Проституция

Сначала никто и предположить не мог ничего подобного — когда Салли Сомс и ее маленькая армия высадились из поезда на новопостроенной станции в Уоллстоуне. После того, как через городок протянули железнодорожную ветку, Уоллстоун буквально расцвел. Его жители нарадоваться не могли каждому новому работнику, клиенту, посетителю: с открытием лавок и магазинов, распахиванием полей под кукурузу, строительством новых домов Дикий Запад становился все менее диким. Преподобный Хэксли тоже потирал руки, наблюдая за увеличением количества прихожан, а хозяин салуна Рогген чуть ли не еженедельно заказывал новую партию виски. Поэтому переезд в городок фигуристой вдовы миссис Сомс в сопровождении многочисленных слуг ничего плохого не предвещал. Более того, хозяин гостиницы пришел в восторг, когда стало понятно, какую богатую леди заполучил Уоллстоун — Салли сняла для себя и своих людей все номера. Появление молодой привлекательной дамы само по себе уже было сенсацией: в западных штатах остро не хватало женщин, и любая, даже старая и откровенно уродливая, могла выбирать между несколькими ухажерами. Ну, а Салли Сомс была весьма хороша собой — и даже незаметный шрам на лбу почти ее не портил. Пока местные гадали, что именно привело богачку в их дикие края, та проявила необычайную активность. Едва приехав, она наняла работников на строительство громадного дома и конюшни, что показало серьезность ее намерений обосноваться в Уоллстоуне. Быстро стало известно, что именно она перекупила большинство закладных на землю, подписанных неудачливыми арендаторами, а также приобрела множество свободных участков — и все поняли, что миссис Сомс будет играть важную роль в жизни города. Но казалось, всего этого ей было мало: она предложила Роггену выкупить у него долю в салуне. Тот, не будь дурак, отказался. Тогда миссис Сомс приобрела нижний этаж в доме напротив и начала торговать там выпивкой в два раза дешевле. Рогген был мужик тертый, и вскоре дом напротив сгорел. После чего поджигателя, которому заплатил Рогген, нашли с перерезанным горлом — и откуда она только узнала? На следующий же день она открыла в соседнем дворе второй дешевый салун, и через две недели Рогген запросил пощады, поняв, что с ресурсом миссис Сомс тягаться не сможет. Деньги всегда решали все — и подлинной хозяйкой салуна стала вдова. Вторую лавочку закрыли, и цены вернулись на место. Когда Салли, обворожительно улыбаясь, пришла в универсальный магазин Шнорфа, тот благоразумно договорился с ней на вполне приемлемых условиях. Разумеется, мужчины Уоллстоуна, да и окружающих мест, не готовы были мириться с тем, что женщина забрала такую власть. И вот тогда выяснилось, что все слуги миссис Сомс — от конюха до швейцара — бывшие солдаты, которые вполне готовы дать отпор нанятым ганфайтерам. Более того, когда наводившая ужас на всю округу банда Дока Келли попыталась напасть на Уоллстоун, люди миссис Сомс открыли по ним шквальный огонь с крыши ее особняка. Через пять минут на улице валялись трупы лошадей и бандитов, а сам Док еле унес ноги. Жители городка готовы были молиться на Салли и разнесли по округе слухи, что в подвале у нее стоит настоящая пушка. В результате, после полугода боевых и дипломатических действий, Салли Сомс прибрала к рукам весь город, за исключением одного небольшого, но очень доходного предприятия — борделя Толстой Молли. Жители Уоллстоуна решили, что добродетельная вдова Сомс не желает иметь дела с этим порочным бизнесом — о, как же они ошибались! Во-первых, в отличие от других порядочных дам, Салли не делала вид, что проституток Молли не существует. Она здоровалась с ними точно так же, как и со всеми прочими, и даже останавливалась поболтать. А во-вторых, миссис Сомс породила в