Нежные лепестки юницветов

Алтеанские юницветы везде, пурпурное поле воспоминаний с шелестом нежных лепестков из прошлого. Такие невинные, робкие, но заполнили собой целый космос и легкие Кита Коганэ. Кит их не любит, они пропитаны сожалением, ошибками и памятью, но куда не посмотришь — везде были юницветы. Слишком много прошлого, слишком много боли и Вольтрона на Земле, и не то чтобы Кит хотел все это забыть. Коганэ просто до сих пор просыпается посреди ночи под звуки сирены и скрежета металла, что стихают стоит откинуть одеяло и схватится за клинок. Слуховые галлюцинации, но Кит больше не засыпает и бродит по космическому кораблю, иногда путаясь в развилках, потому что в Замке Львов было другое размещение комнат. Там в Замке Львов было легче разбираться в себе, выбивать ненужное тренировками и не ощущать пропасти между собой и командой. А еще там была война, что выжгла всю отчуждение и грубость, сломала позвоночник — жизни не хватит, чтобы теперь по кусочкам собрать его обратно — запятнала душу напалмом и раскидала по Вселенной зажигалки. Но это все в прошлом, в канувшем в лету Замке Львов, в победе над Галрийской Империей, в оставивших космос Львах и их прощальном магическом шлейфе, что растворился в созвездиях. Это все в прошлом, сейчас же у Кита впереди немного размытое представление о будущем, многочисленные шрамы, забранный в хвост отросший маллет и долгожданное спокойствие. Но Кит чувствует себя еще более потерянным, чем тогда, когда они парили в безвоздушном пространстве, каждые несколько минут проводя перекличку и боясь смерти. Коганэ считает, что пора прекращать смотреть на «сейчас» через призму прошлого, особенно стоит перестать это делать, стоя посреди целого поля юницветов на ферме МакКлейна. Особенно, когда он уже в который раз проигрывает сам себе и первым делом после миссии навещает именно Лэнса, ну, после Широ, естественно. И если сначала все можно было списать на беспокойство и волнение за друга, то спустя несколько лет уже сложно прятаться за отговорками и «уже вошло в привычку, а вообще не тешь свое самолюбие». И Кит считает эту привычку пагубной и саморазрушающей. Но избавляться от нее как-то не хочется. Сознание и Кит Коганэ синхронизируются с ощущением влажного носа Космо, уткнувшегося в ладонь. Кит машинально проводит рукой по загривку, вычесывая траву и грязь, неосознанно сравнивая волка с земной собакой. Амплитуда хвоста Космо только увеличилась, стоило на горизонте появится до мозолей знакомой синей рубашке. Лэнс вскидывает руку и, придерживая соломенную шляпу, срывается с места, а Кит жалеет, что у него нет способности к телепортации, как у его питомца. Шипучие частички космической квинтэссенции на кончиках пальцах и лэнсовый смех, утопающий в неоновой шерсти Космо. Кит думает, что его волк слишком большой и может раздавить и без того долговязого треугольного Лэнса МакКлейна. — Кто самый хороший, лучший, самый умный и красивый мальчик во всей Вселенной? — Космо совершенно не понимает, что ему говорит Лэнс, но хвостом все равно активно машет. Ветер подхватывает смех и приглушенный скулеж, лето на пляже Варадеро убаюкивает детским смехом с соседнего двора, контрастирующим с космическим вакуумом зноем и ласково охватывающей валяющегося на земле Лэнса травой. Киту так по-детски захотелось снять тяжелые ботинки и пробежаться босиком до самого пляжа — сначала по мягкой, прохладной траве, стереть в кровь пятки о наждачку асфальта, а после зарыть пальцы в раскаленный острый песок. Но Коганэ делать этого не будет, даже под страхом смерти. Кит чувствует себя здесь лишним. Ему роднее удушающие безмолвие космоса и лязг металла, ему больше подходят миниатюрные, давящие казармы, утрамбованное напряжение, забитое в конечности, чтобы с первым сигналом сорваться с места и рвануть на другой конец корабля, и многолетняя припаянная пустота. — Ты больше рад волку или моему приезду? — МакКлейн на это лишь еще шире улыбается, в последний раз чешет волка за ушком и поднимается с земли, попутно отряхивая синюю рубашку в полосочку и поднимая упавшую