Куски и заметки

             Валентино, закинув ноги на стол, расслабленно возлежал в кресле. Его обнажённое тело муравьями облепили девочки, и от их количества просто рябило в глазах. Несколько суетились в ногах, одна, похоже, языком проверяла ему гланды, возложив полные груди на плечи. Маленькие ладошки наглаживали потемневшую кожу, боясь упустить хоть сантиметр, втирали крем с запахом пыльцы и лепестков, деловито вострили когти, специальными щёточками вычищали мельчайшие соринки с расслабленных и растёкшихся как шёлк крыльев. Отполированный череп блестел так, что больно было смотреть, и тончайшая аэрозольная взвесь покрывала даже пушинки его чувствительных антенн.       Действо я созерцал без капли ревности — даже с гордостью. Сколько литературы пришлось тайком подсунуть, чтобы он ввёл эти короткие релакс-перерывы в свой график!       Валентино приоткрыл один глаз — хотя я постарался проскользнуть в кабинет бесшумно.       — Ты рано. — Выплюнув чужой раздвоенный язычок, сказал он будто бы с укором. Явно не рассчитывал, что я выбегу к его посланцам с распростёртыми объятиями, и дал им время, чтобы с боем выцарапать меня из Отеля.       Он небрежно поднялся и, отмахнувшись от воздыхательниц, как от надоедливых мошек, приблизился в развевающемся шлейфе собственных крыльев, вкусно пахнущий, с виду расслабленный и очень пикантный. На мгновение замер, глядя в упор, и с молниеносной скоростью дёрнул на себя лиф, одним движением практически вышелушив меня из верха платья. Грудь вздрогнула, локти разом прижало к бокам съехавшими рукавами… так стреноживают бычка на ранчо — быстро, действенно и обидно для бычка.       Пальцы мельком скользнули по белёсой полоске на плече и принялись более придирчиво изучать места огнестрельного ранения — сначала входной след, потом выходной. Он крутил меня, как манекен, и в этот момент в его голове были только ущерб, амортизация и репарации с виновных.       Ни следа на коже он не нашёл, никаких уродливых шрамов, только отдельные обесцветившиеся ворсинки. Они наметились на шёрстке — расходясь линиями и кругами, как паутина, как сеточка тонких трещин на лобовом стекле — чуть заметные только под правильным углом. Если эти трещинки незримо продолжаются и внутри меня, то от следующего удара я могу рассыпаться на мелкие кусочки, словно плохо склеенная ваза, и даже японское искусство кинцуги не сможет собрать осколки воедино — так я думал, крутясь дома перед зеркалом, когда волоски на пятачках новой розовой кожи только-только начали отрастать.       Тело расслабилось, почти обмякнув в уверенных руках. Чувствительно согнув и разогнув суставы противно ноющей руки, он отпустил, шепнув:       — Ещё один день рождения, детка. Всё могло закончиться по-другому, будь в тебе побольше плоти. Сядь.       Он отступил так же, как налетел — порывом ветра — успев напоследок сжать мои пальцы на чём-то маленьком, гладком и скользком. И вот он уже снова расслабился, утонув в кресле и откинув голову, и девочки возобновили подобострастное шевеление вокруг.       В ладони остался маленький прозрачный шарик с расплющенной в лепёшку винтовочной пулей внутри. Сувенир на долгую память.       Вывернувшись из спутавших меня рукавов и не потрудившись вернуть на место лиф, я тщательно расправил морщинки на перчатках (малейшая складочка на них выводила его из себя, они должны были сидеть плотно и гладко, как только что надетый презерватив) и чинно сел на софу в уголке, выставив вперёд острые коленки.       Шарик вертелся и играл в пальцах, приковав взгляд, остатки пули мерцали и пускали во все стороны загадочные блики. Всё-таки частички ангельского металла? Прошившие меня насквозь, едва не вынувшие душу, но теперь безобидные. Мне даже мерещилась навсегда застывшая розоватая взвесь собственной крови вокруг покорёженного металла.       Кровь. Смерть. Жизнь. Осень и рассвет. Охота. Листья. Почти загипнотизировав сам себя, я сунул руку в портал и начал вытягивать оттуда осенние листья — разноцветные и всё ещё чуть влажные — вперемежку со стебельками трав, веточками и прочим лесным сором. Бродя по настоящему живому лесу, я был сосредоточен на другом, но паучьи лапы собирали и прятали этот гербарий сами по себе, а безвременье портала сохранило всю добычу нетронутой.       