Красное и чёрное

Вместо попыток что-либо восстановить, спасти свое положение или залечь на дно, прикрывшись приторной благостью смирения, он предпочел другое. Ведь если он действительно хотел что-то изменить, переиграть и получить невозможное, выбора поступить иначе у него, собственно, не было. Когда все слова были сказаны, а поступки совершены, он начал действовать дальше. В первую очередь забился в нору постоялого двора ничем неприметного поселка на тракте. Он выбрал первый более-менее подходящий, так как физических сил сидеть в седле у него почти не оставалось, духовные же силы были и подавно израсходованы на все предыдущие акты разыгранного им спектакля. Трудновато дался последний акт. Вся эта импровизация с неожиданной для него самого развязкой слишком ударила по нем. Он держал у себя на коленях склоненную голову, перевязанную белоснежной лентой, и говорил очевидную ложь во спасение. Сочувствие и утешение. Проблеск надежды во мраке. Все длилось бесконечно быстро и долго, и, несмотря на подавляемую боль от раны в боку, он чувствовал, инсценировка вот-вот может провалиться — туго перетянутые повязки начинают пропитываться кровью. Он изо всех сил сосредотачивался на избежание страданий тела, отвлекая тем самым себя от самой возможности испытывать боль более сильную. Ту, что не заглушишь ни одними духовными силами. Такую боль он себе позволить не мог. Он криво усмехнулся, лежа на ветхом, но чистом матрасе своего временного убежища. Каким чудом в нем сохранилась до сих пор странная мягкотелость и наивная глупость. Смешно! Он почему-то до последнего надеялся, его остановят, удержат, обнимут. Откуда в нем это? Колени, ладони еще долго будут помнить момент самого интимного касания, что случилось между ними. Момент отчаяния, доверия, слабости. Вот она, боль, которую он так старался себе не позволить. Он кормит ее каждой своей мыслью. Кормит, кормит, кормит, отвлекаясь лишь на то, чтобы оторвать новую полосу от одной из его нижних одежд и пустить ее на перевязки. Вокруг него стояли подносы с остатками пищи и воды, которую он просил подавать раз в день, оставляя поднос у входной двери, окровавленное тряпье, скомканная одежда, его меч и небольшой дорожный короб, где было сложено все, что он считал своей собственностью. Никто не узнает, никто не увидит, как выглядит он без гримма неизменной улыбки. Боль им наелась, и силы начали прибывать. Менее чем через неделю, все еще поблекший, но такой же звонкий, он спустился с лестницы, расплатился с трактирщиком за еду и кров и сел в седло. Духовные качества еще были далеки от идеального состояния, но рана уже не беспокоила. Он был почти готов. Только в Цишань, на подъезде к Безночному Городу, он обменял свою породистую кобылу на драгоценные одежды из кремовых тонов, шитых жемчужной россыпью поверх замысловатого расписного рисунка в технике мокрого шелка. В этих струящихся одеждах и такой же жемчужной заколкой в волосах, он был похож на духа утренней звезды за секунду до падения. А-Яо стал на меч, чтобы спрыгнуть с него уже посреди главной площади резиденции ордена Цишань Вэнь.