лопату. С зелеными пятнами на коленках и заплатками он выглядит комично, как всегда Лэнс и выглядел: глупо, забавно, иногда раздражающе и провокационно, всегда выделялся, обособлялся и оставлял мир довольствоваться собственной тенью. А сейчас МакКлейн прячется от солнца за соломенной шляпой, прячет рубцы за длинными рукавами изношенной рубахи и такую же пустоту за напускными улыбками. Столько лет прошло, а паладины — герои Вселенной (!) — все ждут антракта собственного театра. — Волк, в отличии от некоторых, не так часто хмурится. Взгляд цепляется за переливающиеся лазурью алтеанские метки на скулах, и Киту почему-то очень хочется к ним прикоснуться, но он трезво понимает — нельзя. Коганэ смотрит куда угодно, но не на Лэнса, но не на его метки, но не на это безмерное поле с алтеанскими юницветами. — Надолго? — Лэнс снова улыбается и в уголках его глаз затерялось лучистое кубинское солнышко. Кит хочет верить, что это солнце горит, а не догорает. — Я здесь пролетом, так что завтра снова улетаю. — Так мало! Даже в прошлый раз ты дольше оставался, — МакКлейн слишком сильно сжимает лопату в руках, а алтеанские метки, кажется, мутнеют. И с протяжным разочарованным выдохом кубинца Кит позволяет сердцу забиться чуть-чуть быстрее обычного. Ничего же в этом страшного нет, ведь так? — ты, кстати, как раз к ужину. Не хочешь остаться? Мы не задержим, успеешь обратно в свой космос. А так, наконец-то попробуешь мамины чесночные узелки. У Кита своеобразные рефлексы на МакКлейна. И никакая воля или выдержка не смогут задержать рвущееся наружу «конечно». Лэнс прислоняет лопату к дереву, снова треплет Космо за ушком и направляется к дому. Дом МакКлейнов с виду небольшой, обычный даже, ничем не выделяющийся, но даже за несколько метров до него уже веет уютом и растекающейся по углам жизнью. Именно такие места и принято называть «домом», маленький сарай Кита в пустыне даже в сравнение не идет. Немного подросшие племянники Лэнса, имена которых Кит часто путает, по линии выстраиваются на террасе и сходу заваливают вопросами о путешествиях, бластерах и магии. Коганэ запинается на третьей ступеньке, четвертом вопросе и даже не может вставить слово — дети такие шумные и всеобъемлющие. А, может, это только отличительная черта МакКлейнов вкупе с их смуглой кожей и голубыми глазами в ультрамариновую крапинку или это только у Лэнса такие? — Так, все, отстали от Кита, он и так с дороги устал, не досаждайте! — Лэнс хочет уже завести детей домой, как те с восторженными криками замечают Космо за спиной Коганэ и всякие корабли, бластеры и битвы им становятся уже не интересны. Кит облегченно выдыхает и усмехается детской непосредственности. Лэнс приглашает в дом, Кит здесь уже был, может, год назад, когда снова прилетал, оставался всего на несколько часов и поспешно уходил. У МакКлейна в глазах тогда клубилось что-то необособленное, задерживающее Кита еще на несколько секунд, но Коганэ тогда предпочел отмахнуться от наваждений. Сейчас же Коганэ оглядывается по сторонам, ищет перемены и не верит, что все осталось прежним. Все такие же обои в холле и кухне, все такие же арки и резные тумбочки из темного дерева с ракушками и целой чашей с ожерельями и золотыми сережками — их с прошлого раза словно никто и не брал. Кит с громким вжиканием расстегивает застежки и снимает тяжелые ботинки, краем глаза замечая вошедших в холл родителей Лэнса. Сначала Коганэ думает, что это лампы так серебрят их волосы, но когда они с распростёртыми объятьями идут к нему, что-то говоря на чистом испанском, Кит понимает, что то были седые пряди — год назад это было не так заметно. От МакКлейнов пахнет морской солью, салатами, жаренным мясом и чем-то необъяснимо родным и успокаивающим, у мамы проскакивает запах специй и странный аромат духов, так идеально подходивший ей, а от отца чувствуется запах машинного масла и свежевыстиранных полосатых рубашек. Возможно, будь у Кита живой отец, он бы пах также. Голос родителей сливается с домом МакКлейнов, с фотографиями на стенах, с кучей одежды на разноцветных вешалках, с