде молить. Мальчишка скинул вещи на пол, вытянул руку и повел Анастасия за собой, к постели. Кузьмин злился — Поля из него веревки вил, а он голову ему на колени покорно укладывал. Схватив за руку, на себя потянул. Сам на постель опустился, Полю на колени к себе усадил. Губами припал к шее подставленной, разодрать бы кожу белоснежную, убить желание свое. Смочил слюной пальцы, просунул руку между их телами, вниз, наощупь дотронулся и обмер весь. — Ты… — Я, — Поля задыхался, лицо спрятал у Анастасия на шее, — я у Анны масло взял… я сам… мне хотелось, чтобы… — Тшш, — Кузьмина повело. Ипполит трогал себя там. Толкнулся пальцами внутрь, по маслу они скользнули без труда и сорвали такой стон с губ мальчишки. Кузьмин проклял себя, когда понял — он выбрал себе неправильного бога. Пальцы разминали Полю изнутри, Анастасий глядел на него, затаив дыхание. Ему чудилось, будто даже в темноте он видит яркий румянец на бледном лице. — Разденьтесь, я хочу… Анастасий оставил свою сладкую муку, вытащил пальцы и едва не рухнул от нового стона. Горячего и громкого. Ипполит устроился на постели, пока он раздевался. Повернулся лицом в подушку и замер. Испугался. Кузьмин перевернул его на спину, навалился сверху, тяжело уперся лбом в Полин лоб. Устроил худые мальчишеские ноги у себя на талии. — Не смей закрывать глаза. Внизу наверняка спал городничий, весь дом не дышал, пока Кузьмин плавно входил в узкого, готового на словах одних Ипполита. В тишине такой звенящей громкие стоны должны были стены порушить. Ан-нет, выстояли. Полю трясло, коленками он стискивал талию Кузьмина, руками все хватался за что придется — плечи, шею царапал, разгорячился от медленных толчков, весь извился на постели, так уж хотелось ему большего, что запустил он пальцы в рот Анастасию. Дал вылизать каждый и себя обхватил. После лежали долго прямо так — Кузьмин грузно опустился на хрупкое тельце под собой. Не то от мира ночного укрывал, не то разрешал Поле на минуты добрые исчезнуть. Спрятаться под ним. Ипполит, до ласки жадный, принялся грудь его выцеловывать, шею, губы нашел, вылизывал неумело, с задором юношеским. Кузьмин чертей своих с цепи спустил, дал масло кипящее по грудине разлить, лишь бы только Поля в ночь эту бессонную его не покинул. Неужто не боль это внутри него разворачивается клубком, как змея кольца распускает?

*

— Вас наказать должно, — Анастасий вывернулся из Полиных объятий и сел в изножье кровати. Поймал пятку нежную и больно пальцами прошелся по стопе, разминая. — За что же? — Как, сказал ведь, увижу в городе — накажу. — Анастасий Дмитриевич, я не в городе. — Но и не в доме, где я оставил тебя. — Так и к чему вы меня оставили? Попробуете вернуть — я убегу и снова здесь окажусь. Анастасий понял — с Ипполитом сладу не будет. В этом вопросе будто и не хотелось. Пусть мальчишка сбегает из домов чужих, только бы в руки ему шел. Боязно стало, горько — отдавать ему Ипполита вскоре, не положено им жизни радоваться — ни по одному закону известному. Поля потянул руки к нему. Кузьмин покорно улегся сверху. Придушит мальчишку — авось, так и легче всем станет. А после и сам застрелится.

*

Уж как его рота закрыла глаза на отсутствие Ипполита ночью в доме у Анны — один бог ведал, Анастасий глаза на солдат своих поднять боялся. Полю же ничего не пронимало. Он весело резвился с Баламутом на площади главной, Кузьмина с лошадьми поджидая. Роте командир наказал к Василькову отправляться, Степана за старшего оставил. — Нагоню вас, как Ипполита Ивановича на руки Бестужеву сдам. Разошлись по дорогам. Баламут рядом с лошадьми бежал, напрыгивал на них, будто бы укусить собирался, да лишь отбегал в чисто поле подальше, едва раздавалось над ушами его черными грозное ржание. Как Поля ни крепился, не мог он спокойно ехать, все ему дорогу продлить хотелось, хоть на часочек, и чтобы Кузьмин не молчал, лицо свое хмурое нацепив. Отчаялся и припустил лошадь вперед, да так лихо вышло, что едва не сверзился. Кузьмин вслед ему кричал, догнал лошадь, остановиться помог. Поля не дышал почти. — Из ума выжил? Ты что творишь? А если бы слетел с нее? — по голосу слышно стало, Анастасий и сам едва из ума не выжил. Все думал, как бы с Полей попрощаться по-человечески, а по всему выходило, что не сумеет. — Вы все молчите. — Поля… — Вы молчите, а я не могу так! Вы же… — Поля с лошади спрыгнул, к дереву отошел. Кузьмин за ним. Руку на шею ему опустил и поцеловал крепко. — Вот. В руках у Ипполита пистолет его покоился. — К чему это? — Мне Сережа говорил, оружие — продолжение нас. Возьмите моё. Меня возьмите, Анастасий Дмитриевич. Кузьмин долго смотрел на пистолет протянутый. Что ж это, Поля ему жизнь свою вручает? Нащупал свой, в ответ протянул. Поля весь напрягся, но за ствол взялся цепко, не оторвешь. Пистолет этот жизнь Полину однажды из чужих лап уже вырывал. Быть может, судьба останется к ним благосклонной? — Тогда вы мой забирайте. После обмена Ипполит отчего-то умолк, вернулся к лошади и более не заговаривал с Кузьминым, ехавшим рядом и взгляды на него бросавшим то и дело. Шаг замедлили, Анастасий подъезжал ближе, за руку Полю брал, пальцы в своих перебирал. Отпускал после и уезжал вперед. В Тульчине солдаты указали, где Бестужева искать. Анастасий брел меж домов медленно, Ипполит и подавно отстал от него, словно бы вот-вот вскочил обратно на лошадь и ускакал далеко, верно, обратно в Петербург, чтобы не происходило с ним всего этого. Чтобы с Василием его жизнь не знакомила, чтобы не хоронить товарища так скоро, не слышать стонов невесты его, жены несостоявшейся, не думать, а как бы оно там сложилось, исполни Морозов, о чем мечталось. Чтобы не встречать Кузьмина, не знать о существовании его, не мучиться теперь от того, что расставаться приходится. Даже Мишино лицо веселое доброе в дверях избы не облегчило Полиных мук душевных. Кузьмин дальше порога не прошел, перекинулся с Бестужевым — растерявшимся от такой холодности — парой фраз и вскочил на лошадь. — Поля, — Миша опустил ему руку на плечо и сжал крепче положенного, — Кузьмин с тобою хорошо обращался? — Хорошо, Миш, только… — Поля не смог. — К Сереже очень хочется, — горько выдохнул. Бестужев, теснее прижав к себе Ипполита, в улыбке растянулся благостной. — Увидишь Сережу, хоть к завтрашнему утру. Хочешь? — А можно? — Отчего ж нельзя, — пока Миша объяснял, как до Сережи он добирается в Васильков, Поля опустил ему на плечо голову и мирно выдохнул. Ничего не кончено, Анастасий Дмитриевич, у Поли бок холодит оружие ваше, а значит, и жизнь ваша птицей бьется в руках не в чьих бы то ни было, а в его, Ипполита. Вы знаете горечь и скорбь. Поля покажет, как жить по-иному. Дождаться бы только утра.