Сука

— Дождаться не могу, когда всё это наконец кончится, — заключает Адам. Мимо Лилли на приемлемой скорости в 27 миль в час проносились, игриво подмигивая, светящиеся вывески магазинов и аптек. Искаженные потоками дождевой воды на стекле, они напоминали ей разноцветные вспышки фейерверков на четвертое июля. Во всю работали дворники. Капать начало ещё до того, как Лилли, приемлемо сдержанно держа Адама под руку, вышла из зала кинотеатра. Он посадил её в машину первой — свою машину, а не одолженную у отца, о чём, как об отдельной заслуге, не уставали напоминать ей все вокруг — а затем, по дороге привычно подмигнув случайной прохожей девушке, обошёл автомобиль и сел за руль. Тогда Лилли не спросила, куда они поедут, и уже начинала об этом жалеть — ноги болели от новых туфель на каблуке, голова раскалывалась и кошмарно хотелось спать, а теперь, когда мимо окон «форда» пробегали пустынные, едва знакомые улицы, момент для расспросов уже был утерян. Мама купила ей эти туфли в подарок к случаю помолвки, но Лилли сомневалась, что после сегодняшнего вечера она когда-либо ещё наденет их снова. Целомудренно невысокий каблук, смешная пряжка, тошнотворный бурый цвет. «Видимо, такие туфли должна носить замужняя женщина», — распаковывая коробку, подумала тогда Лилли. — И всё бы ничего, если бы не постоянные мамины нотации! — внезапно продолжает, казалось бы, законченный монолог Адам. — Она всё продолжает повторять, какой это будет ужас, если я не получу этот чёртов диплом. А вот я считаю, что волноваться здесь незачем… — тарахтит он и, грубо, неуклюже затормозив, сворачивает на грунтовую дорожку, ведущую куда-то за лесную полосу. Последняя слабая надежда на то, что Адам завезет её домой, медленно затухает вместе с огнями уличных фонарей у них за спинами. Прежде Лилли никогда не задумывалась о трудностях или удовольствиях студентской жизни, потому что всегда знала — эта жизнь не для неё, а потому и забивать этим голову ни к чему. Лишь после того, как Адам свозил её в свой кампус — то ли чтобы похвастаться, то ли (и чем дальше, тем более вероятной ей кажется эта версия) чтобы она его пожалела — лишь после этого будущая миссис Браун задумалась о всём том, чего ей никогда не пережить. Она смотрела в полные нестерпимой муки глаза мужчины, что всего несколько недель спустя попросит её руки, и впервые не могла сдержать злости. Ему выпало счастье ходить по этим дорожкам, слушать лекции профессоров, счастье беспокоиться о дипломной работе и готовиться к экзаменам, счастье возможности показать, чего он стоит, которой никогда не выпадало Лилли, а он предпочитает сидеть дома и стонать ей в телефонную трубку о том, как ему тяжело и скучно. — И всё же повезло тебе родиться женщиной, — в который раз вздыхает он и наконец снова замолкает. — Где мы? — тут же спрашивает Лилли, ухватившись за возможность прервать нытьё жениха. — Я решил, что было бы неплохо побыть вдвоём, — вмиг забыв о всех тех неподъёмных трудностях мужской судьбы, загадочно улыбается Адам. — Разве мы не были вдвоём весь вечер? — Я имею ввиду, наедине. Там, где нам никто не будет мешать. «Форд» останавливается, скрипнув тормозами, мерное урчание двигателя стихает вместе с поворотом ключа зажигания и заглушенным ним шум дождя ударяет в уши с новой силой. Лилли чувствует на себе взгляд Адама и всё же смотрит вперёд. Наблюдает за тем, как, задорно отскакивая от лобового стекла, бегут-катятся капли, обтекая безразлично замершие дворники, и думает о том, не совершает ли ошибку. — Ты сегодня такая красивая. Шёпотом, будто секрет. Ей нравилось, когда Адам говорил ей такие вещи таким тоном. Нравилось то, как он на неё смотрел и как произносил её имя. Ей нравилось думать, что он думает о ней. Нравилось, что он не заострял внимание на вещах, о которых в успешном браке (а если они хотели вступить в таковой, нужно было начинать ещё до начала) принято помалкивать — например, на том, что за всё время их отношений случаи, когда Лилли целовала его первой, можно было сосчитать на пальцах одной руки. Она пытается вспомнить их все, но доходит только до второго — как и сейчас, лил дождь, они стояли на крыльце его дома, и он впервые сказал, что любит её; она не нашлась, что ответить, и решила его поцеловать; какой же счастливой она была, возвращаясь домой! — когда вдруг ход её мыслей прерывает его рука на её бедре. Она задерживает дыхание и смотрит вниз на неё, словно на змею, ползущую вверх по её ноге, молча наблюдает, как она впивается в её тело ядовитыми клыками-пальцами: требовательно, упоительно, жадно. — Я хочу тебя, — то ли мурлычет, то ли рычит Адам, наклонившись