длинными коридорами и многочисленными дверями. МакКлейны просто говорят ему мыть руки и садиться за стол, а Кит ощущает себя дома. Лэнс рядом ничего не говорит, просто подает ему полотенце, а у Кита взрыв Сверхновой под диафрагмой. Лэнс в который раз улыбается, и с каждой его улыбкой трещит скафандр, ломается броня и глохнет коммуникатор. Кит садится за большой накрытый стол, по привычке закатывает рукава до локтя и бегает глазами по огромному количеству еды на столе — в космосе у него было только несколько минут на безвкусную алтеанскую жижу и секунды на сухпайки. За соседний небольшой столик садятся племянники, в том числе уже немного подросшие и недовольные своим положением Сильвио и Надья. Все начинают оживленно переговариваться, словно впервые увидели друг друга после долгой разлуки. Кит накладывает себе курицу, рис и немного овощей, которые оказываются слишком острыми, приходиться есть маленькими кусочками, запивая. Взгляд мамы Лэнса скользнул сначала на плечи, после опустился на предплечья и, обводя контуры побледневших шрамов и желтоватых пятнышек-синяков, потупился. Губы ее сомкнулись в тоненькую линию, а на дне глаз разбередилась закостеневшая печаль и тоска. Мама Лэнса словно стала меньше, словно вся она скукожилась, забилась, сжалась, заталкивая собственные воспоминания обратно, на дно сознания. Но, заметив пристальный взгляд Кита на себе, она тут же дернула плечами, поправила кудрявые поседевшие волосы и заулыбалась, но глаза все еще были грустными и ужасающе понимающими. Кита всего передернуло, когда он вспомнил, как Вероника чуть не погибла на этой войне вместе с Лэнсом — их спасла только вовремя подлетевшая Красная. Спрятав под рукавом куртки очередные напоминания о прошлом, Коганэ продолжил есть, все еще кожей ощущая ледяные взгляды голубых глаз МакКлейн. Лучше бы штормы и бури, чем штиль, особенно в таких ясных глазах как у всей семейки Лэнса. А особенно у Лэнса. — Кит, ну расскажи уже что-нибудь! — протягивает Вероника, подпирая руку головой. Коганэ припоминает пару писем, которые недавно получала Акша во время миссии на Миланиуум-065. Она всю миссию держала их при себе, в небольшом кармашке на бедре, и часто перечитывала, изредка улыбаясь. Кит мог лишь предполагать от кого, да и то только в свободное от дел время. — Да, Кит, как сейчас обстановка там? — Марко пальцем указал наверх и улыбнулся одним краешком губ. Лэнс, сидящий справа, отложил вилку и немного наклонился вперед. Кит хотел бы, чтобы он, наоборот, отодвинулся, а лучше ушел бы из кухни. Но Коганэ не имеет права выставлять кого-то из собственного дома. — Все постепенно налаживается. Сейчас миссии намного дольше, чем в прошлые года, все же, чуть ли не на другой конец галактики летаем, — Кит говорит сжато, скомкано, бросает кусок информации и постыдно сбегает. Не хочет говорить о космосе на Земле и наоборот. Это две несовместимые вещи у Кита, диаметрально противоположные, и они должны находится именно там, на разных концах вселенной, а не в одной кухне и не за одним столом, где их не разделяет горизонт. Поэтому у Кита есть своя терминология, где «Лэнс МакКлейн» и «чувства» даже близко не стоят, а между ними пару поясов созвездий, планет и два дека-фиба, канувшие в Квантовой Бездне. Но с красными сносками и просьбами перейти на другую страничку. Марко хотел снова что-то спросить, но Коганэ спасла проницательность Лэнса и новая тема разговора, суть которого Кит потерял через несколько секунд. Остаток ужина прошел приглушенно и где-то на заднем плане. Мысли непережеванными комками оттягивали дно желудка, предплечья зудели, словно только-только обрастающие кожей ожоги, а время сегодня шло быстрее. Кит опомнился только тогда, когда до полуночи оставалось четыре часа, а ему еще нужно было добраться до Гарнизона. Коганэ оставляет тарелки в раковине, не смотрит в глаза маме Лэнса, и может показаться, что даже избегает ее, все время оттягивая рукава куртки. Перед выходом треплет племянников по головам и уже одной ногой за порог, как Лэнс спохватывается, натягивается на себя синюю