Проституция

Все мужчины — лгуны. Агнес поняла это после смерти матери, когда отец, в очередной раз размазывая пьяные слезы по небритому лицу, уверял ее, что бросит пить и просаживать деньги за игрой в карты. Не бросит, подумала тогда Агнес. Оказалось, что счастливая жизнь в достатке и покое держалась на ее незаметной, хрупкой матери. Не стало ее — и мир начал разваливаться, расползаться, обнажая гнилое безобразное нутро. Пока четырнадцатилетняя девочка бестолково пыталась поддержать в доме подобие порядка, взрослый мужчина пустился во все тяжкие, играя сначала на излишки, затем на сбережения, потом на жалованье, а потом — и в долг. Неудивительно, что из юридической конторы, где он служил, его быстро выгнали. Из дома стали исчезать вещи: сначала дорогие и ненужные, потом нужные, а потом оказалось, что дом, в котором родилась Агнес, больше не принадлежит им. Когда они переехали в дешевую ночлежку в грязном квартале, Агнес подумала, что хуже не может быть уже ничего. И тогда к ним пришла Мадам. Все мужчины — подлецы и предатели. Агнес поняла это, когда совсем опустившийся отец, пряча глаза, сказал ей, что она должна пойти с Мадам, и что теперь та будет о ней заботиться. Агнес во все глаза смотрела на странный, непривычно пестрый наряд пожилой женщины и чувствовала, что что-то тут не так. И только оказавшись в «Синей Мышке», поняла, насколько «не так» может пойти жизнь. Из всех немногочисленных способов стать проституткой ей был уготован самый жестокий: когда домашнюю девочку, проданную родным отцом, ломают — через унижение и насилие. Все мужчины — жестокие звери. Они не слушают твоих криков, они делают тебе больно, они не дают дышать, зажимая рот волосатой рукой… Они закатывают тебе оплеухи, от которых твоя голова болтается, как у сломанной куклы. Они оставляют на твоем теле синяки и порезы. Они бьют тебя кулаком в живот. Они тушат о твое тело папиросы. Все мужчины — слабаки. Они идут на поводу у своих животных потребностей. Они приходят в бордель, когда их невесты готовятся к свадьбе и когда их жены беременны. А еще — когда их эти жены сбиваются с ног, ухаживая за их детьми и работая. А еще — когда жены болеют и лежат на смертном одре. Во всех этих случаях сыновья, братья, мужья и отцы приходят к чужим женщинам, засовывают в них свои языки, пальцы и члены, хрипят и дергаются на них. А потом чужие женщины смывают с себя их слюну, пот и сперму. Все мужчины — негодяи, рано и твердо поняла Агнес. *** Существует ли любовь с первого взгляда? Было ли испытанное им в тот момент чувство острой жалости, неловкости, стыда и одновременно злости на себя этой самой пресловутой любовью? Вряд ли. И тем не менее, Ричард неловко дернул подбородком в сторону девушки, вызвавшей в нем эту сложную бурю чувств. Она, как и другие шлюхи, стояла перед ним и его сослуживцами-конфедератами в корсете сиськами наружу и панталонах до колен… но в глазах ее было другое, совсем другое. Ни лени и покорности, ни бесстыдного профессионального заигрывания. Ее затравленный взгляд излучал страх, боль и ненависть. Почему он выбрал ее, когда и сам нервничал перед своим первым — а может, и последним — разом? Он вполне мог стать последним, учитывая, что армия генерала Ли бесславно оставляла Петерсберг, да и исход всей войны был уже более или менее ясен. Возможно, в глубине души Ричард не так уж сильно хотел секса и решил, что по крайней мере на пару часов избавит эту девчонку от того, что ей явно неприятно? Во всяком случае, когда они поднялись наверх, в ее крошечную комнатку, и она, не сказав ни слова, начала злыми рывками расстегивать корсет, он поспешно проговорил в ее худую спину: — Подожди… — Она замерла, не оборачиваясь. — Это… не обязательно. Поняв его неправильно, она легла на спину одетая и раздвинула ноги, согнув их в коленях. Панталоны были разрезаны в промежности, и Ричард, вспыхнув, отвел взгляд. — Постой, давай