на распутье
4 августа 2020 г., 10:38
Поутру Ипполита едва добудились. Уснув в теплом коконе, он до того размяк, что не хотелось ему вставать да о походе трудном думать. Анастасий Дмитриевич более с ним по ночам не общался, днем шел наравне с солдатами, часто со Степаном беседовал, и даром что рассказы его скучными считал — вон какую беседу жаркую заводил. Ипполит порывался подойти, а не смел, в последний момент самый трусил, не встречая взгляда теплого. Кузьмин будто прервал их временное перемирие, сложил белый флаг и вовсе ушел из поля зрения, дабы Полино воображение не тревожить, а Поля так не мог. После разговора ночного хотелось разузнать у Анастасия все: чем тот жил, чем дышал, Ипполиту вдруг смертельно понадобилось больше Кузьмина, а тот морозился, отходил подальше, разве что Баламуту к себе подойти дозволял, а как Поля рядом на бревно во время привала опускался, так уходил немедля, отмахиваясь делами ротными.
За несколько дней Ипполит приноровился к тяжелым условиям, но заскучал уж очень. По вечерам его Василий развлекал: пел ему песни, какие в деревне матушка его сестрам с братьями перед сном напевала, про семью беседовали, Ипполит неспешно делился историями братьев своих, немного, впрочем, дозволяя себе рассказать, лишь штрихами намечая семейные портреты Сергея с Матвеем — все ж солдаты знали их офицерами. Василий — простой до кончиков волос, из крестьянских — охотно об Анечке сказывал, будущее им рисовал красивое, мирное, теплое. Порой разрывал его кашель сильный, Ипполит видел, как хмурится тогда Кузьмин, весь телом напрягается и более за вечер улыбок себе не позволяет, беспокойно глядя на Василия.
— Все, все, не тревожьтесь, у меня здоровье крепкое, — Морозов лишь отмахивался, палочки с дороги подбирал, стучал ими друг об друга да и запевал на радость товарищам.
Ипполит глядел на него и не мог отделаться от мысли, что плох Василий, врача б ему, да где в чистом поле врача сыщешь. Баламут так и не отстал от роты. Перебегал теперь от Ипполита с Василием к Анастасию Дмитриевичу, получал неловкое поглаживание и уносился вперед остальных. Более солдат в ночи не будил, а Кузьмин все журил пса, дескать нет у того охотничьего нюха, зайцев вон пугается, в иную ночь спит как убитый, хоть из пушек пали.
— Не убивать ведь он рожден, — как-то не удержался Поля, услышав, как Анастасий, присевший к псу — пузо ему почесать — вновь тихо бранит его, — быть может, его дело нехитрое — жизнь хорошую пожить.
— За всех нас, кому не отпущено счастия такого, — Анастасий так тяжело на Ипполита взглянул, что впору было выть. — Мы с вами тоже не убивать рождены, а вон оно как выходит, — похлопал себя по шпаге, у ноги висящей, — надобно. Никто нас не спрашивал.
Ипполит не нашелся с ответом. Замолчал, обмер и дал Кузьмину уйти к солдатам. С того дня едва ли они хоть словом перекинулись. Поля ощущал тоску злую, грустил отчего-то, и даже скорая встреча с братьями не радовала его так, а знание, что расстаться им придется — с Кузьминым, Морозовым, со Степаном и ротой — только горло сильнее сдавливало.
В один из дней, когда солнце клонилось к закату, дошли, наконец, до реки. Полноводной, разливной, в лучах закатных смотрелась она яблоком красным с боком блестящим. Ипполит понимал, холодно в ней, но издалека парным молоком виделась. Спустились всей ротой, сперва у берега разместились, решено было ночевать прямо здесь, у кромки воды — спокойней, когда плещется поблизости, как-то тихо на душе делается, дышится легче. Ипполит глядел, как рота спешно раздевается — помыться всем давно уж не терпелось, смыть с себя поход пыльный, душный, грязный. Первым в воду влетел Баламут — распробовав лапой речку холодную, бросился едва ли не с головой, да так, что у Поли сердце упало, ринулся он было следом, а только рука сильная за воротник его ухватила.