рубашку и говорит, что проводит его, хотя провожать тут недолго — до ворот, где был посажен небольшой реактивный челнок, линейка которого недавно была специально разработана Пидж для быстрого передвижения и маневрирования в космосе. Конечно, в сравнении с Красной она не идет, но тоже неплохо. Лэнс до ворот не доходит, сворачивает к полю и дереву, где он оставил лопату. Кит другого и не ожидал, лишь молча последовал за ним. МакКлейн кутается в свою тонкую рубашку, а у Кита под курткой прячется мечущиеся по грудной клетке сердце. И все это так неправильно, так безмерно глупо и по-детски. Как там, в канувшем в лету Замке Львов, в потрескавшейся улыбке каменного изваяния спасительницы Аллуры, в растянувшемся на все китову щеку шраме, как в мутный метках Лэнса, как когда-то. Когда-то предельно понятном, давно забытом, раструшевавшимся и блеклом. Как когда-то, куда так хочется вернуться. Солнце цепляется, заворачивает облака в золото, тянется к верхушкам деревьев, изрезавших линию горизонта, стекая охровыми водопадами по их стволам, прячется в полузакрывшихся бутонах юницветов. Остатки тепла закат поцелуями оставляет на открытых участках кожи. Кит уверен, что ночью солнце спит между лэнсовыми пальцами на руках. Там же растекается лиловым небо, там янтарной дорожкой выложены мосты на другие концы Галактики, и только там в открытом космосе можно дышать без скафандра. Потому что смерть от кислородного голодания Киту обеспечена только из-за Лэнса. Коганэ внутривенно вводит себе лилово-синие закаты и на секунду просочившийся мечтательный взгляд Лэнса. На тик забывает про его метки на скулах, про алтеанские юницветы, про космос и скорую миссию. И этого тика было достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью, спрятать между ребер убаюкивающий шелест дерева, запах нового шампуня МакКлейна и целое поле парадоксальных космических цветов, прекрасно прижившихся на Земле. — Красиво тут, — голос Лэнса так четко вписался в умиротворяющую атмосферу закатного поля, словно всегда был его частью, словно всегда был недостающей нотой в этой природной партитуре. Кит лишь молчаливо кивнул головой — побоялся изувечить неуместной речью этот момент, это витающее, поющее, шелестящее и журчащее умиротворение. Потому что Киту здесь не место, потому что Кит весь неправильно сшитый, перебитый, неаккуратно склеенный, летающий только в непогоду и не умеющий жить. Забываться на тренировках, боях, миссиях; теряться в выстрелах, алых вспышках и миллиардах звезд; но так и не смочь принять новый мир и самого себя. Потому что они слишком долго к этому шли, падали, слишком много ран и страхов, которых не зализать, через которых не переступить. Коганэ не уверен, что кто-то сможет понять его, не боясь, обвести контуры шрама на щеке, разделить по вечерам воспоминания о космосе и оглушающий шум галрийских пушек, заново пройти всю межгалактическую войну и вернуться в «сейчас», когда от былых времен только незаживающие рубцы на предплечьях и светящиеся метки на скулах — на память о недошедших до мирного «сейчас». Возможно, Кит слишком много требует от мира, который несколько лет пытался задушить его. Возможно. Поэтому Кит молчит, дальше играет со смертью в карты, ставка — собственная жизнь, и издалека внемлет переливам васильковых меток. Каждый по-своему справляется с пережитками личной войны. Широ иногда вздрагивает от хлопков, Ханк по привычке ест только зеленую алтеанскую жижу, забывая, что в его распоряжении целый ресторан, Пидж начинает волноваться, если долго не видит брата, даже если он ушел в другую комнату, а Лэнс боится смотреть на небо. Он сам когда-то рассказывал об этом Киту, мельком, вскользь, но Коганэ запомнил. Кит не боится смотреть на небо, ведь где-то там его недавно приобретенный «дом», мама и обязанности, от которых он не может так легко отказаться. Не в его силах забыть о звездах, скрыть соломенной шляпой от солнца глаза и дальше обрабатывать землю. Это поприще Лэнса — разменивать бег от реальности на панацею. Поприще Кита — дальше поддерживать мир в только-только