Беда в одиночку не ходит

Женя – 22 года Руслан – 19 лет

Кого жалеть? Ведь каждый в мире странник – Пройдёт, зайдёт и вновь оставит дом. О всех ушедших грезит коноплянник С широким месяцем над голубым прудом. Сергей Есенин – Отговорила роща золотая Глядя за кольца лычных прясел, Я говорю с самим собой: Счастлив, кто жизнь свою украсил Бродяжной палкой и сумой. Счастлив, кто в радости убогой, Живя без друга и врага, Пройдёт проселочной дорогой, Молясь на копны и стога. Сергей Есенин – Пойду в скуфье смиренным иноком Завтра он увидит... Он заснул с удивительно звонкой мыслью об этом завтра... Он умер, не дожив до рассвета двух часов. Надежда Петрунина – Внутренний рисунок

— А знаете, мне всегда была интересна одна довольно-таки заезженная тема...– девушка легла прямо на тёмную, слегка влажную от ночной росы траву. — Натах, села бы на покрывало, – прикрикнул Сизов. Парень, сидевший рядом с Наташей, дёрнулся на месте, осушил бутылку пива одним глотком и накинул на плечи девушки тяжёлый шерстяной плед. — Руся, ну хоть ты меня выслушай! Никому здесь мои пьяные бредни не нужны, а ты парень хороший, – Наталья упала лицом на грудь Руслана, руками обхватив его за шею, — не было бы у меня под боком Паши, я бы с тобой встречаться б начала. — Спасибо большое, ты тоже очень хорошая, добрая, красивая и умная, – девушка заворочалась, носом, что был буквально ледяным, прошлась по шее парня. — Ты правда так считаешь? Просто твоё описание больше подходит для какой-нибудь принцессы-королевы-царевны. — Ну не без этого, – юноша потянул плед за края, сильнее укутывая в него девушку, обнял её за плечи, прижимая к своему разгоряченному от нескольких бутылок алкоголя телу. — Так что ты там хотела сказать? Я готов и выслушать и пару своих мыслей вставить, – парень улыбнулся. — Кому ты там чё вставлять собрался?! — Паш, успокойся, а! Пьяный в слюни Сизов подсел ближе, виском упираясь в ствол дерева: — Ну, продолжай, я тоже послушаю. — Я тут недавно рассказ прочитала "Внутренний рисунок" называется. Он немного не о том, о чём я хочу рассказать, но не суть, – Руслан терпеливо ждал, когда девушка всё же начнёт говорить по делу. Наташа вообще была хорошей собеседницей, но только в том случае, если, она не брала ни капли в рот. Если уж девушка выпила, то её мысли путались, мялись, извивались, и ничего путного она сказать уже не могла. Но сегодня, несмотря на пол бутылки водки и половинок от трёх бутылок пива Руслана Наташа была очень серьёзной, и казалось, что она будто бы слегка протрезвела. — Так вот. Вернёмся к нашим баранам. Там слова такие были, что они у меня вот тут, – девушка постучала пальцем по виску, — очень плотно засели. Женщина в автобусе...вроде, да, по-моему, в автобусе, говорила юной особе, мол: "Из жизни всё что-то уходит". В юности эта женщина рисовала, а после школы перестала. Пела, и голос у неё был, но и это забросила, и даже голос пропал. Девочка ей сказала, что не может себе представить, что она (девочка) бросит вдруг рисование. "А ты не бросай. Никогда, – сказала ей женщина, — ты потом убедишься, сколько всего уходит из человека за жизнь. И надо иметь силы, чтобы удержать это в себе".       "Иметь силы" повторил про себя Руслан и зарылся носом в светлые волосы Наташи, вдыхая их свежий, сладкий аромат дыма от костра. Парень поцеловал девушку в макушку, носом разлохмачивая лёгкий начёс. Сизов нахмурил чёрные брови и искоса посмотрел на Руслана. Взглядом как бы говоря ему: "Ещё одно движение и вот эта бутылка в моей руке окажется у тебя в жопе". А Наташа всё продолжала говорить: — Дети такие невероятные создания. Они всё видят, всё примечают. Они такие чуткие. Ребёнок всегда видит намного больше, чем взрослый. Попробуй скрыть свои слёзы при ребёнке, так он тут же тебя раскусит и спросит ещё чертёнок, всё ли у тебя хорошо, и почему ты плачешь. Очень чуткие создания. Очень. Им и друзей находить легче: сядут в песочницу соседями по подъезду, а выйдут из неё закодычными корешами. Сможет ли взрослый человек так же быстро и просто завести новое знакомство? Нет. Нам же сначала нужно притерется к человеку, поговорить с ним, узнать о нём всё, начиная от любимого сорта чая и заканчивая тем, как он относится к тому, что на Сатурне вихри шестиугольные. И только тогда, возможно, мы и начнём с ним общаться. Но это только общение! Это ещё не говорит о том, что мы заведём короткую, недолгую, но всё же дружбу. Простота. Беззаботность. Чуткость. Прямолинейность. Вот эти четыре всадника, которые служат каждому ребёнку, но так не подвластны взрослому человеку. Мы имеем эти навыки с самого рождения, бережём их всё детство и юность и где-то на этапе молодости в пучине однообразности и рутины теряем их навсегда, без возможности к возврату. Мы теряем замечательный навык видеть в человеке человечность...Ой, я это, ошиблась, как это называется? Табт...нет, тавтелогия? — Тавтология, – поправил девушку Руслан, убирая руку с её плеча и опуская её между из соприкоснувшихся бёдер. — Да! Именно она! Так вот! Мы теряем навык видеть в человеке...м-м-м, как же это сказать-то по-правильному. — Ничего мы не теряем! Я вот отчётливо вижу, как этот удод руки свои распускает! Сизов поднялся с земли, и покачиваясь, подошёл к Руслану: – Слышь, ты, гнида, грабли свои убрал от моей девки! — Паш, я же тебе говорила, отвянь от него. — Пасть завали, шалава! Руслан поднялся с примятой травы, вроде бы, это были спорыш и подорожник. — Паш, не надо конфликта, я сейчас уйду. — Куда собрался, утырок?! – Руслан шагнул в сторону, намереваясь поскорее уйти. — Стоять! – первый сильный, тяжёлый хоть и не меткий удар пришёлся в скулу, почти под самый подбородок. Наташа взвизгнула, резво вскочила на ноги, обернула плед на голове на манер платка и убежала в сторону товарищей Павла, которые в свою очередь двигались к сцепившимся на земле парням.