— Ничего с ним не сделается, раздевайтесь спокойно, — Анастасий Дмитриевич стоял без мундира, стянув рубаху нижнюю. Выпустив Полин ворот, пригладил ткань, вытянутую от пальцев его, и продолжил.
Ипполит смотрел на него, не мог отвести взгляд, потому как Кузьмин, стягивая с себя последнее, буравил его тяжелым взглядом. Черт его разберет, что теперь творилось: солдаты будто не замечали, о своем переговариваясь и шутя, всем не терпелось в воду с головой уйти, смыть дорожную пыль. Поговаривают, вода все смывает, уносит мысли грустные, ненужные. Река Ипполиту требовалась срочно. Пусть унесет мысли его прочь, вниз по течению, не мог он более выносить этого. Будто бой приняв страшный, разделся он под горячим, смущающим взглядом Кузьмина. Скинул исподнее и ступил в реку. Среди других затеряться непросто было — солдаты растянулись по берегу, кто отплывал дальше, тело разминая, кто с Баламутом носился у самого берега, являя собою зрелище уморительное. Ипполит рассмеялся бы, не смущай его до крупной дрожи Анастасий Дмитриевич, так ни разу глаз не отведший. Ипполит с правилами его согласился: в ответ принялся скользить взглядом по мокрому телу. Огладил в мыслях размах плеч, грудь сильную, волосы на ней темные, спустился ниже, живот напряженный, белый увидел, между ног волосы короткие чуть курчавились, весь Анастасий Дмитриевич стоял изваянием каменным, статуей, какие на площадях воздвигают, его бы по городам русским провезти — показать, как диковинку какую, мог он одним видом своим хмурым, гордым, тяжелым, жизни поломать.
Недолго думая, Поля ушел под воду с головой и дал течению снести себя в сторону. Щеки полыхали, а сам он в мыслях своих вскидывал оружие. Не хотелось мира более — Кузьмин распалял в нем жажду вести ожесточенный бой за себя. И за него.
*
Ночью Анастасий долго без сна лежал. В голове его то и дело вспыхивали темные кудри Ипполита, его ладное мальчишеское тело, белоснежная кожа, словно не видавшая солнца вовсе, оттого забавным было чуть загорелое лицо его и шея, Кузьмину хотелось подплыть к нему ближе, вытянуть мыло из рук, руками пенистыми пройтись по загривку и потереть темную полоску кожи, убедиться чтобы, не смоется — Ипполита обласкало солнце. Тяжело дыша, Кузьмин зажмурился, ладонями на глаза надавил — что ж он делает, о чем думать себе позволяет, не положено — ни уставом, ни законами людскими и божескими. Впрочем, к божественному проведению Анастасий давно доверия не питал, а теперь, тягу чувствуя к юному Муравьеву, и вовсе видел во всем этом небесное предательство. Крест прожигал грудь, и Кузьмин уж было потянулся поправить его, оттянуть давящую шею цепочку, как услышал легкий стон. Тихий, мальчишеский, протяжный стон. Задохнувшись, Анастасий заставил себя закрыть глаза, сцепить зубы и не слушать.*
Утром Ипполиту стало нехорошо. Он едва поднялся, уложил вещи, за завтраком почти всю тарелку подставил Баламуту, не желая еду даже видеть. К обеду его покачивало, лоб взмок, по шее катился пот, неприятно затекая за воротник. Казалось, солнце, как бывало прежде, напекло, но на этот раз иначе: Поле прилечь захотелось, глаза прикрыть, чтобы не слепило так, облокотился он о Морозова. Сильные руки на талию ему легли, как сквозь туман услышал он встревоженный голос Василия, звал тот Кузьмина. Рота встала, Баламут кружил у солдатских сапог, лаял так, что вот-вот охрип бы, не прикрикни Анастасий на пса нерадивого. Поля из рук Морозова перекочевал к Кузьмину — тот подхватил его как ребенка или барышню какую, будто плохо Поле стало от корсета излишне затянутого али духоты красивых залов Петербурга. Слабые пальцы вцепились в мундир, Ипполит забормотал, что сможет и сам, а Кузьмин все твердил, что это ничего, ничего, вот-вот деревня будет, там выходят