Пропущенное

Рюноске мерзнет почти постоянно. Сколько он себя помнит, ему никогда не удавалось согреться, за исключением пары жарких месяцев, когда кожа начинала плавиться, а голова — болеть от солнца. И этот вариант нравился ему еще меньше, но в детстве приходилось терпеть, а сейчас он спасается кондиционерами, от которых снова становится холодно. В целом, Рюноске уже привык. С его способностью такая особенность даже полезна: он может круглый год ходить в верхней одежде, а зимой еще и поддевать несколько слоев. Если бы тигр попался ему в январе, от него не осталось бы даже клочка белой шерсти. Жаль, что это случилось летом. Рюноске кашляет и плотней запахивает плащ: с момента встречи прошло три месяца, и теперь осенние ветра не оставляют теплу ни малейшего шанса. А у Рюноске тепла и так в обрез: с момента схватки на корабле и падения в воду он мерзнет так, будто его целиком закопали в снег. Ноябрьский воздух ледяными пальцами пролезает под шарф, под свитер, под футболку, касается горла и лезвием ведет по плечам. У Рюноске перехватывает дыхание, он поправляет шарф негнущимися пальцами и торопливо шагает домой. — А как иначе, — сказал врач после того проклятого поражения. — Чудо, что вы выжили. Вам нужно восстановиться, тем более с вашими легкими. Организм на грани, что вы хотите? Рюноске хочет согреться и больше, в общем-то, ничего. Он даже с тигром готов смириться, если тот куда-нибудь денет этот отвратительный ветер и прямо сейчас достанет ему чашку чая. Потому что чай — единственное, что может противостоять безжалостно падающей температуре. Поначалу, кстати, чай ему не понравился. В самый первый раз, когда они с Гин только-только вступили в мафию, заимели собственный угол и накупили продуктов — всех, что попались на глаза, — чай показался ему редкостной гадостью, разве что не такой горькой, как кофе. Он отдавал землей и травой, а пах еще хуже — Рюноске скривился и засунул пачку подальше в кухонный шкаф. Реабилитация чая состоялась позже, когда по квартире побежали сквозняки, в окна хлестнуло дождем, а одеяло перестало спасать. Рюноске тогда высыпал в чашку немыслимое количество сахара — и неожиданно напиток стал приемлемым. И даже вкусным. А главное — от него по жилам побежало тепло, кожа стала розоветь, а мир приобрел яркие краски. С тех пор кухонный шкафчик существенно расширил ассортимент: теперь тут и зеленые, и черные, и белые сорта, в керамических банках, в картонках, в жестянках, всех видов редкости и дороговизны. Рюноске добросовестно скупает все выглядящее интересным, хотя на поверку обещанный «аромат сливы и тонкую нотку жимолости» ощущает далеко не всегда. Некоторые приобретения ему вообще не нравятся, и их давно пора выкинуть, но все руки не доходят разобрать эту армаду коробок. До дома он добирается быстро, чуть ли не срываясь на бег, и с облегчением впечатывает одеревеневший палец в звонок. Дверь открывается сразу — Гин сегодня дома. — Чайник как раз закипел, — говорит она, и Рюноске чувствует резкий прилив нежности к сестре. Хорошо, когда не нужно ничего объяснять. Дома тепло, на плите что-то шипит и булькает, источая аппетитные запахи, в комнате тихо бормочет телевизор. Рюноске стаскивает пальто и шарф, закидывает на полку шапку и усаживается за котацу. По ногам струятся долгожданные потоки горячего воздуха, одеяло, тяжелое и нагретое, своим весом вышибает холод из замерзших коленей. Рюноске выдыхает и кладет голову на теплую столешницу. Рядом тут же со стуком опускается чашка. — Держи, — мягко шелестит голос Гин, и Рюноске подтягивает чашку ближе, ощущая, как идущий от нее жар обдает щеки, а нос щекочет знакомый терпкий аромат. Гин выбрала его любимый сорт с едва заметным фруктовым привкусом и сладким оттенком меда. Рюноске делает глоток, смакуя любимый напиток, и ощущает, как вцепившийся в плечи ноябрь ослабляет хватку. — Спасибо, — искренне отвечает Рюноске, и Гин улыбается. Ему, наконец-то, становится тепло.