оправившимся от страха космосе. И чем больше Коганэ думает о том, что он должен, тем меньше понимает, чего же ему хочется. Кит бы хотел сказать, что у него еще много времени на подумать и решить, но он сам не ощущает его материальную сущность. Для него время всегда утекало, как песок сквозь пальцы. Кит боится иногда возвращаться на землю, боится вернуться в совершенно новый мир, боится изменений, боится не узнать своих друзей. Кит боится времени и его хода, в космосе с этим легче — звездам много отмерено в этом мире, а их смерть всегда яркая и ослепляющая. В смерти людей только ужас и пустота. — Столько лет, а мало что изменилось. — Ты о чем? — Ну, ты все так же сломя голову ныряешь во все эти драки и проблемы, наживаешь себе врагов и получаешь раны. Все такой же «бунтарь», — слова Лэнса звучат так выдавленно, с тошнотворной надеждой, что все еще «как раньше», хотя оба прекрасно понимают, что «как раньше» уже никогда не наступит. — Ну типа, — кажется, МакКлейн и сам понял, что снова сказал что-то глупое и бестолковое — «как раньше». Кит смотрит чуть выше горизонта, утопая в закатном зареве, убегая от замявшегося, не успевшего начаться диалога, Лэнс же наоборот опускает взгляд: все ещё боится смотреть в небо, боится звёзд, вдруг какая-нибудь из них снова метеоритом прорвет атмосферу и унесет за собой все спокойствие, размазав его в собственном кратере. Унесет за собой все робкие, аккуратно сложенные в стопочку и упрятанные в специальный шкафчик письма на разные концы галактики, дружеские посиделки паладинов на Новой Алтее, ночные разговоры полушепотом и возвращающийся блеск в глазах. — Мы…так и не успели толком поговорить. С моего прошлого визита прошло полгода, изменилось что-нибудь? — недоразговоры вокруг да около Кит и Лэнс практиковали еще со времен Вольтрона. Кит, который сбегает, а после возвращается спустя время, был всегда. — Все идет своим чередом. Ничего практически не меняется, а если и меняется, то такова жизнь. — А ты бы сам хотел что-нибудь поменять? Лэнс на секунду задумался. — Нет, мне все нравится. Кит хочет спросить что-то еще, но слова плавятся и липнут к нёбу, так и не вырвавшись наружу. Хочется просто поверить в эти слова, повестить на эту иллюзию и найти в этой чудной сказке отдушину, влюбиться в нее, пропустить через себя и оставить. Убежать от собственных сомнений и просто жить. — Ты же прилетишь на Рождество? — Постараюсь, — Кит снова натягивает рукава куртки и уже делает шаги к воротам, потому что Коганэ всегда сбегает от неясностей и непрямых ответов. — Мы здесь все украсим: гирлянда, мишура, Ханк и его кулинарные шедевры, — кубинец мечтательно закрывает глаза, а Коганэ снова цепляется за сверкающие водной гладью алтеанские метки. И все же они светятся, — елка, игрушки, все дела. Будет весело. Снега, конечно, мало будет, но все же. — Ничего не обещаю. Следующая миссия будет на Эффии-22, она находится очень далеко, могу немного опоздать. — Давай только не как в прошлые разы, где твое «опоздаю немного» растянулось в «вообще не прилечу», — Лэнс хрипло хихикает, видно, не обижается, понимает. Кит, как всегда, ничего не обещает, чтобы не разочаровывать и оправдывать собственный бег от реальности. Только не на плантации, а в привычный космос. — Эффию-22? Это та самая планета, которая недавно была оккупирована повстанцами новой власти Галра? — маленькие моря закрутились в штормах, а голос Лэнса, споткнувшись на застрявшем в горле беспокойстве, дрогнул. Сорванное шквалом дыхание и аритмия, Кит уверен, что Лэнс убьет его быстрее, чем Галра-мятежники со своими пушками. — Да. У МакКлейна между бровей залегли тревога, напряженность и что-то еще неидентифицируемое Китом. Что-то еще, во что Кит надеяться, даже мысли допускать об этом не хочет. — Будь осторожен, — Лэнс выдыхает, а Кит только сейчас понимает, что не дышал. — Постараюсь, — МакКлейн выдавливает усмешку, а Коганэ думает, что пропасть между ними все еще слишком велика, чтобы разглаживать мимические морщины между бровями кубинца. Отчего-то кажется, что юницветы тихо хихикают на ветру.