неожиданно близко. Кровь тут же приливает к лицу — он никогда не говорил ей такие вещи — по крайней мере, не вслух. И всё же ей не стоит удивляться — какой бы она ни была наивной, она всё же не дура. Лилли видела, как он смотрит на неё. Она отлично знала, о чём он думает по ночам и когда остаётся один в душе — в конце концов, все мужчины думают так о своих женщинах. Она тоже думала о нём: смотрела на аккуратное колечко на безымянном пальце и просто не могла не думать о том, что случится, когда она наконец назовется его женой. Рисовала в голове то, что скрывается под сдержанными темными брюками, представляла тяжесть его тела и горячую пульсацию его плоти у себя внутри, низкий шёпот на ушко и мерные покачивания его бёдер у себя между ног. Удовольствие было бы таким сильным и внезапным, что она не смогла бы сдержать стонов, да не особо-то и пыталась бы. Он бы тоже стонал. Целовал бы её шею, прижимая к себе, чтобы войти так глубоко, как только может, и словно в бреду, шептал бы все те пошлости, что так долго крутились у него в голове, а Лилли бы краснела — но ничего страшного, Адам не увидит в темноте. Сколько же ночей подряд она представляла этот миг — его ладонь на её бедре, его дыхание едва касается её уха, его взгляд прикован к ней одной. Как же долго Лилли гадала, что же почувствует, когда время наконец настанет, и за всё это время ей и в голову не приходило, что не почувствует ничего. Она фантазировала о многом — разные места, обстоятельства и позы — и всё же одна вещь оставалась неизменной: кольца на их безымянных пальцах. Ей столько раз говорили о священном таинстве первой брачной ночи, о роли жены, которую ей нужно будет исполнять, что она наивно полагала, что до дня свадьбы волноваться об этом нет смысла. Свободная рука Адама касается воротника её расстегнутого плаща, слегка отодвигает его, и он прижимается влажными губами к её коже, пока пальцы соскальзывают вниз, будто бы ненарочно мазнув по её груди. Она вздрагивает от неожиданности и на долю секунды инстинктивно порывается оттолкнуть его от себя, но вовремя себя останавливает. — Ты меня хочешь? — заметив, но совершенно не смутившись отстранённостью невесты, шепчет он. Лилли задумывается и сама, впервые, кажется, в жизни. Хочет ли она его? Хочет ли она всего этого? Она хочет сказать, что ей уже пора домой. Что родители станут волноваться, что она ужасно устала, что она обещала маме помочь с ужином — любой бред, лишь бы выбраться из этой машины — но она уже знает, что он ответит. «Теперь, когда ты наконец официально моя невеста, твои родители не станут противиться, не волнуйся.» «Ну же, Лилли, неужели ты снова откажешь мне? Я же стольким ради тебя пожертвовал! Даже предложение уже сделал!» «Да ладно тебе! Я так устал, разве тебе не хочется сделать мне приятно?» «Я от тебя точно уже не сбегу, так чего же ты боишься?» И Лилли знает, что ей будет нечем ответить. Знает, что сказать правду — простую и короткую: она ничего не боится, она просто хочет домой — ей не хватит смелости. И знает, что Адам, на самом-то деле, будет прав. Так что она молчит и тянется навстречу его губам и целует его первой, прежде прошептав: — Хочу. Несколько поцелуев, и Адам первым пролазит на заднее сидение, а затем помогает Лилли протиснуться следом. Всего на миг их взгляды встречаются, и она невольно вздрагивает от сладостной судороги, что неожиданно для неё самой вспыхивает между бёдер. Голубые глаза соскальзывают вниз, за долю секунды окидывая взглядом его широко разведенные колени и совершенно не двузначно напнувшуюся ширинку его брюк. Будто бы почувствовав на себе взгляд Лилли, Адам вдруг хрипло вздыхает, подмахнув бёдрами вверх в поисках такого желанного трения, и этот едва слышимый звук заглушает все лишние мысли. Слова, сказанные шёпотом всего несколько минут назад, снова загораются у Лилли в голове, как неоновые вывески аптек на незнакомой улице, — он хочет её. Подумать только — время действительно пришло. От одной лишь мысли желудок сжимается, со страхом и, вместе с тем, нетерпением. Когда Лилли снова подаётся навстречу, в её движениях уже нет ни привычной сдержанности, ни стыда. Она уже не прежняя, испуганная и наивная девчонка. Нет, не в этой машине, не в этот вечер, не когда Адам смотрит на неё вот так. Теперь она настоящая женщина. Его женщина. И если он того хочет, она отдаст себя ему. Лилли уже было собирается оседлать его колени, как в своих снах, но Адам вдруг её опережает — поднимается сам, насколько позволяет тесный салон, и, ухватившись за её бедра сзади, подталкивает Лилли вперёд, заставляя её прижаться грудью к спинке заднего сидения. Не