***

Я упал на колени, разодранными ладонями упираясь в сыпучую почву. Сверху на голову опустилась жёсткая резиновая подошва пашкиных кирзачей. Кровь снова хлынула из разбитого носа на острый холодный песок, ссадины на руках разошлись, пропуская под кожу огненную боль сухой земли. При попытке приподняться на локтях, в горле что-то забулькало, застрекотало, просясь наружу, в носу запенилась сукровица.

***

— Я тебе ещё раз повторяю, мудила, – Паша схватил парня за волосы, дёргая голову вверх, казалось, что это не тонкие волоски рвутся из-за сильнейшего натяжения, а сам скальп трещит по швам. — Хватит. Распускать. Свои. Поганные. Ручонки, – все слова он произносил с короткими паузами, во время которых дёргал голову из стороны в сторону. — Ты меня понял?! – вскричал Сизов. Сзади на затылок с оглушительной быстротой опустилось что-то тяжёлое, деревянное. Картинка перед глазами покачнулась и поплыла вбок, разбрызгивая по округе цветные пятна, уходящие во мрак. Вокруг что-то шелестело, бегало, ругалось и подбрасывало веток в тлеющий костёр. Руслан приоткрыл один глаз, веко над вторым опухло и налилось кровью, словно синий стеклянный шар. Губы лопнули, а кровь, что ещё минут 20 назад била алыми ключом из носа, рассеченой брови и рта, запеклась чёртствой коркой по всему лицу. Длинная фигура гонялась перед глазами, перепрыгивала через брёвна около костра, шипела от горячих капель чего-то, что бурлело в ржавом армейском котелке. Вдруг "Длинный" (так назвал его в своей голове и только для своего удобства Руслан) остановился спиной к парню, и не поворачивая корпуса тела, посмотрел на Руслана: — Ты очнулся? — Я...– Руслан попытался открыть второй глаз и хотя бы сесть, опираясь на трухлявый, поеденный короедами дуб; но острая боль, что ударила молнией сквозь всё тело, не дала и вздоха сделать. Руслан захрипел, по щеке потекла тёплая струйка крови.       Незнакомец голой рукой снял котелок с огня и направился к лежащему парню. Длинный присел на корточки, осторожно приподнял голову Руслана, вплетая свои пальцы в грязные, спутанные волосы, начал массировать место удара. Руслан было взвыл от боли, но в губы упёрлась ложка с бурым, тяжело пахнущим травами отваром. — На, держи, выпей, пожалуйста, – парень улыбнулся так нежно и устало, что Руслан невольно расслабил челюсть, и пустил горячий горький кисель пробежаться по гортани. — Скоро должно полегчать, – парень сел по-турецки, укладывая голову на подставленные ладони. — Как же я умаялся с тобой, – незнакомец широко зевнул, растягивая глухое "а".

***

— Спасибо? – сипло прохрипел я. И почему-то именно сейчас я заметил, что на улице начало светать. Это сколько же он сидел тут со мной? Ведь собрались "отдохнуть" с ребятами мы часов в девять вечера, а уже рассвет. Парень будто бы услышал (почувствовал) мои мысли, приоткрыл глаза и всё так же тепло и до ужаса устало улыбнулся. — Сейчас я отдохну, дай мне 10 минуток, и мы пойдём. — Куда? — Домой помогу тебе дойти. Или ты тут собрался ночевать? Спать точнее, спать, да, утро же уже. — Да не надо, наверное, я сам дойду, – я попытался встать, хватаясь онемевшими, разодранными до багрянца пальцами за траву, камни, землю, кору старого дерева, но я падал раз за разом: ноги мои разъезжались, и я возвращался обратно, на мятый подорожник. — Сидеть! – на колено мне прилетела такая же длинная, вытянутая, как и её обладатель, ладонь. — Я же сказал, 10 минут и мы пойдём. 10 минут это не так уж и много, ведь так? – я кивнул. — Вот и сиди себе спокойно, – парень закрыл глаза, расслабился, его плечи опустились, рука на моём колене разжалась, он покачнулся, завалился на правый бок, плавно оседая на землю, и засопел. Я оторвал взгляд от спящей фигуры и перевёл его в то место, где недавно маячила широкая спина. Синий и Красный. Кобальт и Гранат. Они полностью исчезли с окружающего пейзажа, из будто бы смыло речной водой, в которую они пытались окунуться всю ночь. Робкий, какой-то серовато-фиолетовый смог рассыпался по всей поляне, лугу на соседнем берегу. Вода в реке перестала дрожать и замерла листом недвижимой фольги. Птицы ещё не проснулись, но я уже слышу их голоса в облаках... — Что? — Проснулся я уже, говорю. Готов идти? — А, да, конечно, – я ухватился за предложенную ладонь, меня со всей дури дёрнули на себя, вперёд, подхватывая на руки. — Эй! Ты чего? Отпусти меня! — Уверен? – парень хмыкнул и подбросили меня в воздух. Мои кости и внутренности, почувствовав секундную свободу, обрадовались, взлетели, но тут же снова встретились с синяками, шишками и царапинами. Я заорал от боли. — Ещё вопросы? — Нет. — Ну вот и отлично, – парень улыбнулся. — Красиво здесь, да? – он кивнул в сторону тихого омута, поглаживая меня по затылку. — Да, очень, – мечтательно прохрипел я, и уткнувшись носом в шею Длинного, уснул. — Замечательно.

***

— Эй, просыпайся, – я открыл глаза. Мы стояли на въезде в деревню. — Я отпущу тебя здесь, не хочу по селу маячить лишний раз. Сам дойдёшь? Я повиснул на парне, руками обвивая его шею. Я молчал. — Ну ладно, давай ещё постоим. Длинный обнял меня и опустил свой подбородок мне на макушку, для этого ему пришлось нагнуться. "Да чёрт возьми, какого же ты роста?!" — Ты очень вкусно пахнешь. — Сомневаюсь, учитывая то, что меня катали по земле пару часов назад, это совершенно не так. — Это наглая ложь, – он прижимается губами к моему виску, жадно вдыхает запах запёкшейся крови в прядях волос, и выдыхает горячий пар своих слов мне в ухо. "Надо иметь силы". Я легонько оттолкнул парня от себя. — Мне пора. Я сам, да, дойду. Спасибо за помощь. Прощай. — До встречи. Я пожал ему руку и зашагал по просёлочной дороге, заросшей прошлогодним бурьяном. Меня безбожно штормило, кидало из стороны в сторону, но мне хватило сил развернуться и крикнуть длинной, удаляющейся фигуре: — А как зовут тебя? — Женя. Я Женя. — А я Руслан — А я уже знаю, – Женя улыбнулся, шагнул в утренний туман, и как мне показалось, растворился в нём.

