Сука

Сейчас, чувствуя в своей руке тяжесть холодной стали, Лилли могла думать только об одном — с чего всё началось. Может быть, это случилось, когда она впервые увидела Джинни на пороге своего дома. Или в тот вечер, когда Адам вышел из спальни, так ничего и не сказав. Или же всё началось многие-многие годы назад, когда некая учительница математики в некой начальной католической школе на юге Мэриленда сказала своей ученице, что ей ни к чему забивать свою прекрасную, белобрысую головушку ненужными цифрами. Но, оглядываясь на всё произошедшее сейчас, Лилли может быть уверена в том, что вся её жизнь, какой она её себе представляла, начала рушиться по полудню жаркого дня в середине августа шестьдесят шестого. Тем душным, липким вечером кряхтящий, словно старик, байк Джинни Хилл впервые пересёк границу городка N, даже не подозревая, что покинуть его ему уже не судилось. Но ни усталость, ни липнувшая к лопаткам рубашка, ни полный, безапелляционный атеизм не заставили его владелицу отправиться прямиком к снятой заранее квартире. Вместо этого, свернув у въезда в городок на грунтовую дорогу с особенно глубокими бороздами от колёс, девушка отправилась в церковь. Старомодное, бедноватое, но всё же ухоженное (точно как и весь институт Католической Церкви на юге Мэриленда), это большое деревянное здание стояло чуть на возвышении и, словно знаменитое всевидящее око Творца или, скорее, какой-нибудь огромный тролль из сказки, нависало над всем городком — казалось, в его пределах не существовало ни единого квадратного метра, где можно было спрятаться от креста, что шпилем возвышался над макушкой главной и единственной башенки церкви. Либо это действительно было так, либо у Джинни начала развиваться паранойя. Но, несмотря на гнилые доски и пассивно-агрессивную надпись над входом: «Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное. (Мф. 3:2)», — даже Хилл, молодая и циничная, вырощенная в лучших традициях незамужних хиппи среднего возраста — привет, тётя Джасмин! — даже Хилл ощущала древнее, как сам мир, бесспорное величие этого места. Лилли, любезно согласившаяся подмести церковный двор, на его фоне выглядела особенно крошечной и глупой. Наверняка именно так подумали бы все, кому пришлось бы застать её на месте, в котором её застала Джинни, и, конечно, это была не их вина. В конце концов, каждый из вас подумал бы так же, увидев её хорошенькое личико с большущими, словно кошачьими, водянисто-голубыми глазами точно в тон шелковым лентам в от природы светлых волосах. Даже её платьице, пышное, выглаженное и с накрахмаленным воротничком, придавало ей ещё более кукольного вида, и ни умный взгляд этих голубых глаз, ни понемногу оседающая у их уголков паутина морщин не могли избавить Лилли от этого впечатления. Из всех людей, сейчас находящихся в городке N, Джинни была единственной, кто не торопился с выводами при встрече с Лилли. Заложница «ангельских» кудряшек (как любила выражаться бабуля) и низкого роста, а так же байкерша с шестнадцати лет и ярая поклонница The Kinks, она как никто другой знала, какой обманчивой бывает внешность. Думая об этом вечере — и обо всех последующих вечерах — намного позже, Джинни из разу в раз останавливалась на мысли, что всё это было лишь частью того странного, бесконечно продолжающегося и повторяющегося плана, который Бог изо дня в день плетёт прямо у нас под носом — или над головами. И если история нас хоть чему-то учит, так тому, что хоть у Него и отличное (пусть и абсолютно больное) чувство юмора, фантазия у Бога ни к чёрту — пардоньте за каламбур. Ведь каков был шанс, что именно тем вечером сестра Мэри попросит Лилли подменить её в уборке храма и что она согласится, потому что именно той ночью Адам уедет проведать брата, и готовить ему ужин не придётся? Каков был шанс, что Джинни приедет в город именно в тот день, в то время, а не часом раньше или позже? Каков был шанс, что Лилли выйдет во двор именно в ту минуту, когда Джинни опустит ножку байка на гравий у входа в церковь? И всё же они едва окидывают друг друга взглядом, прежде чем Джинни быстро пересекает расстояние к распахнутой настежь тяжелой двустворной двери и заходит внутрь, ощущая, как изнутри повеяло холодным, тошнотворно ароматным воздухом. Она не помнила, когда именно и почему у неё появилась эта острая непереносимость всего, что касается церкви и религии, но зато она отлично знала, что её мать была глубоко верующим человеком — по крайне мере до того дня, ровно