просто… поговорим. Она села на край кровати, по-прежнему напряженная, как сжатая пружина. Никакой другой мебели в комнате не было, и он присел рядом, все еще стесняясь посмотреть на нее. Со стороны это, наверное, было странное зрелище — два очень юных человека, застывших в скованных позах, не касаясь друг друга, на кровати в борделе. — Меня зовут Ричард. Ричард Гластон. Он привык к тому, что имя самого богатого семейства в округе, больше того — одного из влиятельнейших в этой стране, раздираемой войной, производило сильное впечатление. Но она, казалось, не услышала. — А тебя? — вынужден был спросить он. — Агнес, — это вышло сипло, как будто она неделями не открывала рта. — Агнес, тебе не обязательно сейчас… ну, ты понимаешь… Вот теперь она услышала. Повернулась и в первый раз взглянула на него. Он тоже посмотрел на нее внимательнее: запудренный синяк на хрупкой шее, измученные серые глаза… вблизи он увидел, что она даже младше него, ей от силы лет пятнадцать! — Спасибо, — прошелестело в ответ. Ричард с облегчением выдохнул: он и впрямь не горел желанием расстаться с девственностью именно сегодня. Романтичный юноша, он намечтал себе невероятную, возвышенную любовь — грубая реальность борделя плохо подходила его натуре. — Это вообще была не моя идея, — извиняющимся тоном начал он. — Меня сослуживцы уговорили. Ну, знаешь, все эти подначки: Гластон, это твой последний шанс умереть мужчиной, и все такое. Дело в том, что я вообще-то еще никогда… Она бросила на него странный взгляд — Нет, я был влюблен! — с жаром принялся объяснять Ричард. — В кузину Бетти! Я писал ей письма, и мы танцевали на балу, и мне даже кажется, что я тоже чуточку нравился ей… Но потом война подошла ближе, и они уехали. А потом я стал добровольцем. — Зачем? Он обрадовался, что сумел вовлечь ее в разговор, но ответ получился невеселым: — Потому что погиб мой отец и два моих старших брата тоже. Потому что солдаты северян разграбили наше поместье, изнасиловали и убили мою мать, а меня, как щенка, заперли в комнате. — Он сжал кулаки. — Я слышал ее крики, Агнес. Я бился в проклятую дверь, когда она умирала, и не мог ей помочь. Вообще-то я против рабства, но… — Я понимаю, — прошептала Агнес и робко, как-то целомудренно, коснулась его руки. — Моя мама тоже умерла. — Давно? — проронил он. Она была благодарна этому парню за то, что он не спросил, как все: «А как ты стала шлюхой?» На этот вопрос полагалось врать, причем от степени слезливости истории часто зависел «гонорар» девушки. — Восьмого мая, — ответила она. А потом, неожиданно для самой себя, рассказала правду о том, о чем он не спрашивал: — Папа сильно запил после ее смерти… В общем, у нас забрали дом, и мебель, и даже мамины картины, словом, все. Пару недель мы скитались по каким-то ночлежкам, а потом… потом папа продал меня Мадам. — Ты не пыталась… — Бежать? — горько усмехнулась она. — Первые два раза меня избивали чуть ли не до смерти… у Мадам, знаешь ли, тяжелая рука. — Ричард подумал о монументальной, улыбчивой хозяйке борделя. — Потом заперли на неделю, привязав к кровати. А потом — устроили аукцион. Так всегда делают с теми, кто еще… Ричард обнял ее. В этом успокаивающем жесте не было ничего эротического, и она доверчиво прижалась к нему плечом. — Не надо, не рассказывай, если тебе тяжело. Но ей вдруг захотелось проговорить все это вслух — впервые. — Я все время твердила себе: это происходит не со мной, меня тут нет. Они насильно влили мне в горло виски, очень много виски. Я не помню ничего, кроме боли… Это был кто-то, кто заплатил самую высокую цену — за то, чтобы быть первым. А потом Мадам сказала мне: все, ты шлюха, дороги назад нет, теперь ничего не будет как прежде. — Ты не шлюха, тебя заставили, — прошептал Ричард, гладя ее по плечу. — Какая теперь разница? — горько ответила она. — Для меня есть разница. Знаешь что? Тебе здесь не место! Они