Уоллстоуне проституцию невиданного здесь прежде сорта. Все началось одним ранним теплым вечером, когда Салли, в сопровождении громадного телохранителя из числа своих слуг, вошла в салун Роггена. На нее в изумлении воззрились все присутствующие — сам Рогген из-за барной стойки, мужчины и пара девок Толстой Молли. — Мэм, здесь не место для леди, — наконец хмуро обронил хозяин. — Вы имеете в виду, что ваше заведение недостаточно фешенебельно, мистер Рогген? — холодновато парировала Салли. — Я предлагаю договориться на том, что само мое присутствие сообщает ему фешенебельность, так что я вам тут только на пользу. Впрочем, я зашла ненадолго. — И перевела взгляд в дальний конец зала. — Мистер Хатауэй! — обратилась она к сидящему в компании приятелей молодому Рою, среднему сыну Чарльза Хатауэя, местного фермера. — Я хотела бы пригласить вас на ужин сегодня вечером — в обмен на двадцать долларов. Воцарилось гробовое молчание. — Миссис Сомс, мэм… э-э-э… у меня нет таких денег, — промямлил красный как рак Рой. — Вы меня неправильно поняли, — Салли улыбнулась одними губами. — Я приглашаю вас сегодня на ужин — и даю вам за это двадцать долларов. Купите себе на них красивый костюм и новый кольт. Или что хотите. Раздался гул одобрения, послышались подколки и гогот. Приободрившийся Рой заулыбался: — Я бы и даром с вами поужинал, миссис Сомс. — Нет, Рой — вы позволите мне называть вас так? Мое предложение действует только в том случае, если вы согласитесь принять от меня двадцать американских долларов, сэр, и никак не иначе. — О’кей, мэм, — ответил сбитый с толку парень. Салли крутанулась на каблуках и спокойно вышла из салуна, оставив жителей города на все лады обсуждать эту немыслимую сделку. Семья Роя была на седьмом небе от радости — дело явно пахло свадьбой, а кто же не мечтает породниться с богатейшей женщиной в округе? Правда, сама форма предложения, да еще обещанные деньги несколько смущали Чарльза, но посовещавшись, семья решила, что у богатых свои причуды, и дареному коню в рот не заглядывают. — Только не давай ей вертеть собой, сынок, — говорил Чарльз, — в семье слово мужа должно быть законом! Не то чтобы я учу тебя сразу колотить ее — но хорошая жена сама должна понимать, кто в доме хозяин! — Думаю, твоим сестрам нужно будет купить пианино, правда, сынок? — встряла миссис Хатауэй, в уме уже распоряжаясь деньгами вдовы. Вечером того же дня Рой Хатауэй, принаряженный и чисто вымытый, с приглаженными волосами, чинно шел по улице к особняку Салли, смущенно принимая по пути поздравления и шутливые напутствия. Когда посреди ночи он шел обратно, его мало кто видел, но городок буквально кипел сплетнями и слухами. Следующим же утром ушлый Шнорф выставил в витрине свадебное платье и расплылся в улыбке, завидев Салли. — Добрый день, дорогая мисссис Сомс! Или… вскорости я уже должен буду называть вас миссис Хатауэй? — С чего это вы взяли? — поинтересовалась Салли, глядя ему прямо в глаза. — Ах-кх-кх… — смешался хозяин магазина. — Но ведь ходят слухи, мэм… — Я провела с Роем Хатауэем три часа, оплатила его компанию двадцатью долларами и не вижу причин менять фамилию из-за таких пустяков, — насмешливо проговорила Салли, вполне представляя, как быстро разнесется повсюду эта весть. Купив то, что собиралась, она с высоко поднятой головой отправилась дальше. К вящей радости скандалистов и сплетников, когда ошарашенный всеми этими противоречивыми толками Рой явился к особняку, ему было сказано, что мадам дома, но не принимают — заняты очень. Оскорбленный парень отправился прямиком в салун и напился там до чертиков, проклиная несостоявшуюся невесту и смакуя все скабрезные подробности прошедшей ночи. Бедняга никак не ожидал увидеть Салли, которая невозмутимо, как