***

Лэнс практически не смотрит Киту в глаза, прячет что-то очень важное, что-то, что должно быть сказано в кулаках. Напряжение между ними сверхновыми взрывается на губах, МакКлейн их часто облизывает и сжимает. Кит готов стоять на мостике столько времени, сколько потребуется Лэнсу на материализацию своих слов, но вот только Коганэ не распоряжается ресурсом времени — он во власти Вселенной. А со Вселенной у Кита личные счеты. — Мне нужно идти, — Лэнс рассеянно бегает взглядом по шаттлу, Кит хочет, чтобы Лэнс посмотрел на него. — Да, прости, — но МакКлейн никогда не делал того, чего хотел Коганэ, — жду тебя на Рождество. И лэнсово «ты обещал» совершенно стеклянное, прозрачное, Кит видит ничем не прикрытое «только попробуй не-». Поэтому Коганэ лишь улыбается, а МакКлейн отворачивается, прячет невысказанное «вернуться» в карманах джинс и поспешно уходит. Кит обещает себе, что на этот раз на Рождество он обязан прилететь.

***

Но Кит не прилетает, а реальность трещит по швам, пока по галактическому кабельному монотонный голос вещает о подбитом повстанцами гуманитарном шаттле F-67 при попытке высадиться на планету Эффии-22. После шла какая-то реклама, что перебивалась судорожными всхлипами, проклятьями и треском космической материи. Погасшая в миг гирлянда, слишком колючая мишура и тщетные попытки восстановить связь с пилотами корабля.

***

Скрипом тяжелой металлической двери можно вскрывать вены и проходиться по нервным узлам. Режет больнее лазерного заряда, проходящего по касательной. Сквозь обеспокоенный шепот начинает различаться размеренный писк приборов, запах медикаментов и спирта пару секунд щиплет нос и стреляет в виски. Кит щурится от ослепительного белого, хрипит и приоткрывает глаза. — Кит! — бархатистый голос Широ пробивается сквозь шум приборов, Кит наконец-то открывает глаза и еще несколько секунд осознает реальность. Широ, сидящий рядом на стуле, по-отцовски улыбается, поправляет съехавшую простыню и обеспокоенно смотрит на мониторы. Ханк, стоящий за Такаши, облегченно выдыхает, чуть ли не сгибается пополам и что-то бурчит о том, что его затошнило от волнения. Пидж слева протирает очки и напряженно щурится, часто-часто моргая. — Я уж не надеялась снова оказаться в больнице, — шипит Холт, поправляя очки и разглаживая морщины на лбу, — я думала даже твоему рвению влезать во всякие передряги придет конец. Кто-то хмыкает на слова Пидж, и Кит только сейчас замечает плотно сомкнутые губы и тяжелый взгляд голубых глаз, что буквально закручивает шурупы Коганэ в грудь. Лэнс, весь сгорбившись и впившись руками в подоконник, быстро отводит взгляд, и Кит понимает, что большего он от МакКлейна не добьется. Да и не заслужил. — Мы все очень беспокоились, — начинает Широ, чтобы разрядить обстановку. Начинает медленно, издалека, обходит черные дыры стороной и, как раньше, настраивает всех на нужный лад. Ханк раза три перевязывает бандану, сжимает большие руки в замок и растирает их, унимая дрожь. Кит только сейчас заметил немного сбившееся у друзей дыхание, видимо, как только поступила информация о его местонахождении, они тут же бросились к нему, — тебе повезло обойтись только парой ссадин и одним переломом. Кит боли не чувствует, видимо, обезболивающие. Чувствует только несколько слоев бинтов на лице и руках и острую иголку от катетера. Пидж начинает рассказывать про инновации и открытия, совершенные на Новой Алтее. Но молчание Лэнса все равно выбивается из реальности, выбивает самого Кита из себя. МакКлейн даже к койке не подходит, отрешенно смотрит уже какую минуту в окно, лишь изредка поворачиваясь, давая