двадцать четыре года назад, когда её с отцом придавило тем грузовиком с пьяным мешком хуёв за рулём. Джинни радовало единственное — говнюк умер в той аварии вместе с ними. Пока бабуля была жива, она каждый год ставила свечку в церкви на годовщину их смерти, а когда Джинни осталась одна с тётей, то стала носить их самостоятельно. Ей не сложно, а маму бы порадовало. Когда она заходит внутрь, в церкви царит приятный полумрак и абсолютное одиночество. Каждый шаг даётся с трудом. Их звук зависает где-то высоко над головой, под самым потолком, между старинных канделябров, отбивается от холодных стен и эхом ударяет в уши. Джинни подходит к пустующему прилавку, выбирает наименее кривую свечу и оставляет на её месте однодолларовую монету, а затем, игнорируя специально оставленные спички, поджигает её своей зажигалкой (дорогая и тяжёлая, она была подарком тёти Джасмин на восемнадцатилетие, и даже спустя почти десять лет едва не ежедневного использования всё ещё исправно служила; Джинни планировала когда-нибудь передать её своему сыну или дочери, если она когда-нибудь будет настолько глупой или несчастной, чтобы решить завести детей). Свеча находит своё место среди себе подобных, и Джинни невольно засматривается на её маленький, дрожащий огонёк. В который раз она пытается выловить в мутном озерце памяти хотя бы одно, крошечное воспоминание о той, кто когда-то называла Джинни своей дочерью. Но память предательски молчит, подкидывая лишь одно — заплаканное лицо бабули и шёпот тёти: «Бедная девочка… Что нам теперь с ней делать?» Так что Джинни просто рисует в голове наизусть выученное лицо с фотографий в альбоме — лицо незнакомки, так похожее на её собственное отражение в зеркале. Выстраивает его, черта за чертой, и с каждой секундой чувствует, как в груди растёт и ширится, словно воздушный шарик, болезненное ощущение онемения и пустоты. Двадцать четыре года. Почти четверть века за плечами. Более чем достаточно, чтобы наконец перестать оплакивать того, кого ты даже не знаешь. Джинни разворачивается и уходит, прежде кинув последний любящий взгляд на обугленный, объятый огнём фитилёк. И каков был шанс, что Лилли решит её окликнуть прямо перед тем, как она успеет оседлать байк и умчаться в свой новый дом — вдоволь отсыпаться на более или менее неудобной кровати? — Мои соболезнования, — говорит она. Джинни поначалу застывает, не сразу сообразив, что обращаются именно к ней, но, убедившись, что говорить-то больше и некому, вежливо улыбается: — О, не стоит. Это было так давно, что я уж и вспомнить ничего не смогу. — Даже не представля, как это может хоть немного облегчить твою боль, — честно признаётся женщина, робко взглянув Джинни в глаза. Сама того не замечая, Джинни под её взглядом невольно растягивает уголки губ чуть шире. Лилли улыбается ей в ответ. — Мы с вами, кажется, незнакомы, — внезапно замечает она, и Хилл протягивает руку вперёд быстрее, чем Лилли успевает произнести ещё хоть слово. — Меня зовут Вирджиния Хилл. Джинни, — уточняет девушка. Несколько долгих мгновений Лилли ошарашенно пялится на её протянутую к ней ладонь и лишь затем осторожно её пожимает, принимая такое необычное приветствие. Чуть подумав, она сходится на мнении, что, пожалуй, никто во всей её жизни не пожимал ей руку, как равной, — так в её жизни привествовали друг друга только мужчины. В её же сторону были лишь снисходительные кивки или полные обожания поцелуи её ладони. — А меня — Лилли Браун, — отвечает она и, вдруг игриво сверкнув глазами, и сама уточняет: — Лилли. Задорный смешок, который слетает с губ Джинни, получается неожиданно приятным и даже будоражащим — ей тут же снова хочется как-нибудь пошутить. — Буду рада видеть тебя на воскресной службе, — говорит Браун, незаметно даже для самой себя переходя на «ты». — Простите, но я не думаю, что это возможно. Я не верю в Бога, — вежливо увиливает Джинни, и со странной, виноватой тоской наблюдает, как улыбка на губах Лилли слегка вянет, пусть и не угасает насовсем. — О, — слегка растерянно произносит она. — Прошу прощения. Тут уже Джинни приходит время удивляться — ни один верующий никогда прежде не извинялся перед ней за подобные вещи, обычно извиняться приходилось ей самой.  — Но ты права, я здесь новенькая, — добавляет Хилл, и Лилли слегка облегчённо вздыхает, уйдя от щекотливой темы. — Ты приехала с мужем? — интересуется. — Или, может, с семьёй или друзьями? — Нет. Я предпочитаю путешествовать налегке, — криво усмехнувшись, отвечает Хилл, и происходит ещё кое-что удивительное (и если бы это Джинни пришлось выбирать, с чего же всё началось, — она бы однозначно выбрала именно это) — Лилли вдруг пырскает в попытке сдержать смех и почти тут же сдаётся: обнажив прелестные ямочки на щеках, расплывается в широкой улыбке и тихонько смеётся, прикусив кончик языка. Из-за её уха выскальзывает выбившаяся из причёски белесая прядь, и Лилли, всё ещё посмеиваясь, убирает её обратно рассеянным жестом, блеснув обручальным кольцом. Но Джинни этот блеск не смущает — она едва замечает его, застывшая в невозможности оторвать глаз: от этих ямочек, от крошечных морщинок в уголках голубых глаз, от торчащей из-за её ушка пряди. И вдруг палящее солнце становится сладким и ласковым, а цветы на клумбе неподалёку начинают играть совершенно новыми красками. Внезапный порыв ветерка доносит до Джинни их свежий, сладковатый аромат, и он мгновенно вытесняет собою осевшую на языке горечь церковных благовоний. — Тогда буду более, чем счастлива помочь освоиться, если в том возникнет нужда, — произносит Лилли с ласковой улыбкой на губах. — Просто приходи сюда и проси позвать Лилли Браун или… Погоди минутку, — вдруг спохватывается она и забегает обратно в церковь. А Джинни послушно остаётся стоять на месте, закрывает глаза, прислушивается к тому, как в ушах взволнованно стучится сердце и как поют птицы, сидя в нависающих над головой, словно исполинские ладони с готовыми в любой момент сомкнуться вокруг Джинни пальцами, ветвях — и почему-то не может стереть с губ эту глупую, счастливую улыбку — даже когда Лилли, слегка запыхавшаяся, возвращается, держа в руках чёрную ручку. — Прости, можно твою руку? — спрашивает она, и пусть Джинни тут же протягивает ей ладонь, всё же чуть виновато объясняется, прежде чем взять её в свои и мягко повернуть внутренней стороной вверх: — Не могу найти, на чем записать. Красивые, прямые и кругловатые, цифры выстраиваются ровной строчкой на бледном запястье. После некоторый раздумий, чуть ниже появляется и незнакомый Хилл адрес. — Звони, или приходи, если понадоблюсь срочно, — говорит Лилли, отпуская чужую руку — пальцы тут же охватывает лёгкий ветерок, там, где были пальцы Лилли. — И прошу, не отказывайся и не стесняйся, меня это ни капли не отяготит. — Спасибо большое, — искренне благодарит Джинни и медлит, пожалуй, слишком долго, прежде чем нехотя протянуть: — Ладно, ты, должно быть, сильно занята, не стану больше тебя задерживать. Да и мне уже пора — нужно успеть встретиться с хозяином квартиры, — добавляет она и тут же с невольной тревогой косится на вырезанную над входом в церковь цитату из Библии: разве можно так откровенно лгать, стоя прямо в дверях Храма Божьего? — Ладно, — пытаясь скрыть разочарование (и вполне в этом приуспевая), эхом отзывается Лилли. — Тогда до встречи. — До встречи, — улыбается Джинни, уже натягивая шлем на голову. Она перекидывает ногу через сидение, неловко пятится назад, носками ботинок отталкиваясь от скользкой щебенки, чтобы развернуть байк в нужную сторону, а затем поворачивает ключ зажигания — двигатель мотоцикла извергает могучий рёв, что вскоре затихает до мерного мурчания — зажимает сцепление и, взглянув на Лилли в один последний раз, отпускает педаль газа, срываясь с места навстречу новой жизни и хлещущему по лицу ветру. Но не успевает она проехать и полкилометра, когда взгляд цепляется за её же запястье, и под лёгкими, словно струна, натягивается то странное, пустое ощущение. Двадцать четыре года — снова всплывает в голове. Что бы мама подумала об этой Лилли Браун? Нет сомнений — мама была бы в восторге. А что бы она подумала, узнай она, какой неоправданно счастливой Джинни делает такая мелочь, как её смех? Пальцы выверенным движением сами по себе цепляют рычаг переднего тормоза, пока мотоцикл окончательно не останавливается, съехав к обочине. И как раз вовремя — потому что уже в следующий миг из глаз льются слёзы: горячими дорожками стекают по щекам, капают с подбородка и затекают в рот, оставляя на языке свой солоноватый вкус. Сама же шокированная таким внезапным всплеском эмоций, Вирджиния торопливо оглядывается по сторонам, но обнаруживает себя в полном одиночестве (если не считать изредка проезжающих машин за свидетелей) и тогда даёт волю эмоциям: кидает взгляд на надпись на руке, вспоминает лицо мамы с фотографий и дрожащий огонёк накренившейся влево церковной свечи и горько плачет, по-детски надув губы, растирая по щекам нескончаемые слёзы.