его. Анастасий так крепко прижимал уснувшего на руках его Ипполита, что переломил бы мальчишку пополам, не Морозов ежели, шедший рядом, он успокаивающе баюкал не то Полю, не то командира своего. — С ним же ничего, Василий? — Ничего, Анастасий Дмитриевич, в бреду полежит с денек да и оклемается, вы наши походы первые вспомните, сами уходу требовали, зимой-то, помните? Кузьмин неровно рассмеялся. И то верно, сам лежал вот так, в бреду, под присмотром солдат своих. И как только не убили его тогда? Такой шанс упустили, глупцы. Деревня показалась лишь к вечеру — на дорогу вышли с колеями ровными, для телег. Анастасий, из сил выбившийся, не согласился отдать Ипполита другим на руки. Все прижимал к себе, будто отдаст — и все, разрушит нечто хрупкое, повредит мальчишку так, что не оправится ни Ипполит, ни сам Кузьмин. Держал для своего душевного покоя более. В деревне место нашлось, Полю в избе большой разместили, семья крестьянская похлопотала, за врачом отправили — этого ждали к ночи. Кузьмин, тем временем, распорядился о ночлеге, солдат своих расселил. Не сам обходил деревню — Степана отправил. Тот парень дотошный, все указания выполнил, видел ведь, что Анастасий с места не двинется, пока врача лично за руки к Поле не подведет. Над Ипполитом квохтала крестьянка, давшая им кров на ночь грядущую, Марья. Женщина в возрасте, ей и самой тяжко уж было по дому бегать-хлопотать, да все же в радость, гостей вот устроила, мальчику компресс холодный на лоб положила. К ночи Поля заметался в бреду, а врач все не ехал. Кузьмин у постели его оставался вместе с Морозовым. В ногах Ипполита устроился Баламут — не спал, поскуливал и затихал под строгим окриком Анастасия. Василий из рук ладонь Полину не выпускал, а сам бледнел все более. Вдруг раз, и повалился вбок, всем телом рухнув на пол. Крик Кузьмина разошелся по домам ближайшим, ему вторил дикий лай Баламута. Унесли Василия прочь, небольшая изба стояла напротив, хозяин — вдовец — свою спальню предложил. Туда и разместили. Кузьмин так и замер на дороге между домами. В который идти? В одной избе Ипполит в горячке мечется, в другой Василий словно покойник лежит на одеялах, с губами обескровленными, хоть в гроб клади. Сплюнув через плечо для верности, Анастасий остался на дороге — врача дожидаться. — Солдат ваш тревожит меня поболее мальчика, — признался тот, осмотрев пациентов. Анастасий не смог войти ни в одну избу, оставшись на пороге той, где Ипполит лежал. Опустился на ступени деревянные, расстегнул мундир, ослабил ворот. Врач рядом присел. — Скажите, — Кузьмин медлил, руки сцепил накрепко до побелевших пальцев, — доживет? — Я сделаю все ради этого, однако ж, Анастасий Дмитриевич, вы весточку родным пошлите. Оставшись на крыльце наедине с тревогами, Кузьмину показалось, душит его мундир собственный. Разделся, бросил на крыльцо ненужное, под рубахою крест сжал до боли, ладонь бы себе пропороть, чтоб с кровью выпустить яд весь, изнутри его сжирающий. Стоя на перепутье, не знал он, в какую избу входить. За Ипполитом присматривала Марья, за Морозовым врач ходил. Мир выплюнул Анастасия на задворки, захлопнув все двери. К утру Морозову совсем дурно сделалось. Подперев спиною забор у избы его, Анастасий сидел, не дыша, замер и рассвет встречал, а солнце словно бы нехотя поднималось, никак разродиться не могло. — Зовет вас, слышите? — врач кликнул Анастасия. В избе воздух спертый стоял, Кузьмину захотелось окна распахнуть. Пахло старьем, немытым телом. Старостью и смертью. Анастасий окинул взглядом крестьянина — старика уж, тот и не шевелился особливо, у печи прикорнул, словно умер уж. Морозов же до того бледен стал, что терялся среди подушек. Лицо его посерело. — Осторожно, у него кровохаркание. Кузьмин отмахнулся лишь. Подошел