Я буду любить тебя вечно...

      Ночь. Ясное небо усыпано мириадами звёзд. Одни из них светят ярко и тепло, даря светлое ощущение чего-то лёгкого и прекрасного, другие — холодные и равнодушные, далёкие, чужые, незнакомые, порой кажется, даже злые… совсем как люди. Его бесконечная, как вселенная, бездонная, как глубокий колодец, ночная синева завораживает, взгляд утопает в ней, мысли исчезают, погружая в небытие.       Ночью все не так, как днём. Порой, ночью человек открывается таким, каким ни за что бы вы не представили его днем.       Луна таинственно поблёскивает, чертя неровную светящуюся дорожку, в едва волнующейся тёмной глади Чёрного озера. Из Запретного Леса доносятся диковинные звуки существ, живущих ночью своей ночной жизнью — топот ли это кентавров, гиппогрифов ли, или же шелест прошлогодней листвы под лапами ужасных акромантулов, а может короткий таинственный шорох — это единорог неосторожно задел своим тёплым мягким боком куст.       Ещё нежная, но уже набравшая немного силы трава приятно щекочет босую ступившую на неё ногу. Лёгкий ветерок невесомо касается и холодит разгоряченную обнаженную кожу и уже более ощутимо колышет верхушки деревьев… они шумят, шумят, будто перешёптываются на своём шелестящем языке природы…       Ночь. Все в Хогвартсе от мала до велика спят, утомленные тяжёлым днём: по милости Кэрроу, не скупившихся на Круцио и нервотрепку, страдали и преподаватели, и ученики. Но скоро этот кошмар и сущий ад закончится. Уже завтра должна произойти решающая битва второй магической войны. А пока… все спокойно. Никто даже не подозревает, чем обернётся последующий за этой тихой и мирной ночью день.       Тишина. Умиротворение. Луч холодного лунного света несмело, неразборчиво очертил два человеческих силуэта… вроде бы два, а может это был и один? Луч засомневался, нужен ли здесь он, и отправился дальше по своим делам лунного лучика, став свидетелем неожиданной для него картины двух переплетающихся между собой тел, громких, но едва слышных в этой гулкой ночной тишине, жарких вздохов, опаляющих холодеющую на майском воздухе кожу.       Как долго мечтало изголодавшееся по любви и простой ласке тело быть вжатым в землю, ощутить немалое возбуждение своего избранника, упирающееся куда-то в бедро, и своё, завязывающееся тугим, томным и жарким узлом внизу живота, насладиться гладкостью шелковистой кожи и просто быть рядом с самым дорогим человеком.       — Я думал, что никогда тебя больше не увижу, — едва слышно на грани сознания от жарких прикосновений, собственнических оглаживаний прозвучало в воздухе и моментально растворилось в новой волне вздохов.       Знакомые до боли и родные до звёздочек в глазах тонкие губы сложились во что-то отдалённо напоминающее дневную, но совсем не ядовитую, усмешку, так часто появляющуюся на этом гордом, властном и аристократичном лице, оторвавшись от беспрестанного покрытия оголенной шеи влажными поцелуями и красно-фиолетовыми отметинами на ключицах и груди парня значительно младше мужчины сверху. Оторвавшись буквально на миг чтобы в ту же секунду притиснуть к себе ещё ближе молодое тело и впиться в мягкие и влажные губы своими собственными, прикусить нижнюю губу, провести языком, поддразнивая, играясь, вытягивая сдавленный стон.       — Молчи, я слишком сильно скучал, чтобы сейчас тратить столь ценное для нас время на бесполезные разговоры, — промолвил мужчина и снова приник к губам любовника, как изморенный жаждой путник к живительной влаге оазиса посреди пустыни.        Красивая, изящная, утончённая, но мужественная рука нежно и страстно теребила, чёрные, цвета смолы, взъерошенные и непослушные волосы, зарываясь в них, а вторая, не прерываясь ни на мгновение, блуждала по всему подмятому под себя крепкому и столь желанному телу. Крепко сжать плечо, с силой провести по уже заметно выдающимся мышцам груди, задевая напряжённый сосок, помассировать большим пальцем, надавив, обвести языком, прикусить маленькую горошину… да, вот так, выдавив еле сдерживаемый стон наслаждения, переходящий в скулёж, начать спускаться вниз, очерчивая пальцами рельефные мышцы пресса, и, пропустив самое интересное и столь жаждущее внимания, переместиться на поясницу, чуть ниже, собственнически сжать крепкую ягодицу, заявляя свои безоговорочные права не только на это молодое податливое тело, но и любовь, да, именно любовь, не временное увлечение или влюблённость, а самую настоящую любовь, душу того паренька, который не зная счета времени изнывает от нетерпения и острейшей волны возбуждения под этим стройным, поджарым, но мускулистым для своих лет мужчиной.       Руки юноши блуждают по широкой мощной спине мужчины, поглаживая и одновременно царапая острые выступающие лопатки и напряжённые мышцы, проходятся по всей длине позвоночника, сжимая на мгновение ладонями талию, притягивают за поясницу ещё ближе, хотя между двух разгоряченных тел, кажется, не осталось и миллиметра свободного пространства, да оно и ни к чему, им обоим мало друг друга, несмотря что оба уже задыхаются от нехватки воздуха в лёгких от долгого, страстного горячего, властного и нежного поцелуя. Зачем вообще дышать, зачем, если можно жить поцелуями… Но оторваться все же приходится, чтобы глотнуть свежего и достаточно холодного воздуха.       Удивительно, как эти двое не околели абсолютно обнаженными под открытым небом хоть и прикрытые мантией с грехом пополам. Два изумрудных, как июньская трава, глаза прямо и немигающе смотрят в глубокие, далёкие, бездонные, как два чёрных колодца, глаза. Чёрными и холодными они кажутся только посторонним людям, а те, кто всё же заполучил место в сердце этого непростого человека со сложной судьбой, прекрасно знали, что глаза эти — темно-карие, цвета насыщенного шоколада. И только эти люди могли знать, с какой нежностью и любовью могут они смотреть, как страстно могут они прожигать, и вовсе не холодные они, нет. Они горячие, как звезды, только кажутся они издалека холодными.       Тёплая ладонь любовно заправила прядь выбившихся растрепанных чёрных длинных волос за ухо и легла на горячую, пылающую румянцем щеку. Вторая, не теряя времени даром, зарылась в копну жёстких волос. Как давно и до дрожи в коленках он мечтал это сделать, и какова же была эйфория, когда все было дозволено ему, ему одному из всех.       Передышка в пару секунд и снова бешеные скачки пульса до потери сознания от накатывающих ощущений. Два тела, сливающихся воедино в танце страсти под влиянием взрывного коктейля кипящих гормонов… Сбивчивое рваное дыхание, ставшее опять неважным, влажные и жаркие поцелуи, сильные толчки, отдающие буханьем тока крови в голову, ощущение единения с другим человеком, доведенное до невозможной степени возбуждение и, наконец, разрядка, острое как бритва, наслаждение, пронзающее каждую клеточку тела, как электрическим импульсом, заставляя терять сознание окончательно и иступлено кричать в громком безумном полушёпоте имена друг друга:       — Гарри…       — Северус…