будто ее не жгли взгляды присутствующих, прошла к стойке вместе с телохранителем и уселась, заказав прохладительное. Рой, шатаясь, поднялся и направился к ней. Все замерли в сладком предвкушении скандала. — Салли! — начал он. — Для вас миссис Сомс, — отрезала Салли. — Но ведь мы… но ведь я теперь как честный человек обязан на вас жениться! — нашелся Рой. — Скажем прямо, вы были не настолько хороши, чтобы я захотела терпеть вас рядом с собой всю оставшуюся жизнь, сэр! — громко и четко произнесла Салли под оглушительный хохот. После чего выпила и ушла, шурша юбками. — Грязная шлюха! — заорал ей вслед Рой. — А ведь если подумать, — степенно произнес Билли-конюх, которого все уважали за спокойный нрав и пудовые кулаки, — то шлюха тут ты, Рой Хатауэй. Миссис честно заплатила за твои труды, а замуж идти не обещала! Кто ж тебе виноват — надо было стараться лучше… Тут все принялись наперебой просить бедного Роя продемонстрировать его хозяйство, обещать пристроить его в бордель Толстой Молли и тому подобное. Кончилось все дракой, из которой Рой Хатауэй вышел с шишками и синяками, а семья его безвозвратно лишилась так славно замаячившей надежды на богатство. Не успели жители Уоллстоуна обсудить как следует эту непристойную выходку вдовы, как она снова подала им повод для сплетен. На этот раз она таким же бесстыжим манером пригласила к себе красавчика Хью Олби. Тот, уже зная, что к чему, осклабился своей кошачьей ухмылкой и ответил: — Обижаете, миссис Сомс. Я вам не дурачок Рой. — Что ж, вы знаете толк в торге, мистер, — а что скажете про пятьдесят долларов? Сумма была неслыханная, и Хью, расхохотавшись, подмигнул ей: — А ведь вы красотка, Салли, зачем вам платить? Любой из присутствующих за счастье почтет вашу компанию. Я слышал, к вам сватались почтенные джентльмены со всей округи. — За комплименты я не доплачиваю, мистер Олби, — в свою очередь рассмеялась Салли. — Вот вам пятьдесят долларов, и я жду вас у себя сегодня вечером. — Меня она не отправит восвояси, как дурачка Роя, держу пари! — самонадеянно хвастался Хью, щедро заказывая выпивку приятелям. И правда, он продержался у Салли целую неделю. Заявившись в салун с кучей денег, громогласно рассказывал каждому, кто соглашался слушать: — Джентльмены, просыпаться на хрустящих простынях, рядом с красивой женщиной, да еще получать за это деньги — это рай на земле! — Что ж ты не остался навечно? — Вечного рая не бывает, — хохотал Хью, соря легко доставшимися деньгами. Его тоже пробовали было упрекнуть в том, что он торгует собой — никто иной, как Шнорф — но Хью парировал: — Вас, мистер Шнорф, такая дама не выберет, будем откровенны — вот вы и беситесь. С вашим животом да лысиной вам пришлось бы либо платить, либо жениться — а нам, красавчикам, просто больше повезло в жизни, смиритесь с этим! Шнорф багровел и начинал цитировать Святое Писание. Преподобный Хэксли тоже пробовал бороться с Салли при помощи Святого Писания. Одну из своих воскресных проповедей он целиком посвятил бесстыдным грешницам, которых ждет адское пламя. Дамы довольно переглядывались и бросали торжествующие взгляды на миссис Сомс, которая как ни в чем не бывало сидела тут же. После службы она подошла к преподобному — кротко, с милой, виноватой улыбкой на устах. Их разговор никто не слышал, но все решили, что убоявшись общественного остракизма, блудница кается. На самом же деле она сказала священнику: — Преподобный, я вижу, что крыша вашей церкви находится в плачевном состоянии… — Да, миссис Сомс, так оно и есть, — подтвердил растерявшийся пастор. — Я как раз собиралась пожертвовать на ее починку круглую сумму — хватило бы и на учебники для воскресной школы… но вот теперь думаю: я такая грешница, отче. Будучи вдовой, терзаемая плотью — я