ближе. Морозов позвал его чуть слышно, ладонью подле себя постучал. Анастасий не знал, что делать ему, сперва присел совсем уж далеко, у ног почти, но скоро к изголовью подполз, пересел поудобнее, сам на изголовье спиной оперся, Василия на груди своей устроил и крепко в объятьях стиснул. — Стасий Дмитрич, — кашель сильный драл Василию горло, Кузьмин приказал не говорить более, Морозов рукой на это замахал, — не откажите… спойте, а? Помнится мне, петь умели… — Бредишь, Василий, ей-богу, замолчи. — Чего вам стоит, Стасий Дмитрич, — так Морозов звал его нечасто, Анастасий испугался. Обхватил его поперек груди, лбом к плечу его приложился и затянул.Ой, да не вечер, да не вечер. Мне малым мало спалось. Мне малым мало спалось, Ой да во сне привиделось… Мне малым мало спалось, Ой да во сне привиделось… Мне во сне привиделось, Будто конь мой вороной Разыгрался, расплясался, Разрезвился подо мной. Ой, налетели ветры злые, Да с восточной стороны. И сорвали чёрну шапку С моей буйной головы. А есаул, ой догадлив был, Он сумел сон мой разгадать. Пропадёт, он говорит, Твоя буйна голова. Пропадёт, он говорит, Твоя буйна голова.
Как петь кончил, услыхал последний хрип Василия, обмяк тот в дрожащих руках командира своего да и дух испустил. Опустив его на подушки осторожно, Анастасий для каких-то нужд своих неясных одеяла поправил, подушки, волосы Васе примял ладонью влажной и холодной. Из избы вышел да и бросился к Ипполиту, рухнул к нему на постель, сгреб мальчишеское худое тело и закачал в объятьях. Хоть ты не уходи, Ипполит Иванович. Трогал Полю за лицо его бледное, пот со лба стирал, плечи острые стискивал. Кузьмин укрывал его собою, словно ежели смерть в избу войдет и постель увидит, то его заберет, а Полю не заметит. Обессилев, Анастасий уснул, подмяв под себя Ипполита. За окном солнце выпустило первые лучи свои.*
Оказалось, о смерти командирам горевать не положено — Кузьмин едва очнуться успел, как со всех сторон налетели на него административные нужды. В соседней от Ипполита комнате он написал извещение невесте Василия, Анне, чтобы та из Житомира выезжала жениха своего хоронить. — Как я напишу такое? — бормотал он. — Какими словами? Сухость и канцелярский язык высосали всю горечь из письма, и Анастасий никогда не желал бы получить такой вот конверт, где некий черствый человек бросает тебе в лицо известие о кончине любимого. Ни капли сочувствия, одни только факты — мертв, извольте явиться. Второе извещение ушло администрации кладбищенской, вопрос денежный встал, из ротных выделять пришлось на крест и гроб, погребальной повозки в деревне бедной не нашлось. Пока ждали Анну, местная церковь занялась прочей подготовкой, отпевание назначили на утро после приезда невесты, все делалось безвозмездно, Анастасий пообещал пожертвовать на церковные нужды. Из Житомира путь близок был, и Анна вскоре прибыла, не взглянула на Кузьмина и бросилась в избу к телу Василия. Вой ее саблей острой вошел в грудь Анастасия. Поспешил он уйти к Ипполиту, где коротал последние часы, спал на полу подле постели, менял компрессы и не разрешал радоваться зародившемуся на щеках румянцу раньше нужного. Среди ночи, на вторые сутки, Полина ладонь опустилась на голову Кузьмину, спавшему на полу сидя. Очнулся. К утру лучше стало, и пришлось Анастасию рассказать ему все о Морозове. Он горя Анны не пугался так, как испугался Полиного. Из мальчишки радость всю выкачали, осушили его до дна, оставив бездушное тело с пустым взглядом. Поля не плакал — потянулся руками к Кузьмину, обвил плечи, вскарабкался на колени и больно пальцами впился в рубаху его. — Ипполит… ты дыши только, — тот замер и с места не двигался, грудь не поднималась, — Ипполит… Поля? Услышав имя домашнее, теплое, родное, Ипполит всхлипнул