понять, что он хоть и не говорит, но слушает. Только что зашедшая медсестра говорит, что у всех есть еще несколько минут, ведь Киту нужен отдых. Коганэ хочет сказать, что ему ничего не надо, кроме своих друзей. Широ встает, говорит ему скорее поправляться и обещает заглянуть завтра. Кит улыбается. Ханк и Пидж следуют за Такаши из палаты, Холт гневно говорит что-то про следующие разы и убийства. Кит на это тоже улыбается, потому что знает, что Пидж его не убьет, даже после десятого крушения с космического корабля. Дверь снова со скрипом закрывается, и Коганэ морщится. Шаги за дверью постепенно утихают, и в палате остается только Лэнс. Стоит, все также отрешенно смотрит в окно, словно игнорируя Кита, словно Кита тут и нет. Коганэ открывает рот, хочет что-то сказать, но понимает, что без понятия о чем сейчас должен вести речь. — Молчи, — голос Лэнса режет по вискам сильнее металлической двери. МакКлейн разворачивается, быстро подходит к койке и со смесью чего-то необъяснимого, неозвученного еще, но затрагивающего до глубины души, смотрит на Кита. Коганэ снова открывает рот, может в попытке извиниться, может, чтобы снова спровоцировать Лэнса, чтобы тот вновь его заткнул. На удивление, это работает. — Не говори ничего, — МакКлейн опускается на стул, хмурится, и весь он сейчас остроугольный, натянутый, копящий в себе — одно неверное движение, и будет непонятно, то разорвется струной со звуком перевернутой неправильной ноты, то схлопнется в ничто, под аккомпанемент из немых желаний Кита и собственного скрипа ребер. — Прости, — выдавливает Кит, он не знает нужны ли вообще Лэнсу извинения, но считает это самым правильным решением. Лэнс сжимает перебинтованную руку Кита, шмыгает носом. Коганэ немного больно от прикосновений МакКлейна, но что эта боль в сравнении с его жизнью? — Ты тупой кусок маллета! — проскакивает где-то между «Ты жив» и «Квизнак, мы так все волновались! Я чуть не умер от страха!» — У меня уже давно нет маллета, — обожжённые губы искривляются в усмешке, а брови МакКлейна ломаются, зубы стискивают жалобный скулеж, а плечи содрогаются. У Лэнса задушенные вздохи выбивают зубы, а Кит чувствует запах моря и чесночных узелков. Лэнс с минуту восстанавливает дыхание, немного отстраняется и смотрит. Смотрит-смотрит-смотрит. Словно в следующую секунду вырвется чека, счётчик дойдет до нуля, сработает детонатор и на Кита больше будет невозможно смотреть. Словно в следующую секунду больше не будет Лэнса, не будет Кита, не будет космоса и пляжа Варадеро. И Коганэ его понимает. — Квизнак, я…я беспокоился, — МакКлейн обессиленно роняет голову, обхватывает пальцы Кита уже двумя руками, массируя костяшки,  — когда я услышал про взрыв я… черт, у меня чуть сердце не остановилось, маллетоголовый ты придурок! Идиот! Я так боялся за тебя. Ты не выходил на связь, мы все думали, ты умер! Я, квизнак, я не мог найти себе место все это время, черт, я бы не пережил твоей смерти, ты это понимаешь?! — Лэнс рвано выдыхает, а Кит теряет связь с реальным миром, когда маленькие серебристые капельки скатываются по смуглой щеке, — я просто не выдержу, если космос снова заберёт у меня самое дорогое, — кажется, у Коганэ в груди родилась новая Вселенная, где Лэнс за один прыжок в гиперпространство обогнул пару небесных тел, перепрыгнул пропасть-галактику и теперь был близко. Даже слишком. Пульс МакКлейна по Морзе отбивает «останься», лазурное море измывается в штормах, отчаянно бьётся о края радужки, солёной пеной скапливаясь в уголках глаз. И Кит срывает с себя скафандр, выпрыгивая в открытый космос, чтобы кометой опуститься на