говорили долго, почти всю ночь, и не могли наговориться. Они рассказали друг другу свои короткие жизни — такие разные, и свои мечты — такие похожие. В окно уже просочились серые сумерки, уже затихли все скрипы, стоны, крики и пьяный хохот, привычный для борделя, когда разговор вернулся в начало. — Тебе не место здесь! Я заберу тебя отсюда! — Ты с ума сошел, — прошептала она, боясь поверить. — Знаешь, сколько это стоит — выкупить у Мадам мои бумаги? — Я же Гластон, у нас денег — куры не клюют, — впервые рассмеялся Ричард. — Правда, сейчас у меня есть только доллары Конфедерации, а они, сама знаешь, немного стоят… Она погасла буквально на глазах, и Ричарду стало больно. — Ну что ты, глупенькая… — Он погладил ее по щеке. — Завтра мы выступаем, генерал Ли собирается дать бой Гранту, но после… я непременно вернусь и заберу тебя! — Ричард… — Она посмотрела на него каким-то другим, взрослым и горьким взглядом. — Спасибо тебе, что обещаешь мне это. — Так и будет, вот увидишь! А если… ну, знаешь… если меня все же убьют… Она быстро закрыла ему рот ладонью, и он, вдруг осмелев, взял своей рукой эту маленькую ладонь и поцеловал. А потом случилось то, что и должно было случиться между двумя совсем юными людьми посреди хаоса войны. Когда неизвестно, что будет завтра, людей бросает друг к другу в поисках хотя бы крохи тепла, надежды, минутного избавления от постоянного страха и предчувствия смерти. — Я люблю тебя, Агнес, — сказал молодой Гластон, отпрыск богатейшей на Юге фамилии, глядя в глаза женщине, с которой он стал мужчиной. А она просто зарыдала, горько и отчаянно, не желая отпускать его в тревожный дымный рассвет. …В убогой комнатушке борделя, тесно сплетясь, провожая свою первую и единственную ночь, лежали два юных нагих тела — солдат и шлюха, как тысячи до них и тысячи после. Но было еще кое-что. Слова, сказанные шепотом в спутанные волосы, перед самым расставанием: — Если я не вернусь… нет, послушай, это важно. Если я не вернусь, ты должна добраться до поместья. Когда стало ясно, к чему идет дело, мама превратила наши бумаги в камни, бриллианты. Янки разграбили дом, но им не пришло в голову заглянуть на кладбище. На могиле дедушки есть каменный ангел, который держит фонарь. Камни спрятаны там, Агнес. Там все состояние Гластонов. Ты моя жена, я последний из нашего рода, и я оставляю все тебе. Ни в коем случае не показывай камни никому и не пытайся продать их сама. Найдешь в Атланте Итона Боу. Это банкир, старый друг нашей семьи, такие выживают при любой власти. Расскажешь ему все, он тебе поможет. Ты меня поняла? Поместье Гластон, каменный ангел, Итон Боу в Атланте. Агнес кивала сквозь слезы, но думала только о том, что вот сейчас он уйдет, и жить станет совсем незачем. Так и случилось. *** Он оставил ей все свои деньги — все, что оказались у него с собой. Пытаться спрятать их было ошибкой — такого в «Синей Мышке» не прощали. И как только старая ведьма прознала? Любезной и улыбчивой Мадам была только для гостей. Девушки слишком хорошо знали ее подлинный нрав — вздорный и жестокий. Вообще-то она не хотела портить свой товар, но вошла в раж и ударила Агнес так сильно, что та отлетела к стене и ударилась лицом о край тумбочки у кровати. Рассеченный лоб вмиг окрасился кровью, и Мадам опомнилась. — Посмеешь еще раз утаить от меня хоть цент — пожалеешь, что на свет родилась, тварь! — прошипела она. «О, я уже жалею, еще как жалею», — тупо подумал кто-то в голове Агнес, которая, сидя на полу, размазывала по лицу кровь и слезы. Только надежда держала ее на этом свете — надежда и мысли о Ричарде. С того самого первого взгляда между ними словно протянулась невидимая серебряная струна. И теперь она жила, держась за эту струну, все время чувствуя его на другом конце. Поэтому она сразу поняла, что он погиб — струну с той стороны отпустили, струна лопнула, и она опять осталась одна. Знание