***

— Молодой человек, а вы кто? — Я – Женя, друг Руслана. — А я Маргарита Сергеевна – бабушка этого оболтуса. "Спасибо, бабуль". — Очень приятно. А давайте я вам с сумками помогу? – парень выхватил из рук старухи две тканевые сумки, плечом подталкивая меня к выходу из магазина. — Женя, а ты тот самый мальчик, что помог Руслану домой добраться? – я споткнулся о кусок щебня. — Да, я случайно на него наткнулся. Соседские куры заквохтали и неровными стайками забегали вдоль дороги, поднимая в воздух осколки песка, кусочки соломы и парочку фантиков от "взлётных" конфет. — И сколько же тебе лет? — Мне 22. Мимо нас, скрипя и погромыхивая, проехал дед Макар на телеге. Его лошадь... Боже мой! Как же она на таком худом, костлявом теле ухитряется тянуть телегу, огромный сноп сена, да и самого деда Макара сверху? — Ты учишься, ведь так? В университете небось? — Да, я в городе учусь, в медицинском. На лето вот приехал родителям помогать. Проходя мимо колхозного поля, я невольно обратил внимание на комбайны и трактора, что шустро бегали среди барханов пшеницы, грузно сваливая колосья на землю. В воздухе слышался отчётливый запах соляры и силы трудящихся. — Ох, какой же ты молодец! Да ты не бойся, заходь, заходь. Сумки вон – на табурет поставь. Мы с Женей синхронно опустили покупки на вязаные салфетки на табуретках. — Женя, не хотелось бы тебя беспокоить, – парень сильно закашлял, будто бы подавился чем, горло его надулось, он захрипел, часто сглатывая. — Ой, Женечка, милок, всё хорошо? — Да-да, всё нормально, не беспокойтесь, такое бывает, – он сжал горло рукой и начал растирать его. Белые полосы от пальцев постепенно краснели, и он успокоился. — Так что Вы там хотели? — Я вот думаю, может быть ты поможешь Руслану. А то я его попросила мне новые забор с воротами поставить, а он телится, месяц уже прошёл, а для ворот даже колья не вбиты. — Что же ты так, Руслан? – Женя приобнял меня за талию, по-дружески прижимая к себе. — Да, давайте, я помогу, только мне сначала нужно домой заскочить, лекарства забрать, а то кашель этот чёртов мне спокойно работать не даст. — Да ты чего?! Сейчас что ли собрался возиться с этим? — Да. А что-то не так? – я не выдержав, засмеялся. — Да, дурья ты башка, что-то не так, – я ткнул парня пальцем в лоб. — Так поздно уже. Завтра начнёте. Ты можешь у нас на ночь остаться. Спальное место у нас есть, накормить я тебя накормлю, ко мне соседка Маринка сегодня придёт, скучно не будет. — О, Жень, это залёт. Тётя Марина – сущая ведьма, от неё не отвяжешься, как репей, ей богу. — Да я и не собирался здесь сидеть, мы с тобой погуляем где-нибудь, да? — Конечно, – парень отпустил меня. — Ладно, я за таблетками, – он потянулся, руками касаясь потолка избы. — Жди, шкет. — Жду.

***

"Скажем сразу: ответить на все вопросы, поставленные в статье, которую вы только что прочли, нелегко. Слишком много самых разнообразных причин могут породить "призрачные огни землетрясений". Однако..." Я затянулся сигаретой в последний раз, затушил бычок о кирпичную кладку дома. "Однако достижения науки – высотное зондирование атмосферы..." — Русла-а-ан! Открой дверь, у меня руки в муке. Я поднялся с крыльца чёрного входа-выхода и прошёл в сени. — А что это у нас здесь? О, пирожочки! – я схватил маслянистый горячий комочек. — М-м-м, с мяском, мои любимые! По доскам калитки снова постучали. В сизых сумерках я не очень всматривался в того, кто пришёл, но почему-то очень сильно был уверен в то, что это Женя, потому закричал: — Там шпингалет вверху, открой, до него легко достать. — Спасибо, соседушка, теперь буду к вам чаще заходить. — Добрый вечер, баб Марин. — Бабка твоя дома? — Да, проходите, она пирожки печёт. Соседка прошла в сени и тяжело опустила своё тучное тело на стул. Я пошёл за ней следом, на ходу доедая пирог. Сел я на стол, пальцы мои были в жире, я вытер их о новое, белое полотенце с розовыми птичками. — Руся, а ты кого так ждал-то? — Друга, – зубы мои заболели. "Ру-ся" как кличка барана. Это злит. — Ой, Маринк, такой мальчик хороший. Добрый, ласковый, внимательный, Женей зовут. — Кто это такой? Не нашенский что ль? — Почему не нашенский? – я с интересом посмотрел на Марину Фёдоровну. — Так нет же у нас таких. Последний мужик с таким именем помёр года 3 тому назад от алкоголизьма. У нас как обычно называют-то: Сашка, Толька, Ванька, Колька. Редко у нас Арсении, Евгении, Константины, не нужнó оно нам. Нам бы как попроще. А ты спроси у няго откуда он, – бабка Марина якала в том месте, где должна быть буква "е", это придавало ей возраста и казалось комичным. В свои 67 она была именно бабкой, и именно благодаря этой букве "я". — Да зачем тебе это надо-то? Знаешь ты его: высокий такой, волосы каштановые, выцвели до русых, перхает много. — Больной что ль? — Больной не больной, зато рукастый. Ворота взялся мне вот поставить, а то мой уже второй месяц ставит-ставит, всё никак не поставит. Я молча соскочил со стола, и вышел в террасу, накинул на плечи олимпийку. И только я открыл дверь и сделал шаг на крыльцо, со всей дури в меня влетел Женя. — Ой, прости, я просто бежал, я спешил, – он говорил прирывисто, жадно глотая влажный вечерний воздух. — Пойдём? – он рвано улыбнулся, протягивая мне ладонь. — Бабуль, я пошёл! — Иди, сынок, иди. Я уже было собрался закрывать калитку, но тут из дома выбежала бабушка, впопыхах объясняя нам что-то: — Стойте, Женя, Руся, вы же сегодня место наметите? — Ну да, сегодня хотели, а что? – Женя закашлял. — Вы главное на Север не ставьте. Не к добру это. — Хорошо, постараемся.