и грустно заскулил. — Ты не пойдешь в церковь, слаб еще. — Я пойду, — как с приготовлениями покончили, Анна пришла звать на отпевание. Ипполита ноги едва держали, а он рвался в церковь так, что Анастасию почудилось, мальчишка и доползти сможет, ничто его не возьмет. — Это приказ, не забывайтесь, Муравьев, — от голоса громкого Баламут забился под кровать Полину, а сам Ипполит ноздри раздул, фыркнул как конь ретивый и разом весь смягчился, глаза грустные вытаращил, ладони у груди сложил. — Ну прошу вас, Анастасий Дмитриевич, не откажите мне, дозвольте с Василием проститься, я обещаю, что не помешаю никому. Паршивец притворялся несчастным оскорбленным юнцом, вил из Кузьмина веревки, подминал под волю свою. — Упадете там от духоты и слабости — мне вас нести. — Я присяду. — А до кладбища пойдем, а там, у могилы? — Да хоть к Василию в гроб лягу! — закричал Ипполит, встрепенувшись. С постели подскочил и к Анастасию подлетел. — Не пустите — убегу, так и знайте. Рука Кузьмина больно сжала подбородок его гладкий. Оба замерли. Ипполит скривился, когда пальцы сдавили ему челюсть и притянули ближе. — И найдут вас в лесу ближайшем, долго ли проживете без меня? Анастасий зубы стиснул, после слов сказанных, себе не доверяя, отпустил Ипполита, попросил собираться и вышел за дверь. Погубит его Муравьев однажды, точно погубит. В церкви под голоса певчих расположил он Ипполита поодаль ото всех, усадил и настрого запретил двигаться. На пробу прошелся пальцами по тому месту, где недавно сжималась ладонь его на лице Муравьева. Останутся следы, уже остались. Отпечатки Анастасия на красивом бледном мальчишеском лице. Выносить стоны Анны Кузьмин мог лишь от того, что прикрывал глаза и уносился мыслями далеко в начало службы своей. Стоило слушаться денщика и быть строгим, отвратительным, жестоким командиром. Не привязываться, не любить, не дорожить. Тогда бы и плюнул он теперь на Морозова, отдал бы распоряжения, тогда бы не показались ему письма Ане сухими и никчемными, тогда бы не подхватывал он гроб в первых рядах, не нес его до кладбища, моля бога, чтобы Ипполит догадался останавливаться и передыхать. Тогда не пришлось бы чувствовать. — Вы никогда прежде не хоронили? — Ипполит одним слитным, мягким движением прижался с левого боку, когда у могилы вырытой встали. Схватился рукой за мундир Анастасия и тем удерживал себя от падения. — Не так. На войне умирали, да там ведь не близко все, даже приметить солдата не успеваешь, а нет уж его. Обрядов не совершали, могилы общие делали. А тут… Казалось ему, имя Морозова глотку раздерет, ежели осмелится он произнести его, рассказать Ипполиту, как любил он Василия, как тот песни славные пел вечерами, когда совсем туго им было, припасов не хватало, морозы ноги, руки и носы кололи, а вот заведет свою, тихую, удалую — и легче отчего-то на душе становится. Ипполит, впрочем, и сам все понял. Шумно вздохнул и попросил помочь дойти до избы, когда последний солдат забросил горсть земли, навеки укрыв Василия тяжелым черным одеялом. Анну у креста оставили, не дали Ипполиту помочь ей подняться, пускай погорюет в одиночестве — Анастасию и самому хотелось остаться наедине со своим горем, да Поля шел рядом, вести его пришлось под руки, к себе прижимая. — Зря вы постель оставили, целый день на ногах — завтра хуже сделается. Ипполит молчал. В избе двери притворил, спиной оперся, мундир свой сбросил и на Кузьмина уставился. Неясное желание разбило Анастасия. Настигла его смерть Морозова мыслью о том, как скоро им всем — каждому в роте — лечь в землю станется. Тисками грудь сковало. Так жить отчаянно захотелось, что Анастасий разрешил себе один шаг к Ипполиту. Широкий, резкий, пугающий шаг. Прижал мальчишку к двери и накрыл губы его больным поцелуем.