дно этого моря и задохнуться им. — Можно тебя поцеловать? — Метки МакКлейна вспыхивают, словно в них находится маленькая вольфрамовая лампочка, а Кит нашел нужный переключатель. Коганэ собирает осколки собственной нежности и теплоты, вкладывает в руки Лэнса тот галрийский нож, за который несколько лет назад он был готов разорвать всем глотки, лишь бы не касались, не смотрели на него. Кит устал бегать от самого себя. МакКлейн молчит, в глазах нечитаемая завеса, а перед ним обезличенные чувства Кита. Лэнс осторожно поднимается со стула, пересаживается на койку, не выпуская пальцев Коганэ из ладони, наоборот, сжимая их сильнее, давая понять, что это не сон, не видение, не иллюзия — это реальность, это то, что Лэнс хочет вложить Киту в ответ на его искренность. МакКлейн немного наклоняется над Коганэ, поправляет волосы, убирая их с фиолетовых глаз, точечно касается бордовых в некоторых местах бинтов — и касания эти, словно крылья бабочки, воздушные, совершенно нематериальные и щекотные, даже через слои ткани. Кит чувствует, как все его раны снова открываются — наверное, это сочатся все невысказанные чувства. Они распирают, их слишком много для немощного, избитого тела Кита. — Я…- Пальцы Лэнса немного подрагивают, леденеют. Кит из последних сил переворачивает ладонь и обхватывает руку МакКлейна в ответ. Игла от катетера неприятно режет и колет, но Киту так плевать на это, — я правда могу? — Давно, — хрипит Кит, хотя не уверен, что Лэнс обращался к нему. Скорее к прошлому, к собственным шрамам, к меткам. Спрашивал разрешение у памяти на «отпустить и забыть», спрашивал у будущего разрешение на изменения, ведь сейчас перемены — это страшно. В таком случае Кит слишком многое из себя возомнил, давая ответ. Но быть чьим-то будущим ему очень хотелось. Лэнс еще несколько тиков смотрит в пурпурные галактики Коганэ, момент, его лицо разглаживается, губы расплываются в такой робкой, хрупкой улыбке, но Кита омывает морским бризом. МакКлейн наклоняется и невесомо прижимается к губам Кита. Лэнс не целует, просто касается, а Кит крошится на мириады созвездий, растекается лиловыми туманностями и любит-любит-любит. Лэнс мешает поцелуи с солеными слезами и солоноватым привкусом крови из снова открывшихся ран, а Кит, кажется, перестает существовать. Лэнсу даже целиться не нужно, Кит сам подставляется под дуло синий винтовки и спускает курок. Умереть от рук МакКейна не так стыдно, нежели от галра-мятежников. Война заканчивается нарушенным паритетом в сторону МакКлейна, потому что поцелуи Лэнса по вкусу — соленая пена с пляжа Варадеро, по ощущениям — последняя секунда до самоуничтожения галрийского флота. Или до распада обломков F-67 в атмосфере Эффии-22. Кит ещё не определился, зато уже успел провалить две или три попытки собраться обратно. — Почему, чтобы получить этот поцелуй, мне пришлось балансировать на грани между жизнью и смертью? — Лэнс закатывает глаза, но улыбается. И в уголках его губ с оглушающим хлопком взрываются звёзды, закручиваются галактики и схлопывается вселенная, остатками тепла ломая лопатки и из-за плеча мажет по коленкам, Кит теперь не уверен, что сможет стоять после на ногах. — Только попробуй выкинуть в следующий раз что-нибудь подобное. — Обещаю, не буду. — Только давай не как в прошлые разы? Усмешка Кита была адресована уже Вселенной и проигравшей эту партию смерти. Была адресована все такому же шаткому и бестелесному будущему, адресована слабому, еле пробирающемуся сквозь туман неизведанного свету маяка, исполином ждущего Кита в «завтра». И Коганэ обязательно войдет в него с гордо поднятой головой.