***

— Кстати! Я вот тут принёс, – Женя похлопал себя по карманам. — Будешь? – он достал маленькую веточку со спелыми ягодами ирги. — Ну давай, – я пожал плечами, зубами хватая фиолетовые сладкие шарики прямо из рук парня. Женя стоял недвижим, он лишь слегка подрагивал, словно ему было холодно. — Жень, всё хорошо? – я коснулся плеча парня, сжимая его в знак поддержки. — Да, всё просто замечательно, – голос его дрожал, а зубы не попадали друг на друга. — Жень, иди ко мне, – я раскинул руки в стороны. Парень сделал шаг в мою сторону и обнял меня, сцепляя свои руки мне на талии, я же зацепился за его шею, склонил его голову к своей, привстав на носочки. — Жень? — М? – голос его вибрировал по воротнику моей олимпийки, и я невольно улыбнулся. — А почему бабушка запретила ворота на Север ставить? — Поверье такое есть, будто бы не должно ставить ворота на полночь, на север, а не то чертовщина, нечисть всякая выживет из дома. Ерунда это всё. Вот смотри, сколько плюсов есть, чтоб ворота именно там поставить, – и парень начал загибать длинные тонкие пальцы, щекоча меня этим по спине. — Во-первых, с той стороны удобнее всякие штуки на двор завозить. Ну сено там, дрова, скотину какую-нибудь. Во-вторых, если не там, то ворота только с востока поставить можно, но это вообще не с руки, через весь двор придётся тащиться, чтобы что-то сделать. Как-то ни к селу, ни к городу. В-третьих, ворота, особенно такие, – он помахал рукой, выводя в воздухе завитки, – всё-таки как ни крути, в первую очередь, ставят для соседей, чтоб похвастаться, достаток там свой показать, ну и всё такое. Ну вот как бы так. Что скажешь? Ставим? — Скажу, что пора забывать эти старушичьи суеверия. Глупость. Конечно же ставим. — А бабушка? – Женя оторвался от моего виска, и отодвинувшись посмотрел на меня. — А бабушку я уговорю, – я улыбнулся. — Жень? — Что? — Поцелуй меня. Парень обхватил своими широкими холодными ладонями моё лицо, приблизился сам и опустился на мои губы своими. Я прошёлся пальцами по его загривку, собирая дрожь его, и вцепился в волосы. Женя сжал меня сильнее, кусая за губу.       Цыганская луна наконец-то показалась из-за широких терпко пахнущих лип и пролила золотой молочный свет свой на всю деревню, давно уже, нет, не спящую, скорее дремавшую. Тишина не казалась приятной, ночной, успокаивающей. Наоборот. Где-то внутри зарождалось странное, склизкое, липкое, колючее чувство тревоги и первобытного страха. Будто где-то рядом что-то происходит, и ты чувствуешь это, но вот увидеть и попытаться исправить это ты уже не в силах. Этой ночью в землю были вбиты первые два колышка, что являлись стартом нашей с Женей будущей бурной работы. Этой ночью домой вернулись мы поздно, бабушка уже спала, потому Марина Фёдоровна накормила нас пирожками с чаем и отправила спать. Этой ночью мы вместе проводили её до соседнего дома, вернулись домой, и наскоро перемыв посуду, наконец-то отправились в спальню. Этой ночью кошка, что привыкла спать на соседней кровати, испугавшись Жени, перед этим настороженно обнюхав его, легла со мной. Этой ночью чувства страха, неуверенности, напряжённости так никуда и не исчезли, они висели под потолком, иногда издавая шорох, что был похож на сухую листву.

***

      Жарко. Очень жарко. Мне очень жарко. И комната наполнена огненным, оранжевым маревом. Солнце ложится на жёлтые занавески и осыпает тёплое ватное одеяло апельсиновой цедрой лучей. Кошка, что ещё вечером лежала у меня в ногах, перебралась на грудь, тонким, крысиным, как его называла бабушка, хвостом хлестая меня по опухшему после сна лицу. Женя лежал тут же, рядом, под правым боком, он еле помещался на моей двухметровой полторашке, затылок его упирается в переднюю спинку кровати, ноги же всё равно свисают. Как он умудрился со своими двумя метрами и четырьмя сантиметрами (вчера перед сном он горделиво произнёс этот факт о себе, пытаясь свернуться покомпактнее на панцирной кровати напротив) уместиться на моей кровати, да ещё и так спокойно спать. Женя носом ткнул меня в висок: — О, ты уже проснулся. Готов к труду и обороне? – парень схватил кошку за шкирку и под её протестующие вопли отправил умываться на пол. — Руслан, – он оседлал мои бёдра. — Руслан, ты мне так нравишься, – он мягко улыбнулся. Я думаю, что этого можно было и не говорить. Ведь Женя был человеком дела, а не слова. И только наблюдая за поступками Жени, можно было с точностью сказать, о чём он думает, какое у него настроение, и как он относится к какому-либо человеку из его окружения. Помочь незнакомцу. Донести его до дома на себе. Приходить по вечерам и за короткой прогулкой узнавать как его самочувствие. Быть добрым, внимательным и отзывчивым. Женя не был эгоистом, но сегодня утром он позвонил себе дать эту слабину. И кривой дугой выгнув спину, нависнув надо мной, остервенело целовать, рукой крепко вжимая горло в подушку до черноты перед глазами. Я его. Это тешит его самолюбие и от чего-то успокаивает меня самого.