удосужившись стащить с плеч невесты дождевик, одним выверенным движением он поднимает уже немного задернутую юбку, ещё одним — стягивает аккуратные нежно-голубые трусики до колена. Его ладони по-хозяйски ложатся на её ягодицы. Лилли впервые задумывается о том, занимался ли Адам этим раньше, и тут же не без горечи признаёт — наверняка занимался. И тотчас с удивлением про себя отмечает, что эта мысль её почему-то вовсе не обижает и даже не возмущает. Миг тишины. Стук дождя о стекло окон. Звон его ремня, прерывистое жужжание молнии — у него дрожат руки. Едва ощутимое прикосновение там, внизу. Тяжёлое дыхание над ухом, его слегка влажные короткие волосы мажут по шее. Лилли задерживает дыхание, кулачками сжимает обивку сидений. Когда Адам входит в неё, всхлип удивления и боли, сорвавшийся с её губ, теряется в его полном удовольствия стоне. Она вздрагивает и дёргается вперёд в попытках сбежать от болезненного натяжения внутри себя, но лишь больно прикладывается макушкой к стеклу и тут же обмякает. Всего секунду назад всполошённое тело вдруг цепенеет, словно осознав чуть раньше головы, что бежать теперь некуда да и, если говорить откровенно, незачем. На глазах то ли от боли, то ли от этого самого осознания выступают противные слёзы, и Лилли едва не со злостью торопливо растирает их по щекам, прежде чем Адам может их заметить. — Господи, как же хорошо!  — шепчет мужчина за спиной. Запах кожаных сидений, бензина и его пота вперемешку с парфюмом сливается вокруг них в тошнотворную вонь, и Лилли тянет её через нос. Пока её жених подстраивается под свой собственный, неровный ритм, она шарит глазами по тому месту в темноте, где должно бы быть её обручальное кольцо, но здесь, во мраке заднего сидения, напрасно было пытаться. Эта тьма, густая и вязкая, пугает Лилли тем бессмысленным и всё же непреодолимым страхом родом из детства: на какой-то мучительно долгий миг ей кажется, будто весь мир вокруг исчез, — остались только боль и этот мерзкий запах. Так что она закрывает глаза и вспоминает лицо матери. Хорошо знакомые черты, усталые тени под глазами, родинка на щеке, перешедшая Лилли в наследство. Где же та радость, которую, с её слов, должна чувствовать каждая женщина, когда делит постель со своим мужем? Она зажмуривается ещё плотнее и прислушивается к мерным толчкам Адама внутри себя, но сколько бы она не пыталась сосредоточиться на своих ощущениях, ничего особо радостного не чувствует. Какое-то время она пытается понять, в чём же дело — в том, что они не в постели, в том, что Адам ещё ей не муж, или в том, что она стала исключением из ещё одного правила. Впрочем, прийти к однозначному решению у Лилли так и не получается: пальцы Адама до боли сильно сжимают её бедра, тяжелое дыхание за ухом превращается в рычание, и, после нескольких особо грубых толчков, он протяжно, хрипло стонет — и Лилли, сама не понимая зачем, стонет вместе с ним. Зависнув на несколько мгновений, Адам выходит из неё, оставляя по себе немую боль внутри и гадкое, липкое чувство пустоты. — Спасибо, — с глупой улыбкой на губах произносит он, отдышавшись. Слеза вдруг срывается с ресниц Лилли, неспешно стекает по виску будущей миссис Браун и просачивается в щель за спинкой сидения. Лилли не двигается с места вплоть до момента, когда Адам решает её окликнуть. И даже тогда она не сразу может побороть странную боязнь, чувство, будто стоит сделать одно неосторожное движение — и она, словно наполненная до самих краёв чаша, разольется по этим кожанным сидениям, вместе с этой слезой впитается в обивку и коврики и останется здесь навсегда. И как бы осторожно она не двигалась: по дороге домой, выходя из машины, махая Адаму на прощание — она никак не могла отделаться от ощущения, что часть неё, как въевшийся запах топлива или неработающий фонарик в бардачке, уже никогда не покинет салон Адамового «форда». Не пройдет и часа как тот, приглушённо пыхтя и кашляя, покатится по дороге, увозя прочь счастливого хозяина, а Лилли, хромая на отдавленных новыми туфлями ногах, взберётся на крыльцо и зайдёт в тёмный, уже спящий дом. Резкими, сильными движениями вымывая своё тело тем же вечером, она случайно оставит царапину чуть выше бедра, прямо поверх едва заметных синячков, что сбежали на её кожу с кончиков пальцев Адама вместе с его семенем… И, словно впервые в жизни, глядя на саму себя в зеркало в ванной, Лилли зачем-то потянется рукой меж бёдер и охнет, увидев водянисто розовые следы на подушечках пальцев. А тогда вдруг — то ли от испуга, то ли от стыда, то ли от внезапной, необъяснимой скорби по чему-то навсегда утерянному — горько расплачется, как маленькая.