было необъяснимым, но таким окончательным, таким неотвратимым… Ты тоже предатель, Ричард, горько подумала она. Как ты мог бросить меня вот так?! Когда первая боль этой утраты немного утихла, перед ее внутренним взором встал каменный ангел с фонарем, склоненный над старой могилой. *** Вскоре Мадам нарадоваться не могла на новую Агнес. Наконец-то девчонку удалось сломать — не смотрит больше волком, не хнычет и не дерется с клиентами. Шаловливая, покладистая, услужливая — именно такой должна быть шлюха, чтобы приносить Мадам кучу денег. Именно такие девчонки шли нарасхват — особенно посреди войны, когда всякому мужчине так необходимо отвлечься от гадких и кровавых мужских проблем. Война докатилась и до их городка. Впрочем, Мадам это не особенно волновало: вместо одних солдат пришли другие, разница небольшая. И когда офицеры-янки затеяли пикник за городом в честь очередной победы — как было не взять шлюх для пущего веселья? А если уж дело дошло до шлюх, как было не взять самую лучшую — игривую, веселую, разбитную Агнес? Выслушав предложение, Мадам подозрительно поджала губы, но в конце концов дала себя уговорить: такие хорошие деньги не каждый день заработаешь. Да и куда они денутся, эти девки — понимают ведь, безмозглые твари, что она дает им кров и защиту, куда они без нее? И среди прочих она отпустила даже бывшую строптивицу, сердце которой чуть не выпрыгнуло из груди: дождалась, дождалась, дождалась своего шанса! …Сбежать от упившейся вусмерть компании, да еще в вечерних сумерках, совсем не сложно. Проблема в другом — куда деваться потом? Сначала Агнес бежала что есть мочи вдоль реки, у берега которой был устроен пикник, потом шла, потом брела, не разбирая дороги. Совсем обессиленная, переночевала в лесу. Поспать не удалось — у нее зуб на зуб не попадал от холода и страха. К тому же, она поминутно думала, ищут ли ее или еще нет. Мадам не любила терять имущество. *** Когда грязная, оборванная девушка со сбитыми в кровь ногами свалилась без чувств у порога церкви святого Иоанна Крестителя, миссис Симпсон, жена священника, обратила внимание на ее странную одежду, но не стала ни о чем спрашивать. Господь говорит с нами, посылая к нам тех или иных людей. И когда Агнес пришла в себя, помылась, поела и переоделась в старое платье миссис Симпсон, она оказалась Его настоящим подарком. Дело в том, что сердобольный пастор Симпсон разбил в божьем доме лазарет для раненых конфедератов — ведь проигравшей стороне тоже кто-то должен перевязывать раны, а умирающих полагается сопровождать в мир иной по-христиански. И для четы Симпсонов, которые буквально сбивались с ног, и для измотанного работой доктора Рида Агнес стала неоценимой помощницей. Она безропотно выполняла самую тяжелую и грязную работу по уходу за ранеными: с утра до ночи сновала от одного солдата к другому, не зная ни брезгливости, ни усталости, ни стыда. Каждого из них она спрашивала о Ричарде — не надеясь ни на что, просто на всякий случай. И однажды настал день, когда она наяву услышала то, что давно знала и так. Капрал Сомс, которого привезли к ним со страшной рваной раной в груди, в ответ на ее вопрос прохрипел: — Гластон? Молодой Ричард? Он погиб, милая, погиб на моих глазах. Парень был настоящим героем, дрался как бешеный… поплачь, поплачь, милая… золотые руки у тебя, девочка… Но как она ни старалась, меняя раненому повязки и сбивая жар, ее золотые руки уже не могли ему помочь — обессиленное лихорадкой тело не справлялось. Доктор тоже сдался. — Умираю, вот видишь, какая история, девочка… Агнес спросила его, куда сообщить, остались ли у него родные — но капрал Сомс был один на этом свете. — Хотелось бы мне что-то дать тебе на прощание, в благодарность за заботу… но что у меня есть? — Он надолго закашлялся, отхаркивая кровь. — Имя, — спокойно ответила ему Агнес. Жена священника промокала платочком слезы умиления. Она