***

Женя вышел на крыльцо и осмотрелся по сторонам. Маргарита Сергеевна была увлечена поливом капусты в огороде. Руслан был дома и допивал свой чай. Женя коснулся своего горла, растирая его, сжимая, он провёл пальцами по кадыку, слегка постукивая по нему. Кашель больше не донимал парня, но в глотке будто бы молодые каштаны перекатывались и кололи стенки гортани своими зелёными боками. Женя сплюнул себе под ноги, вязкая слюна потянула за собой чёрный сгусток крови, он шлёпнулся о доски крыльца, Женя растёр его носком сапога. Сзади что-то забилось о дерево и упало. Парень дёрнулся в испуге спихивая (отпихивая) кровяной комочек в траву, осторожно обернулся к двери, намереваясь увидеть там Руслана, подойти к нему, поцеловать и отправиться с ним во двор, но обернувшись Женя никого не обнаружил. Скрежет не прекратился, тогда парень поднял голову. Выше над входом, рядом с печной трубой, сидела огромная, жирная сова, завидев Женю она начала ухать.* — Сука. Свалила отсюда. Ушла, я говорю! Кыш! – парень махнул рукой, хлопая по кирпичам, но сова всё продолжала сидеть и орать. Женя снова осмотрелся: бабушка Рита всё так же была увлечена своими посевами, в дома гремела посуда и журчала вода – Руслан мыл за собой тарелку и кружку. Тогда Женя, пытаясь особо не шуметь, резво и резко запрыгнул на крышу, обжигая руки о нагретые утренним солнцем листы крыши. Парень схватил птицу за шею, слабые позвонки хрустнули под таким напором. Птица заверещала, ударяя сильными крыльями по лицу, клювом и когтями впиваясь в руки, Женя лишь встряхнул тушку и скинул её с крыши в ближайшие кусты, медленно слезая с неё сам. В горле опять запершило, он было уже собрался опять отхаркивать своё жизненное бремя, но на крыльцо вышел Руслан. Женя улыбнулся, приобнял своего мальчика и легко поцеловал в лоб.

***

— Ты можешь не дрыгать ногами?! – Женя, что сидел на самом верху новеньких приятно пахнущих сосной ворот, успокоился, он крепче вцепился в широкую балку, чтобы та не смещалась в сторону, пока Руслан вбивал гвозди в петли створок. — Ой, мальчики! Какие же вы у меня молодцы! Отдохните теперь хорошенько, вода в бочке нагрелась, может душ примите? Мне полотенца принести? Женя провёл рукой по своей голой груди, кислотный пот потёк за ладонью, засыхая на ходу, стягивая кожу невидимым скотчем. — Да, сходи, мы будем не против ополоснуться, – Руслан в последний раз ударил по гвоздю, тот щёлкнув шляпкой о металл петли, соединил каркас ворот со створками. — По-моему, отлично. Как тебе? – Руслан отошёл на пару шагов назад, чтобы полностью осмотреть проделанную работу. Женя спрыгнул с балки: — Мне нравится. Не зря потели. — Кстати об этом, – Маргарита Сергеевна передала пару полотенец, Руслан принял их, кивком указывая Жене в сторону летнего душа.

***

      Руслан сидел за столом, что в свою очередь находился под большой, старой яблоней. Приятная знойная тень холодила тело, парень буквально растёкся по столу, вытянув руки вдоль столешницы. — Руслан? — М? – парень затушил уже вторую сигарету о скамью и повернулся в сторону зовущего его Жени. — Мне кажется, что у нас проблемы, – парень стоял рядом с душем, который был одной с ним высоты. — Ну-ка, зайди, – Женя, пригнувшись зашёл внутрь, лбом ударяясь о лейку, торчащую из потолка. — На речку? – сквозь смех спросил Руслан. — На речку.

***

      Парни шли по покошенному лугу к ближайшему месту, где можно было искупаться. — Жень, сколько время? — Примерно двенадцать или час. — Мы идём в другой место. — Что? Почему? — Полдня, – Руслан дёрнул головой в сторону приятного золотистого речного песка. — Чего? — Жди и смотри. Из ближайших береговых зарослей ивы и ольхи высыпало стадо коров, что подгонял мальчик лет четырнадцати верхом на лошади. Коровы лениво переступая ногами, зашли в слегка мутноватую воду, некоторые забились под мост, прячась там от надоедливых слепней и оводьёв. Доярки засвистели ветками, похлопывая упитанные бока животных. Вёдра, бидоны, кружки, банки, крынки начали наполняться молоком. Пастух оставив коня под развесистой ветлой, подбежал к Руслану, тот приветливо ему улыбнулся и начал задавать понятные только этим двоим вопросы. — Мельница? — Забито. — Под Ивашкино? — Нет. — Старый мост? — Мелкотня плещется. — Омут? — Ближайший весь полон. До дальнего ещё не дошли. — Лес? — М-м-м, по-моему пусто. Я никого там не видел. — Отлично! Сашка, я твой должник! – Руслан потрепал мальчишку по волосам, тот широко улыбнулся. Место, куда привёл Женю Руслан было не то что красивым, оно было сказочным. Сначала смотришь, ну спуск к реке: обвитые хмелём ольхи, крапива, лопухи, угли от старых костров под ногами. Шаг. Шаг. Ещё один. И вот перед тобой открывается берег. Река в этом месте делала поворот, он был очень плавным – ровная лежащая буква "С". Соседний берег – высокий песчаный лесной обрыв. На нём стоят бурые сосны, длинные корни их выходят из земли наружу, переплетаются, сцепляются друг с другом и уходят прямиком в воду. Песок под ногами рассыпчатый, белёсый, мелкий плавно перетекает в береговой стрелолист. Косяки зеркальных бликов уклеек мечатся под водой, за ними еле поспевая гонится тёмная вытянутая тень жереха. — Ты идёшь? – Женя испуганно дёрнулся вперёд, по колено уходя под холодную воду. — Ах, ты, чёрт рогатый! – парень подхватил визжащего Руслана на руки, заходя с ним в воду. Руслан смеясь обхватил шею Жени руками, плотно сцепляя их, оттолкнулся ногами от упругой воды и запрыгнул на парня, полностью закидывая ноги ему на бока. Женя ткнулся носом в нос Руслана, лизнул его по губам, и разжав руки под ягодицами парня, отпустил его в свободное плавание ко дну. Руслан всё равно смеялся несмотря на мороз воды, что сводит икры, на щёки, что прилипали к зубам из-за холода, на воду, что залила глаза, уши и нос. Руслану было хорошо. Руслану было весело и уютно.