Вокруг разлился запах увядающей зелени, сырости, сосновых иголок и даже, кажется, нотки свежей оленьей крови. Я опустил ворох земных сувениров на колени и двумя пальцами выцепил из мглы последний. Жёлудь — крупный, янтарный, крутобокий, со сжатой пружиной огромного кряжистого дуба внутри.       В руках они взвесились сами собой — пуля и жёлудь — словно наглядные воплощения жизни и смерти.       Я не сразу осознал, что деловитое шуршание прекратилось, и испуганно поднял взгляд. Валентино подобрался, тщательно увлажнённые антенны встопорщились, рожками улитки (слегка комичное, но очень точное сравнение!) выставившись вперёд. Девицы вокруг замерли красивым и напряжённым обрамлением, тоже вперив в меня голодные расширенные зрачки.       Босс подал отрывистый знак, и они, стряхнув оцепенение, бросились на выход. Когда дверь закрылась, и мы остались наедине, он нарочито медленно поднялся и шагнул в обход стола, едва заметно пошатнувшись на высоких каблуках.       И навис надо мной, тёмный, огромный и невероятный, с тревожным светом, бьющим из-под прищуренных век:       — Вот где ты был, детка? Так далеко, что не мог принять звонок от меня?       Я онемел и забыл, как дышать. Вовсе не планировал напоминать ему о той нашей стычке!       Большой кленовый лист с тихим потусторонним шёпотом соскользнул с колен на пол. Одними когтями Валентино забрал у меня жёлудь и, жадно закинув в рот, проглотил не разжёвывая. Внутри он весь клокотал.       — Ты явился такой, сука, живой! От тебя так пахло… чем от тебя пахло? — Прошипел он мне в лицо, по-хозяйски прихватив в ладонь полукружие груди. — Это сносило крышу, а ты даже не замечал, выпендриваясь, как обычно! Не твоя грёбаная вина!!! Сколько ты провёл там?       — Совсем недолго. — Какое жалкое кваканье! — Видел звёзды и рассвет. Самый краешек солнца.       Он вряд ли слышал, но отпустил, вздрагивая от злости, и как в замедленной съёмке опустился на колени, а потом сел задом на пятки, только-только сравнявшись со мной в росте. Руки четырьмя змеями обвились вокруг ног и голодно вцепились в икры и бёдра.       — Ты пах так же в тот день, когда свёл меня с ума. — Выдохнул он тяжело и через силу. Он хотел сказать что-то другое, я был уверен — по маленькой заминке между словами. Но сказал он именно это, на мгновение остановив мои сердца.       — В тот вечер… — Он согнул спину и, шурша листьями, уткнулся лицом мне в колени. Голос зазвучал глухо и незнакомо. — …Я почуял что-то, чему не должно было быть место в аду. Было просто непристойно так пахнуть. Никто в аду не осмеливается так пахнуть, здесь от всех несёт сумерками, полуночью, часом быка… А ты сидел за стойкой в этаком заломленном красном беретике, как французская Красная Шапочка из сказки. Будто освещённый лучом солнца. И кадрил разом двух мутных типов. Не помнишь?       Томное тягучее чувство возникло в груди, затрепетало и медленно пролилось в живот. Помешкав, начало по капле просачиваться ниже, растекаясь и будто припекая внутреннюю сторону кожи. Он дрожал от сдерживаемой злости, но я бы ни за что не сказал «только не злись», не попытался бы его успокоить, потому что хотел, чтобы он продолжал пылать этой первобытной яростью.       Он почти не говорил о прошлом. Что-то всплывало изредка — о его жизни, о его смерти — но спустя столько лет я так и не имел представления о том, каким он увидел меня в первый раз. И, разумеется, не помнил этого вечера — хотя берет и маленькое платье с пышными игривыми рюшами во времена работы в «The Vespiary» у меня и правда были.       Листья один за другим планировали на пол. Валентино неторопливо, прислушиваясь к своим ощущениям, целовал и нежно гладил коленки и бёдра, и я затаил дыхание, всеми фибрами впитывая ласку. Внутри он продолжал клокотать от ярости, но едва это показывал.       — Телячьи нежности. — Буркнул он, словно извиняясь.       — Мне нравится. — Сдавлено отозвался я и двинул бёдрами, крепче зажимая между ног сладко тянущий член.       — Тогда я не стал тебя преследовать. Но решил, что ты станешь моим.       — Я так хотел стать твоим!       Валентино зашуршал листьями и проворковал, словно сизарь, обхаживающий голубку:       — Сладкая послушная детка.       На этом он счёл сеанс семейной психотерапии оконченным, и снова позволил бурлящей ярости вырваться наружу. Когтистые пальцы вбурились между коленей, и я напрягся, пытаясь сопротивляться.       Противостояние длилось лишь секунду, а потом я расслабил ноги, пока он не успел наставить мне синяков, и член чёртиком из табакерки выпрыгнул ему в лицо. Последние измятые листья соскользнули на пол, и он дёрнул на себя. Сидение выскользнуло из-под зада, меня уложило на лопатки, и жаждущий рот прижался к внутренней стороне бедра в том месте, где вена подходила ближе всего к коже.       Рука поднялись по животу и рёбрам, погрузилась в шёрстку, сдавливая грудь. Пальцы другой предупреждающе и грозно упёрлись в выступающие углы нижней челюсти, заставляя запрокидывать голову. Нижние руки мёртвой хваткой сомкнулись на коленях. Он весь ходил ходуном от абсолютного чистейшего бешенства, которому не давали выхода. Горячий упругий язык облизнул кожу, и в ход пошли зубы.       И я запоздало подумал, что это вовсе не проявление ярости, а всепоглощающая страсть, всё это время пожиравшая его изнутри. Я неистово заизвивался под его руками, не в состоянии сдвинуть ноги даже на дюйм, пока он с наслаждением ставил мне засосы и кромсал плоть.       Коротко тренькнул коммутатор, застав нас обоих врасплох.       — Мистер Валентино, всё готово.       Очень серьёзный голосок, так сообщали только о важном, например, о серьёзном несчастном случае на съёмках или чём-то близком по катастрофичности — типа неожиданного появления в студии Башки.       Я вовсе не хотел, чтобы сейчас к нам присоединился третий лишний! Но ещё меньше хотелось, чтобы Валентино переключился на дела и выставил меня вон. Он сказал, что хочет чаще это слышать, и я, торопливо срываясь, забормотал:       — Я хочу быть с тобой, хочу делать, что ты захочешь. Позволь мне остаться твоей куколкой.       Валентино подался назад и вверх, вздёрнув меня вслед за собой на непослушные ноги.       — Это маленький сюрприз для тебя, глупышка. — Успокоил он. Всплеснули, расправляясь, крылья, язык облизнул с губ и подбородка розовые разводы.       Мне было так важно убеждаться вновь и вновь — я всё ещё его завожу. Я импульсивно прижался к нему, спрятав лицо в мехах. Не повиснув всем телом, как в старые добрые времена — и мельком похвалив себя за это. И запустил средние руки между нами, добавив в голос бесстыдства:       — У нас нет даже пары минут? Мужчина не должен уходить от меня с полными яйцами.       — Твоя мама говорила? — Откликнулся он, и я обрадовался неприкрытому намёку (он часто делал так раньше, а я и забыл!) на нашу первую встречу, как раз когда я сел в его тачку и пропал навсегда.       — Нет! — Замотал я головой, расплывшись в невольной улыбке. Наверно, она подписалась бы под каждым словом, но такого я, разумеется, никогда не слышал.       — Пойдём, куколка. — Низко мурлыкнул он и отстранил меня. Крылья облекли длинное тело в привычный наряд, пусть и вольно распахнутый на груди, расправились антенны, крап сердечек на мехе дрогнул, наливаясь красками, и Валентино потёр руки неосознанным жестом, который никогда не предвещал ничего хорошего.       — Мы куда-то идём? — Окончательно занервничал я и принялся натягивать лиф, одновременно поправляя подол и пытаясь вдеться в перекрученные рукава.       Не хотелось появляться на людях в таком растрёпанном виде, и в любом случае сперва стоило взять под контроль стоящий торчком член. К тому же из самых глубоких багровеющих прокусов на внутренней части бёдер, пятная сапоги, капала кровь, и мне нечем было её вытереть.       Валентино было всё равно. Он щегольски предложил мне локоток и веско сказал, когда я взялся за него:       — Я всегда плачу по счетам. — И повлёк меня вон из кабинета.