была свидетелем очень странного бракосочетания: жених, которому уже перевалило за сорок, лежал на смертном одре, а юная невеста, со сдвинутыми бровями и сухими глазами, казалось, мыслями была далеко от происходящего. Агнес же, в свою очередь, думала о миссис Симпсон: «Ах ты, добрая мягкотелая дура. Не знаешь ты мужчин. И твой пастор, и доктор Рид, и мой Сомс, и все эти «бедные, бедные солдатики»… Ты и понятия не имеешь, какими они могут быть. Все мужчины — двуличные твари. А Ричарда больше нет». *** Держа в руках две свои главные бумаги — свидетельство о бракосочетании и свидетельство о смерти мужа, Агнес наконец ощутила, что в книге ее жизни открывается новая страница. Она решила, что отныне будет пользоваться своим вторым именем — Сара. Так появилась на свет порядочная женщина, вдова Салли Сомс — в застегнутом наглухо темном платье и скромной шляпке, скрывающей шрам на лбу. Немного денег и пистолет — вот и все наследство капрала, но как же пригодилось ей и то, и другое! Наступило смутное послевоенное время. Путь в усадьбу Гластонов был не так уж далек — но женщину, путешествующую в одиночку, на всех дорогах подстерегала опасность. Она пересаживалась из дилижанса в дилижанс, исподволь поглядывая на своих спутников: миссионеров, с их белыми воротничками и постными лицами; торговцев с чемоданчиками, в неизменных жилетах с часовыми цепочками; работяг с загорелыми до черноты лицами. Все они почтительно здоровались, раскланивались с ней, иные подавали руку при выходе из экипажа. Знаю я вас, думала она. Знаю я, как эти тяжелые кулаки бьют в живот, как эти толстые пальцы тушат о грудь папиросы. Все мужчины — жестокие звери. И вам никогда больше меня не обмануть. Она всегда оставалась начеку — и это было правильно. Дилижансы ходили не всюду, и последний участок пути ей пришлось пройти пешком. Земли Гластонов, разоренные войной, являли собой удручающее зрелище. Кто только не бродил по ним — безхозные ныне рабы, обнищавшие фермеры, дезертиры… Один из них, плюгавый коротышка с черными бегающими глазками, повстречался ей на полевой дороге, ведущей к усадьбе. Наставив ружье на беззащитную женщину, он приказал ей ложиться прямо здесь, в поле. Ну конечно, что же еще, подумала Салли. Она не стала пререкаться и спокойно легла, кажется, обескуражив его этим. Дождалась, когда он отложит в сторону ружье и навалится на нее. Взвела курок кольта в кармане юбки, приставила оружие к виску насильника и выстрелила. Это произошло так быстро… Грохот выстрела еще звучал в ее ушах, когда трясясь от омерзения, она скинула с себя вмиг отяжелевшее тело. Вскочив на ноги, стала озираться по сторонам. Вдруг он здесь не один? Что ей тогда делать? Но вокруг было тихо. Никто не спешил на звук, никто не собирался схватить ее. И тут она осознала, что только что убила человека. Вот этими руками убила. Салли упала на колени, и ее вырвало. Отдышавшись, она оглядела неподвижное тело. Короткопалые грязные руки, направившие на нее оружие, слюнявый рот с дурным запахом, остекленевшие глаза, еще минуту назад горевшие похотью… И вдруг она ощутила, как внутри поднимается мрачная, свирепая радость. Поделом тебе, мерзавец! Поднявшись на ноги, она оглядела свою одежду — на темном платье кровь была не так уж сильно видна. Она затерла кровяные пятна землей и бодрым шагом продолжила свой путь. Чем ближе она подходила, тем сильнее билось ее сердце. Перед ней громоздились обгоревшие руины богатой некогда усадьбы… Салли попыталась представить ту жизнь, которая бурлила здесь раньше: перед ее внутренним взором пронеслись смутные образы молодых красавиц в пышных шелковых платьях, черных лакеев, несущих фарфоровые блюда с едой, силуэты изящных кушеток с кривыми ножками, золоченых канделябров, сияющих дюжинами свечей… Ричард рассказывал ей о блестящих балах, которые здесь проходили. На секунду она явственно увидела саму себя — не сегодняшнюю, а