***

      Сейчас же Руслан сидит на крыльце собственного дома, и внутренности его трясутся от огненного копья страха, что вошло в позвоночник. Руслан не курит, его руки дёргаются, ломают спички, сминают сигареты. Руслан сидит и жмётся от животного первобытного страха в комок оголённых нервов. Бабушка Рита не обращает внимания на внука, она считает, что тот попросту боится надвигающейся грозы, от которой она так старательно пытается спрятать сетки для сушки грибов и ягод. Она суетится, накрывает алюминиевые прутики плёнкой, снизу связывая её резинкой. Гром ударяет по горячему воздуху с такой силой, что окна в доме заливаются дребезжанием и лязгом. Гроза очень близка. Ведь молния не просто мерцает в иссиня-чёрном небе, она рвёт полотно серых туч в клочья с противным звуком "с-к-р-п". Всё вертится, гудит, бегает, мельтешит, сверкает, падает, ссыпается, торопится, выливается, поднимается. Всё живёт собственной жизнью, что такая яркая и хмурая, глухая и оглушающая. Всё живёт и не боится исчезнуть, ведь это жизнь. Исчезнуть здесь не страшно. А вот Руслану страшно. Руслан любит глубокие места для купания, чтобы под ногами не чувствовать дна, чтобы живот сводило от неизвестности. Место, где они отдыхали с Женей было именно таким, глубина 6 метров. Ныряя Руслан не мог не то что коснуться дна он и не видел его. А теперь. А теперь Руслан закрывает глаза и видит Женю, что стоит в центре реки по пояс в воде. В центре реки, где глубина 6 метров. По пояс. Он не двигает руками и ногами. Руслан видит его руки, они закинуты за голову. Руслан видит его ноги, они неподвижно стоят в воде. Руслана трясёт. Женя улыбается ему. Руслану страшно. Глубина реки 6 метров. Рост Жени – два метра четыре сантиметра. Дождь затянулся надолго. Он не останавливался около трёх суток, и только в начале четвёртых небо окрасилось золой мелких туч. Все эти дни Женя не появлялся ни у меня дома, ни в летнем сарае, ни на деревенских улицах. Может это было и к лучшему, вряд ли я смог что-то сказать ему сейчас. — Руся, не хочешь вареньица, а то что ты чай пустой-то пьёшь, – я посмотрел в кружку, в ней плавала парочка листов мяты и душицы. Не такой уж и пустой. — Да, давай, конечно, – хлопнула дверь "Зила", на стол была поставлена белая чашка с золотистой каёмочкой. Тёмные ягоды посыпались в тару, за ними потёк густой бордово-бурый сироп. — Выглядит вкусно, а это из чего? — Так ирга же, ты сам в том году собирал, забыл что ли? Я резко поднялся с табурета, он отлетел от меня на метр, упав около газовой плитки. Моя кружка, до краёв наполненная чаем, расплескала мятную воду по столешнице. — Руслан?! Ты чего?! С ума сошёл?! — Я не знаю. Не знаю я! Я пойду погуляю, вернусь поздно, ложись спать без меня.

***

      Небо снова наполняется грозой. Перистые полосы облаков тянут за собой провода электролиний. Кукушка отбивает последний ритм этого когда-то ясного дня. Дождь то ли крупой, то ли мелким прозрачным горохом хлопает по тёмно-зелёным лопухам. Деревня остаётся позади, за спиной кудахтают куры, лают собаки, и с криками суетятся люди. Спереди молчаливый пустой лес, он остановился неподвижной картинкой живого зелёного забора. Я сдвигаюсь чуть в сторону по дороге, проходя прямо через заросли лисохвоста. Чуть вдалеке, по правую руку, рядом со старым домом деда Макара, через ребристую сетку дождя виднеется одинокая, размытая, серая как и всё вокруг фигура. Мои спина и руки покрываются гусиной кожей, но я всё равно зачем-то делаю шаг вперёд. Ливень смывает иллюзию, что была выгравирована в моих глазах все эти 2 месяца. Я наконец-то вижу его.       Его настоящего. До ужаса высокого, бледного, как чёртов накрахмаленный похоронный саван, без привычных мягких волос дубового цвета, без острого, чуть вздёрнутого носа. Он стоит недалеко от меня, он стоит на самой окраине села, копаясь в развалинах дома. Он что-то аккуратно достаёт из-под кирпичных завалов и жрёт. Не ест, не кушает, не употребляет в пищу, а именно жрёт. Запихивает в острозубый рот, пару-тройку раз жуёт и глотает; кадык смещается, горло раздувается, и видно, как пища проходит дальше. Существо весело посвистывает, облизывается, смахивая длинным языком остатки мяса с лица и... ...и давится. Оно широко открывает рот, двигает челюстью, и что-то чёрное чавкая падает на землю, разбрызгивая желудочную жидкость. Руслан дёргается и неосознанно шагает вперёд. — Ж. Женя? Существо молниеносно поворачивается на голос, спина его выгибается, хрустит, уменьшается в размерах. Руслан закрывает глаза, по памяти, пропуская половину слов, читает "Отче наш", сглатывает горькую желчную слюну. Открывает глаза. Перед ним на грязной, мокрой, гнилой, жёлтой траве сидит Женя. Он сидит, обхватив острые колени длинными руками, опустив голову. — Объяснишь? — Прогуляемся? – Женя смотрит на Руслана, с выцветшей чёлки капает кровь неба. — Доверься мне, – конечности парня увеличиваются, кожа сереет, черты лица стираются, образовывая тёмные провалы. Существо протягивает Руслану длинную ладонь с узловатыми, когтистыми пальцами. — Не бойся, – улыбается, и в этой улыбке Руслан видит Женю. Его Женю с вечным кашлем, доброго, нежного, любящего, с ежедневным "мой мальчик" перед сном, Женю, которому он доверился, с которым он хотел познать себя, а по итогу теряется ещё больше. Женя. Его Женя. Руслан протягивает существу руку, оно осторожно приподнимает парня над землёй, заботливо прижимая к себе. — Готов? – Женя держит Руслана на руках на такой высоте, что парень касается локтями верхушки плакучей берёзы над заброшкой. Руслан кивает.