ведь еще так молода — словом, я иногда сплю с мужчинами, с которыми не состою в браке. И теперь сомневаюсь: примете ли вы от меня, такой грешной, пожертвование? Она смотрела отцу Хэксли прямо в глаза, и он отвел свои. Намек был слишком явный. Преподобный пожевал губами и нашел формулировку: — Но вы же глубоко раскаиваетесь в своем поведении? — Очень глубоко, отче, — подтвердила Салли. — Так глубоко, что в следующий раз прилюдное поношение в божьем доме может навести меня на страшные мысли. Вы же не хотите быть ответственным, если я решусь что-нибудь с собой сделать? — Это было бы куда более страшным грехом, дитя мое, — испугался преподобный. — Тогда я, пожалуй, сегодня же пришлю к вам моего человека с деньгами, — сказала довольная разговором Салли и отправилась восвояси с таким же смиренным видом. После этого случая пастор в своих проповедях все больше напирал на прощение, приводя в пример святую Марию Магдалину и прочих раскаявшихся блудниц. Вот так Салли Сомс начала обходиться с мужчинами Уоллстоуна. Со временем это перестало вызывать столь бурные пересуды, как поначалу. Впрочем, пару раз она, по всеобщему мнению, перешла все границы. Однажды, будто издеваясь, она позвала к себе младшего брата бедного Роя. После достопамятного скандала семейство Хатауэй ненавидело Салли, и юный розовощекий Питер боялся даже глаза на нее поднять. — Да бросьте, мистер Хатауэй, — сказала Салли, встретив его в универсальном магазине Шнорфа. — Ну что такого может вам сделать ваш папенька? Не убьет же он вас, правда? Ну наорет, ну выпорет… А двадцать долларов на дороге не валяются. Надо сказать, Питер не пожалел о том, что согласился, — но его отец поклялся, что прибьет проклятую бабу. В другой раз Салли пригласила пригожего фермера Ника Трейси, который категорически отказывался, как бы она ни повышала сумму. Жители города с замиранием сердца следили за этой дуэлью, куча народу делала ставки. Но Ник любил свою жену и ни в какую не соглашался. Наконец раздосадованная Салли сказала ему так, чтобы слышали все: — Я знаю, что ваша ферма заложена, Ник, а кукуруза в этом году не уродилась. Спросите вашу жену, хочет ли она пойти по миру — или одолжит мне вас… на вечер. Спросите ее, Ник. Конечно, он пришел, сутулясь и пряча глаза от унижения. На следующий день, встретив Салли у церкви, жена Ника не ответила на приветствие; женщина молчала и смотрела сквозь нее. Салли подошла ближе и сказала: — Я поступила с вами гнусно и жалею об этом. Гордыня завела меня слишком далеко. Простите меня, Мод. Мод посмотрела на нее усталыми глазами и ответила: — Не знаю, что вам сделали мужчины, но мне жаль вас. — И пошла своей дорогой. А Салли Сомс стояла, глядя ей вслед и сжимая кулаки. После этого случая вдова больше не приглашала к себе женатых мужчин, но в отношении прочих ее эскапады не прекратились. Все это продолжалось до тех пор, пока в город не явился новый шериф. Усилиями городского совета и не в последнюю очередь стараниями самой Салли Сомс в казне было достаточно денег, чтобы пригласить человека, известного своей смелостью и умением обращаться с оружием. Джим О’Райли был охотником за головами, но за круглую сумму решил покончить с этим и осесть в Уоллстоуне. Он прибыл на место прежнего шерифа, ушедшего на покой, и сразу энергично взялся за дело. Перестрелки между пьяными ковбоями очень скоро сошли на нет, лихие люди, проезжая Уоллстоун, вели себя тише воды ниже травы, а девочки Толстой Молли были благодарны новому шерифу за защиту от жестоких клиентов. В первый раз они столкнулись, когда человек Салли, напившись, серьезно покалечил в салуне одного из добропорядочных горожан. Разогретая дракой толпа совсем уж было собралась вздернуть мерзавца, но тут ему на подмогу явились шериф