прежнюю, милую девочку Агнес, которой она была до «Синей Мышки», танцующую с Ричардом на скользком паркете бального зала. И ей вдруг стало так нестерпимо больно, что из глаз хлынули слезы. Рыдая и хлюпая носом, она обогнула развалины дома, продралась сквозь высокие заросли сорной травы и вышла к маленькому семейному кладбищу. Фамильный склеп нес следы вандализма и грабежа — наполовину заваленный мусором вход зиял черной дырой, тяжелые чугунные створки, сорванные с петель, валялись рядом. При виде этого разорения сердце Салли болезненно сжалось. Мародеры уже побывали здесь, и она напрасно проделала этот нелегкий путь. А вот и каменный ангел с фонарем в поднятой руке. Конечно, тайник пуст, глупо было даже надеяться… Но просунув руку сквозь разбитое стекло, она нащупала под сухими листьями и сором плотно набитый кожаный мешочек. — Спасибо, Ричард, — сквозь слезы прошептала она. *** Банкир Итон Боу и впрямь был из тех, кто процветает при любом режиме. Сухонький старичок разбирался в людях — и кем бы ни была эта бледная молодая женщина, вдова Салли Сомс, она и в самом деле любила Ричарда Гластона, в этом он не сомневался ни на йоту. Боу и сам тепло относился к мальчишке — возможно, потому, что всю жизнь, безнадежно и безответно, был влюблен в его мать. Банкир так и не обзавелся собственной семьей и довольствовался ролью друга семьи чужой, наблюдая за счастьем любимой женщины со стороны. — Я был очень… привязан к Гластонам, — сказал Боу своей посетительнице, после того, как она рассказала ему о Ричарде. Салли не стала вдаваться в подробности их знакомства, просто дав понять, что они встретились во время войны. Итон Боу чувствовал, что взволнован. Он уже знал о смерти молодого Гластона и оплакивал его, последнего из сыновей своей любимой. И теперь, глядя в лицо сидящей перед ним молодой вдовы, он видел в ее серых глазах такое же подлинное, глубокое горе, какое поселилось в его собственном сердце. Ее скорбь по Ричарду тронула старика, и он подумал, что парень не ошибся в своем выборе — в конце концов деньги семьи оказались в хороших руках. Банкир признал ее полноправной наследницей состояния Гластонов и действительно помог во всем. Мешочком прозрачных камешков из фонаря он распорядился как нельзя лучше, и миссис Сомс стала одной из самых завидных невест Атланты. Когда она заходила в очередной роскошный магазин, сам хозяин спешил поприветствовать ее, рассыпаясь в любезностях. А она смотрела на угодливо согнутую спину и изумленно думала: «Деньги?! Все дело было в деньгах?! Только в проклятых деньгах?! И ты не пинаешь меня ногами, не отвешиваешь оплеухи, не суешь мне в рот свой грязный член — а кланяешься мне? Но я ведь все та же, с одной только разницей — теперь у меня есть чертовы деньги!» Порог ее просторного дома обивали банкиры, офицеры, торговцы — один жених лучше другого. Она равнодушно протягивала им руку для поцелуя и думала все о том же. Но чем больше проходило времени, тем чаще их взгляды и прикосновения пробуждали в ней какое-то смутное чувство, неясное томление, которое было ей приятно и в то же время отвратительно. Ее собственное тело начало вытворять с ней скверные шутки. Досадуя на себя, она плакала и не спала по ночам. Вконец измучившись, пыталась занять себя делами. Но все оставалось по-прежнему. Через несколько лет она пришла к Итону Боу попрощаться. Сообщила, что уезжает на Запад, где полно свободной земли, где после прокладки железных дорог, словно грибы после дождя, росли новые города, и где жизнь куда привольнее, чем здесь, в Атланте. — Вы сбегаете на край света, Салли, но вам не убежать от себя, — заметил старый банкир, обратив к ней внимательный взгляд. — Уверяю вас, время лечит. Когда-нибудь вы обязательно встретите кого-то, кто напомнит вам Ричарда, вот увидите. Ну уж нет, подумала Салли, ну уж нет. У меня на вашу паскудную породу совсем другие планы.