***

      Редко кто в ужасный ливень решит поднять голову к небу, ведь в глаза тут же нальётся вода, они начнут щипать, а капли будут биться о радужную оболочку с кислотно-огненным жжением. Вот и сейчас дождь, что принимался в этот день уже раз 5, пошёл снова. Люди, уставшие от этих глупых шуток природы, остаются дома. Кто-то наконец-то начал читать книгу, что уже давно мозолила глаза. Кто-то полностью посвятил себя семье, близким людям. Кто-то лёг спать, кто-то сидит на ковре и играет с кошкой. Кто-то смотрит телевизор, кто-то обедает, кто-то совмещает два этих занятия. Жилистое, сутулое существо прыгало по верхушкам деревьев, бережно неся в своих руках юношу. Кроны сгибались, ветки хлестали мокрыми листьями, но Женя упрямо пробирался вперёд, к старой каменной церкви, что стояла на широком лугу после дубового леса.

***

      Облака едким дымом рассеиваются по предзакатному небосклону. Ты цепляяешься за простынь неба и тянешь на себя в слепой надежде согреться, но оно застревает в речных кустах, падает в воду, обвивая стебли рогоза, концы его намокают агатом, а сама простынь по итогу рвётся закатом. — Расскажи мне о себе, – Руслан осторожно переступает по когда-то давновыбеленным кирпичам, держась за металлические прутья основы куполов, опускается на край крыши, прижимаясь к боку растерянного существа. — Что ты хочешь услышать? – цепкая худая рука обвивает талию парня, придвигает ближе, поглаживая по колену. — Да стандартные вопросы: имя, возраст и род занятий. — Где же это такие стандарты? – существо со свистом засмеялось. — Я – жердяй, где-то меня называют сухощавым, где-то кощеем. Но я привык к тому, что моё имя всё-таки Женя. Называй меня так, хорошо? – Руслан кивнул. — Я – нечистая сила, я – жалкий шатун, который осуждён век слоняться по свету без толку и должности. Я пугаю людей, заглядываю в окна, стучу по стёклами и крышам словно ветка дерева, грею руки в печных трубах. Этим я и живу. Моему человеческому обличию 22 года. А мне самому я уже и забыл сколько, знаю только то, что на моё двухсотлетие отменили крепостное право (325 лет на 1986). Я нигде не учился, все мои знания и умения являются нажитыми. Опыт, его, как говорится не пропьёшь. — Тогда, в лесу, ты дал мне отвар, он помог мне. — Это был не целебный эликсир, это просто вода из речки да Иван-чай. Я умею исцелять, но только себя. Моё естество само по себе очень эгоистично. В тот вечер я не случайно наткнулся на тебя, я шёл на запах крови и страха, но увидев там тебя, я понял, что попросту не смогу причинить тебе вреда. Да и сейчас тебе нечего бояться. Я люблю тебя, Руслан, — Женя коснулся обескровленными губами щеки парня. — Сейчас мне совершенно не страшно. Знаешь, когда я чуть не отправился на тот свет из-за страха? Жердяй молчал в ожидании. — Когда я после речки домой пришёл и понял, что ты слишком какой-то длинный. Я так испугался тогда, думал, что ты демон какой-нибудь, придёшь ночью и душу из меня вытащишь или ещё чего хуже – сожрёшь. Я не смог уснуть пару ночей, всё на двери с окнами озирался – тебя ожидал. — Ни что так не движет человеком, как чувство животного страха и приближающейся беды, опасности. — А как же боязнь смерти? — Нет её. — Всмысле? — Да нет её смерти. Люди сами себе ее придумали, чтобы было легче уходить. Чтобы всегда была отговорка, мол это не я сам ушёл, бросил здесь вас всех моих любимых, близких и дорогих, а меня нагло забрали, меня буквально выдрали из самолёта, мотоцикла, ещё смятой, незаправленной после сна кровати. Это не я шагнул под машину, это меня выпихнули на полоски зебры под красный сигнал светофора... — А люди, которые погибли массово от катастроф, наводнений там, цунами, землетрясений? — А ты слова умерли и погибли не путай. — Ладно, а как же люди, которые умирают от болезней? Раковые больные, маленькие дети? — Я тебе ещё раз повторяю, все люди и дети в том числе, не умирают, они уходят, просто уходят, будто бы в соседний магазин за буханкой бородинского. Ну а больных, их забирают. Больные, да, уходят не по своей воле, им предлагают жизнь в неком другом обличии. — Что? — Мы – нечисть: водяные, лешие, домовые, банники, жердяи, сухощавые, полудницы и полночницы сами по себе не появляемся, да, большинство из нас живо благодаря вашим страхам, суевериям, но мы – это вы, что однажды пошли за кем-то. — Если б не было ада и рая, Их бы выдумал сам человек...** С минуту они молчали, пока Женя не предложил: — Пойдём спать. Засиделись мы с тобой.

***

      Глициновый туман лёгкими перьями струился по спящему утреннему лугу. Где-то там, высоко-высоко в небе заскрипели молодые соколы, они смешно кувыркались в воздухе, играя в догонялки. — Доброе утро? – прошептал на ухо Руслану Женя. Парень зажмурился, запыхтел перевернулся в кольце длинных горячих рук. — Доброе, – Руслан поцеловал Жердяя в гладкую тёплую щёку. Парень осмотрелся, туман вокруг лежал не то что молочной пеной, он лежал снежными сугробами абсолютно везде: на лугу, на крыше, куполах, запутавшись в крестах церкви; даже они с Женей были полностью укрыты ватой влаги, что светилась изнутри приятным жёлто-розовым оттенком . — Медвежонок говорил, говорил, а Ёжик думал: "Всё-таки хорошо, что мы снова вместе", – еле слышно начал Женя. Руслан тут же подхватил его так же тихо, шёпотом: — И ещё Ёжик думал о лошади: "Как она там, в тумане?"*** — Жень? — М? — Я уезжаю домой сегодня ночью. Вернусь теперь только следующим летом, возможно, на зимних праздниках буду здесь. — Нам пора домой, к бабушке Рите, чтобы ты вещи собрал? — Да, я думаю, что да. Ты только не грусти, хорошо? — Конечно! Ты же вернёшься! – Жердяй подхватил Руслана на руки, суставы в его ногах хрустнули, и он стал ещё на пару метров выше. — Обязательно вернусь.

