delirium

Антон распахивает глаза от неприятного сна, но что именно ему снилось, он не помнит. Переворачивается на лопатки, глядя в потолок и пытаясь выровнять дыхание. На его груди будто лежит гиря, припечатывая к матрасу. Он поворачивает голову в сторону — рядом с ним спит Арсений, обнимая подушку обеими руками. Дыхание замедляется лишь сейчас, когда он видит Попова. Антон знает, родителям всегда было плевать на то, чем он занимается и с кем, ровно до тех пор, пока это не мешало учебе и футболу. Шастуна родители измеряли исключительно масштабами достигнутого. Но чем тогда измеряли Арсения? От него просто отказались? Антон укладывает голову на подушке удобнее, всматриваясь в лицо спящего Попова. Он вспоминает, как вчера вечером воодушевленный от встречи с племянницей Арсений рассказывал как она выросла, как она показывала свои рисунки и фотографии, как хотела рассказать обо всем за один вечер. И Антон вспоминает горящие голубые глаза Попова полные счастья. Такого детского и искреннего. Шастун тянется ладонью к щеке Арсения, нежно поглаживая и тот почти мгновенно отзывается, слегка вытягивая шею и приоткрывая сонные глаза. — Я выйду до кофейни, ладно? Надо матери позвонить по поводу сделки, — говорит Антон и Арсений кивает, вновь засыпая. Антону, конечно, не нужна никакая кофейня. Он звонит матери лишь для того, чтобы выбрать день, чтобы поскорее все закончить. А сам оказывается на все том же пороге квартиры арсеньевских родителей. Сердце в его груди билось как загнанный в угол испуганный зверек. Антон отговаривал себя от этой затеи как только мог, но ноги жили отдельной жизнью и в итоге привели его сюда. Сюда, где он повел себя как человек, которого больше всего ненавидит. Не как Антон Шастун, а как осколок того, что у него осталось от отца. И эти осколки, словно от мины, как у Тони Старка, старались добраться до сердца чтобы разрушить Антона окончательно. Наверное, в этом и была причина плохого сна и постоянного эмоционального напряжения, которое даже Арсений не мог снять своими нежными объятиями. Антон все больше теряет свое лицо и организм кричит ему остановиться. Все это время кричал, но лишь сейчас до Шастуна начинает доходить. — Честно, не ожидал, что вы будете дома, — его голос чуть дрожит. — Могу войти? — Не можешь, — строго отвечает женщина. — Не знаю, было ли это понятно, но тебе здесь не рады. — Да, понял, — кивает парень. — Но я тут подумал. То, как я говорил с вами тогда — это больше стиль моего отца, а не мой, — зачем-то объясняет он. — Он недавно умер. Не скажу, что наши с ним взаимоотношения были похожи на те, которые у вас с Арсением. Но тем не менее, мы с Арсением оба пытались, а он до сих пор пытается достучаться до закрытой двери. Моего отца нет, но у него остался я и все, что у меня осталось от отца, — это деньги, злость и ненависть, — женщина делает шаг назад в квартиру и начинает тянуть к себе дверь, но Антон быстро останавливает ее своей ладонью. — Я понимаю, что в Арсении есть то, что вы не разделяете, но есть то, что вы не сможете скрыть или спрятать — он все равно ваш сын. И другого у вас нет, — у Антона такой огромный комок в горле, что он даже не предпринимает уже попыток его сглотнуть. Он чувствует, как женщина ослабляет хватку на ручке двери. Парень убирает руку, сунув ее в карман бомбера. Антон роняет голову, смаргивая лишнюю влагу с глаз. — Хорошего вам дня, — он пытается натянуть губы в улыбке, а потом бежит не к лифту, а быстро перебирает ступени ногами так и не дождавшись какого-либо ответа. Антон поступает очень по-детски, глупо, необдуманно, но так, чтобы его наконец услышали. Так по-детски, как никогда не мог поступить. Женщина еще какое-то время смотрит на то место, где только что стоял Антон, всматриваясь в пустоту, словно увидев призрака. А потом закрывает дверь, крепко держась за ручку и прислоняется лбом к холодной поверхности двери, наконец выдыхая воздух. Ее сердце, пусть и ощетинившееся за множество прожитых лет, но так или иначе — материнское, и видеть перед собой не своего, но все равно ребенка, с надломленным голосом и душой, болезненно сдавливает горло колючей проволокой. Она идет в гостиную, наклоняясь к ящикам в тумбе под телевизором и достает коробку из-под сапог, в которой вместо обуви хранятся детские фотоальбомы Арсения вместе с его поделками. Когда ее муж возвращается с работы, она сидит на кухне, пытаясь проглотить комок вины в горле вместе с чаем и рассыпчатым печеньем. Перед ней лежит фотография где они вчетвером у новогодней елки. Маленькие Аня с Арсением и по бокам родители. Мужчина молча садится за стол напротив жены. Она тянет сухую мелко дрожащую ладонь к фотографии и толкает ее мужу. — Как мы могли? — она шумно выдыхает и накрывает рот ладонью, не в силах сдержать эмоций. — Это ведь наш мальчик. Конечно, ничего не изменится в миг. И им потребуется много времени, чтобы привыкнуть. Но они предложат Арсению отвести Ксюшу на танцы. А когда Попов скажет, что завтра ему уже нужно будет уезжать, мать проронит «ты приезжай к нам еще повидаться», чем вызовет ступор. И вместе с тем подарит надежду на то, что еще не все потеряно.

х

— Ты спишь? — Арсений обнимает со спины, прижимаясь всем телом ближе. — Нет, — шепотом отвечает Антон, накрывая руку Арсения на своем животе ладонью. — Я этого не говорил, но спасибо, — шепчет Попов в шею, оставляя мягкий поцелуй. Антон не знает, что ответить. Действительно ли он сделал это лишь для Арсения? Или для себя самого тоже? Тогда это эгоистично, к чему благодарности? Антон, поглаживая руку Попова, погружается в размышления вновь. Он очень по детски вывалил на мать Арсения все то, что стоило вывалить на своих родителей. Какой был бы эффект, Антон не знает, но сейчас, скорее всего, уже и не узнает. И он начинает думать об эгоизме. Когда Антон видит детскую радость на арсеньевском лице раны внутри исцеляются. Так что, возможно, он всего лишь пытается спасти Арсения потому что однажды не смог спасти себя? И защитить, потому что когда-то не смог отвоевать самого себя? Шастун разворачивается в объятиях Арсения и прижимается ближе к нему, готовый врасти в его кости и залезть прямо под кожу потому что еще не нашел за свою жизнь места, в котором чувствовал бы себя безопаснее.