с одной стороны и Салли с другой. Шериф быстро прекратил самосуд с помощью кольта, недаром прозванного «миротворцем», а Салли пообещала заплатить любой штраф, который судья назначит за увечье. — А вы горой стоите за своих людей, мэм, — заметил новый шериф, когда толпа рассеялась, и они остались одни. Салли посмотрела на него внимательно. Наглые синие ирландские глаза на загоревшем до черноты лице, выгоревшие светлые волосы, ленивая грация настоящего ганфайтера. — Благодарю вас, что не позволили повесить моего человека, мистер О’Райли, — отозвалась Салли. — Можете звать меня Джимом, — улыбнулся он, пожирая глазами красивую женщину. Знает, ему уже сказали, поняла она. А еще она сразу поняла, что понравилась ему, понравилась по-настоящему. И почуяв это, в панике сбежала. Скрыть взаимное притяжение в маленьком городке невозможно. В особняке Сомс то и дело случались неприятности, требующие вмешательства слуги закона — то кто-то бил стекла, то уводили лошадь. В свою очередь, шериф О’Райли вдруг увлекся охотой — и в охотничьем раже бил намного больше дичи, чем мог съесть. И ему просто приходилось относить излишки на кухню миссис Сомс, где за это исправно платили — всем, кроме Джима О’Райли, который последовательно отказывался брать деньги за такие пустяки. Миссис Сомс не могла себе позволить оставаться в долгу и каждый раз исправно приглашала его разделить трапезу — всегда на открытой веранде перед домом, в присутствии слуг и любопытных, глазеющих с улицы. Рано или поздно в городе заметили, что вдова перестала приглашать к себе мужчин — и связали это с визитами шерифа. А когда Джим О’Райли избил до полусмерти парня, который высказался о Салли в привычном хамском тоне, всем стало окончательно ясно — ирландец пропал всерьез. Салли же, в других случаях бравшая вожжи в свои руки, проявляла неожиданную сдержанность и, казалось, ждала инициативы с его стороны. Стоял прекрасный летний вечер, который плавно переходил в ночь, слуг она отослала… и шериф тоже засобирался восвояси. Они стояли совсем близко, их качнуло друг к другу… и снова ничего не случилось. На этот раз Салли не выдержала: — Джим… я ведь знаю, что нравлюсь вам. — Надо мной уже смеется весь город. Любой идиот знает, что я влюблен в вас, как мальчишка, Салли. — Дело в моей… репутации, да? — выговорила она через силу. В этот момент она себя ненавидела. — Мне кажется, я знаю, в чем дело. Знаю, почему вы так поступали, и что с вами случилось. Каждый раз, покупая мужчин, вы будто зачеркивали то время, когда покупали вас… я прав? Лицо Салли окаменело. На побелевшей коже особенно заметен стал шрам на лбу. — Вы очень проницательны, шериф О’Райли, — невыразительным тоном проговорила она. И добавила упавшим голосом: — Я понимаю… — Ничего вы не понимаете! — перебил ее шериф. — Мне нечего вам предложить! Я хочу жениться на вас, Салли, я хочу, чтобы все было правильно и навсегда. Из ее глаз потекли слезы. — Поцелуй меня, Джим, — прошептала она. Он замотал головой. — Если я тебя поцелую, то не смогу уйти, а я должен. — Зачем? — изумилась она. — Завтра же я уеду на Аляску, Салли. Я попытаюсь найти золото и вернуться к тебе через год богатым человеком. Хватит уже этой… проституции. Я не могу жениться на богатой женщине, не имея гроша за душой. Можешь ты обещать мне подождать ровно год? — Убирайся к чертовой матери! — закричала она. Слезы продолжали литься по ее лицу, но уже от злости. Джим О’Райли вздохнул… потом посмотрел на нее, широко улыбнулся и ушел. Салли бушевала еще долго: она била о стены дорогие фарфоровые тарелки, швыряла бронзовые подсвечники и разодрала свое любимое шелковое платье. Устав, долго плакала в подушку. А потом взяла календарь, нашла завтрашнее число и перечеркнула его крест-накрест.