***

      Навстречу. Наперепез. На песчаной лесной дороге остановился парень, ноги его были как у быка: с бурой шерстью и копытами, которыми он ударял по песку. Свинцовые волосы его растрепались, спадая на скуластое лицо. Из глаз, рта и носа его течёт графитовая смолянистая жижа. — Схватись покрепче, – Руслан молча ухватился за шею Сухощавого. Странный парень гарпией завизжал, ударяя криком по стволам сосен, сделал резкий выпад вперёд, цепляясь когтистыми пальцами за щиколотки вмиг выросшего Жердяя. — Уходит он, – уже стоя посреди деревенской улицы, запыхавшись от долгого быстрого бега, произнёс Женя. — Кто? — Хозяин уходит. — Всмысле? — Вон смотри, – парень указал в сторону реденькой сосновой посадки в самом конце села. Руслан пригляделся и увидел, как пламя лижет одну из сосен, похрустывая углями коры. — Лес горит – больно хозяину. Но не только из-за этого уходит он, что-то есть ещё. — Может быть, заболел он? Вы вообще болеете? — Может быть. Но что-то мне подсказывает, что имя у этой болезни человеческое, – Сухощавый опустил Руслана на землю, вытянулся выше домов и махнул рукой по огню, он тут же и погас, отправляя в небо последние струйки дыма. — Руслан? Ты дойдёшь до дома один? Я обязательно приду тебя проводить, но сейчас, прости меня, мне...мне надо идти. — Конечно я дойду. Буду ждать твоего прихода. — Люблю тебя. Руслан в ответ лишь помахал рукой.

***

      Женя не сдержал своего обещания и не пришёл провожать Руслана. Поэтому до станции парень шёл сначала под заунывные рассказы бабки Марины, прирываемые обещаниями и клятвами самого Руслана о скорейшем возвращении в Прокофьевку. Остальную же часть пути парень шёл в одиночестве, лишь иногда ему встречались деревенские ребятки, что играли рядом со станцией.

До отправления электрички оставалось 3 часа.

Когда Руслан вошёл в зелёный вокзальный двухэтажный дом ожидания

До отправления электрички оставалось 2 часа.

Когда Руслан поднялся по лестнице и сел на избитую, поломанную, старую кровать с целью отдохнуть

До отправления электрички оставался 1 час.

Когда оконное стекло дёрнулось от стука по нему

До отправления электрички оставалось 30 минут.

— Ох, я не привык к тому, что ты такой высокий, – Руслан открыл окно, отшатываясь от порыва холодного августовского ветра. — Я пришёл. Выйдешь ко мне? – Сухощавый протянул руки прямо в комнату, приглашая Руслана к себе. Парень согласился, сначала сам вылез в окно, а на узком ржавом карнизе подхватил его Жердяй.

***

— Уезжаешь. — Уезжаю. — Иди ко мне. Я шагнул в мягкие, любящие, но при этом горько скорбящие объятия. Я обхватил сухое лицо Жени руками, соприкоснул наши лбы, носом утыкаясь в его носовые отверстия. И я впервые посмотрел в настоящие глаза Жени. В глаза Жердяя. А глаза его были красивыми. Они были голубыми с белёсой окантовкой по краю, что плавно превращалась в сизый обруч около зрачка. Одно в этих глазах пугало и настораживало: зрачки были словно козьи или лошадиные – растянутые по всему глазу, вытянутые прямоугольники. Но всё же это были глаза Жени. Моего Жени. — Я обязательно вернусь, слышишь? Ты главное дождись меня, не пропадай, хорошо? — Жердяй молча кивнул. А молчал он потому, что видел, как деревенские мужики идут сносить ворота, что я по глупости (влюблённости) своей возводил всё лето. Но об этом мне расскажет бабушка в ближайшем ко мне письме, а пока Длинные руки полностью обвили моё тело, широкими горячими ладонями останавливаясь на спине. — Жень, я люблю тебя. — Я тоже люблю тебя, Руслан.

До отправления электрички оставалось 5 минут

Я хотел бы остаться с тобой, Просто остаться с тобой. Но высокая в небе звезда Зовёт меня в путь.****

***

      Запах смоляных листьев тополей оседает сладкой горечью на языке. Я думаю, что зря я сюда вообще приехал. Ведь ничего не слышно. Ничего нет. Абсолютно. И вот. Где-то вдалеке. Слышишь? Еле различимое, тихое-тихое постукивание о шиферный лист крыши летнего сарайчика. Я подскакиваю, ударяясь о полку, рядом что-то падает. Стук по крыше продолжается. Я выбегаю на улицу, глупо улыбаясь разворачиваюсь на месте и смотрю на крышу. Ветка тополя. Это ветка тополя, что бьётся и скребёт по покрытию из-за ветра. Надо будет её отпилить. Обязательно. — Руся, иди кушать! – на крыльце дома стоит Маргарита Сергеевна. — Иду, бабуль. — И хватит в этом старье рыться, надо там всё разобрать и выкинуть половину. — Не волнуйся, я этим займусь, вся жизнь впереди, – я улыбаюсь, подхожу к бабушке и пропускаю её вперёд, в сени. Я закрываю дверь за собой и ни о чём уже не думаю. Ведь о доски двери ударяется порыв ветра, истошно крича: — РУСЛА-А-АН !!!

***

      Для каждого это лето 86 было своим. Кто-то кого-то потерял и больше не найдёт. Кто-то отдал всё, что имел и так и не получил ничего взамен. Кто-то осознал всю суть и остался там, где хотел. Кто-то погиб, кто-то родился, кто-то воскрес высоко над землёй, а кто-то увяз в трясине. Три судьбы, все они так или иначе связаны, но и одновременно они незнакомы никому, а особенно тем людям, что их держат. Три судьбы.       Это лето 86 было до ужаса дождливым, но над этими людьми всё же светило солнце. Для кого-то предрассветное с робкой луной, для кого-то дневное, полуденное, для кого-то закатное, предаещающее потери в ночи. Но солнце – это солнце, оно светит для всех без исключения. И для того, кто едет в пыльном автобусе, устало упираясь лбом в нагретое этим самым солнцем стекло. И для того, кто сидит на крыше покосившегося, дряхлого дома, монотонно пережевывая тёмно-пурпурные ягоды в вечернем пламени. И для того, кто солнца этого больше не увидит, но почувствует еле заметный запах его на старой ткани серой телогрейки.

Для каждого это лето 86 было своим. Оно никогда не забудется, а 87 будет уже совершенно иным.