Пропущенное

Дазай, так-то, тоже разбирается в вине. И в портвейне, и в виски, и в коньяке. И в роме, и в текиле, и в абсенте, и вообще в любом алкоголе, который способны предложить Йокогамские бары. Дазай в этом плане легко даст фору Чуе, даром что исследовали мир спиртных напитков они вместе. Только Чую развозило на втором бокале, и ему исследовать было сложнее. Чуя вообще очень смешно пьянел — Дазаю нравилось. Сначала начинал обзываться с удвоенной изобретательностью — незабвенная «скумбрия» так и родилась, — потом резко приходил в благодушное настроение и рвался творить добро. Если в этот момент в баре играло что-то знакомое, он еще и пел, причем очень даже неплохо — Дазай как-то записал на диктофон, но потом потерял. Как и все те записи, где Чуя утверждал, что он, Дазай, конечно, задница, но еще и неплохой напарник, собутыльник и вообще без него было бы как-то не так. Вот эти записи и впрямь было жаль. Во-первых, материал для шантажа до конца жизни, во-вторых, ну, они приятные. Были. В трезвом виде от Чуи такого точно не дождешься. А став Исполнителем, он, говорят, позволяет себе алкоголь куда реже и в куда меньшем количестве. Иногда Дазай берет бокал Пино Нуар в память о прежних деньках, хотя, в отличие от Чуи, относится к нему без восторга и не пьянеет ни со второго бокала, ни с пятнадцатого. Ничего удивительного: Дазай вообще не помнит ни одного раза, когда опьянел бы полностью — так, чтобы вытворять непонятно что и наутро мучиться провалами в памяти. Сколько бы он ни выпил, как бы расслабленно и легко себя ни чувствовал, где-то в глубине головы всегда остается рациональная часть. Абсолютно трезвая и пустая. Дазай ее ненавидит, эту мертвую пустоту, эту черную дыру, в которой нет абсолютно ничего, сколько ни заглядывай, сколько ни всматривайся в темноту. В голове Дазая полно мест, о которых лучше не знать — он живет в них, как живет в ночной Йокогаме, вымазанной в крови и заштопанной желтыми полицейскими лентами. Места-воспоминания, места-реальность, смешанные в один пахнущий порохом и грязью город, который не вытравишь из себя ни Детективным Агентством, ни ящиком бутылок. Но в этом нет ничего нового — они все такие: и Чуя, и Анго, и Акутагава. Недаром Мори удивляется, что Дазай не хочет вернуться к своим. Мори прекрасно понимает, что ночная Йокогама никого не отпускает. По крайней мере, на сто процентов. А у Дазая и подавно нет шансов, потому что внутри него, на месте чего-то важного, эта чертова пустота. Он даже не знает, что это за важное, но чувствует, что оно есть у всех — у Чуи, у Мори, да даже у Акутагавы. А вот у Дазая нет. Никогда не было. Он неполноценный. — Что со мной не так? — как-то спросил он Одасаку, и тот задумчиво выдохнул дым. Одасаку был единственным, кто эту пустоту видел. Смотрел сквозь бесконечные дазаевские маски, сквозь веселые рассказы, сквозь ледяные глаза, сквозь пистолеты, сквозь виски, сквозь бинты, сквозь. И видел то, на что Дазай сам боялся взглянуть. Смотрел и не отворачивался. — Не знаю, — ответил Одасаку. — С чего ты взял, что хоть с кем-то все так? Тогда они поспорили и так ни к чему и не пришли, но Дазаю парадоксально стало легче. Одасаку был единственным, кто пустоту не только видел, но и умел заполнять, пусть и на короткое время. И это било в голову куда сильнее любой выпивки. После его смерти сознание оставалось отвратительно чистым, а мысли — гулкими и тяжелыми. Дазай отставляет бокал. — Повторить? — участливо предлагает бармен, но Дазай улыбается и достает смятую купюру. — Нет, спасибо. Пить стало неинтересно.