Абстиненция

— Эдик, люди с подобными диагнозами способны жить так же полноценно, как и любые другие. Я буду рядом, чтобы помочь тебе с этим справиться. — Дежурная реплика, произносимая Троекуровым третий раз за сеанс. Он даже не взглянул на пациента, продолжая что-то быстро и небрежно записывать на маленьком квадрате бумаги. В кабинете, помимо полумрака, царила звенящая тишина, изредка нарушаемая тихим покашливанием в кулак и бархатистым голосом психотерапевта. — Только не бросай пить таблетки, раз уж они дали хоть какой-то результат, ты меня понял? Усталый кивок в ответ, скомканное прощание, брошенное скорее чисто из вежливости и сопровождаемое полным нежеланием в очередной раз выслушивать какие-то малозначимые слова поддержки. Отвратительно давящий на мозг больничный запах, такой родной и близкий с самого детства, только подпитывал глубоко затаённую в душе тревогу. Как только дверь кабинета открылась, эстафету тут же перехватила какая-то активная женщина пожилых лет, едва не сбившая Эда с ног. Свежий воздух, насколько он мог быть в самом сердце Питера свежим, помог немного успокоиться от нахлынувших в душном коридоре воспоминаний, но окончательно смириться с умозаключением врача никак не выходило. Клиническая, мать вашу, депрессия. Эд ещё раз заглянул в бумажку с рекомендациями, данную ему психотерапевтом, пробежал глазами по кривоватым буквам, нацарапанным на ней кончающимися тёмно-синими чернилами и не смог подавить тяжёлый вздох: как будто бы у него есть лишние деньги на дорогущие медикаменты и время на полноценный восьмичасовой сон! Он и сам в состоянии как-нибудь разобраться со своими проблемами, не маленький. Внезапная смерть ещё такого молодого отца, столь сильно потрясшая одиннадцатилетнего мальчика, сильно исказила окружающую реальность, и, когда казалось, что хуже уже не станет, мать попала в жуткую аварию, погрузившую её в затяжную кому. Уже около полугода вся стипендия уходила на какие-то лекарства, не несущие пользы, а сам Эд едва держался на мизерной зарплате, получаемой на обеих работах, и нечастой материальной поддержке от родной бабушки, которую целиком тратил на терапию. Учёба в университете отнимала все силы, домашку он выполнял между парами или прямо на работе, ожидая клиентов за прилавком книжного, а после вечерней смены в кафе, возвращаясь домой в двенадцатом часу, порой засыпал прямо на полу в прихожей, не в силах доползти до кровати. О нормальном питании он давно забыл: нередко единственным съеденным за день продуктом оказывался холодный пресный пирожок, купленный по дороге в университет. Вспоминать молодого себя всегда страшно. Вот ты идёшь в пятый класс, всё вокруг тебе интересно, ты стремишься к завершению учебного года без троек и, желательно, четвёрок, чтобы родителям было чем похвастаться перед родственниками, а потом твой отец ни с того ни с сего сбрасывается с моста, а на его похоронах тебе дают взглянуть лишь на тёмно-коричневую крышку гроба и позволяют бросить первую горсть земли в яму. Жизнь переворачивается с ног на голову, будущее окрашивается в светло-серые тона, а ты сидишь с подругой на лавке в школьном дворе, в нос ударяет запах хвои и мороза, твою шапку отняли парни из восьмого «В», казавшиеся в то время взрослыми, и в сердце рядом с пустотой поселяется слабенькая вера в то, что когда-нибудь «это всё» обязательно закончится. Вот тебе уже двадцать, ты пытаешься жить по-новому и каждый четверг обещаешь психотерапевту заняться спортом и освободить больше времени для себя, плачешь на сеансах от вопросов о детстве и ненавидишь копаться в своих мыслях, а после посещения клиники ложишься на скамейку в парке, закрываешь глаза и мечтаешь больше никогда с неё не вставать. Длинные гудки сменились короткими — Даша трубку не взяла, и Эд решил, что сейчас это к лучшему. Волновать подругу, которая и без того потеряла сон с его проблемами, совсем не хотелось, поэтому телефон отправился в карман, а сам Эд побрел по пустынным улочкам, сохранив мелочь на проезд когда-нибудь на другой раз. Дашу он, без сомнений, полюбил в следующую же секунду после их знакомства. У неё всё «слишком»: если плакать, то так, чтобы щипало глаза и болели виски от обезвоживания; если смеяться, то будто в последний раз, от всей души, чтобы болела грудь и не хватало воздуха; если любить, то всем сердцем, чисто и искренне, как не сможет полюбить никто другой. Поддержка от неё была такой же — поднимающей на ноги и отрезвляющей, как ведро ледяной воды, вылитое на голову. Она готовила Эду перекус на работу и всегда звонила, чтобы убедиться в том, что он не остался голоден. Она рассказывала забавные истории о жизни будущего педагога и всегда советовала хорошие фильмы со счастливым концом. Она прекрасно пародировала своего брюзгу-куратора и крепко-крепко обнимала, когда сил совсем не оставалось. Она помогала справиться с потерей, зная, что результата это совсем не даёт, а Светлый был благодарен ей просто за то, что она была рядом каждый раз, когда он не мог оставаться один. И даже когда мог. Окно дома опять нараспашку, все мамины растения на подоконнике уже давно замёрзли насмерть. Вместе с ней, казалось, дом покинули уют и тепло, которые Эд не в силах был вернуть самостоятельно. Протёртый до дыр рюкзак и мятая, насквозь пропахшая больницей одежда полетели на пол, зашумела вода в душе. Завтра важный день. Горячую воду опять отключили, пришлось довольствоваться тем, что было, стиснув зубы и проклиная непутёвых коммунальщиков. Он мельком посмотрел в зеркало, невольно ухмыляясь самому себе: перед ним как будто не молодой парень, а старый, изрядно потрёпанный и вечно бухтящий дед, уже порядком уставший от всего этого дерьма, что вёдрами льётся в его жизнь. Взгляд его вскоре вернулся к отражающей поверхности и скользнул по телу сверху вниз, изучая последние изменения: между вечно нахмуренных бровей уже отпечаталась заметная морщинка, а синяки под глазами, появившиеся не столько от отсутствия сна и стресса, сколько от недоедания и выпивки, занимали почти четверть лица. Время до полуночи летело незаметно, особенно за банкой пива, запрятанной в холодильнике «на какой-нибудь особенный день». Под окнами из чьей-то тачки визжала какая-то надоевшая песня, неразборчивому тексту которой фальшиво вторила явно подвыпившая компания, что с парнем музыкальные предпочтения совсем не разделяла. Хотелось назло себе не заснуть сразу после того, как стрелка часов дойдёт до двенадцати, хотелось сорваться на какую-то безумную авантюру вместе с этими весёлыми ребятами во дворе, которых вот-вот разгонит тётя Люба с двадцать первой, и всю ночь кутить, как это принято у молодёжи, напиваться с ними до беспамятства и курить всякую дурь. Но внутренний злобный дед своими крепкими руками удерживал на месте, и от всех этих мыслей Эд скорчился: разгульный образ жизни ему на сто десять процентов противен, музыка у них слишком громкая и дурацкая, алкоголь наверняка разбавленный, все девушки недалёкие, а в сон клонит слишком сильно. Хорошо, что хоть что-то до сих пор его раздражает, — значит, ещё живой. Пить он, в конце концов, может и в одиночестве, так даже веселее. Даша так и не перезвонила — похуй, ему же больше достанется. Тётя Люба уже обругала и вытолкала взашей беснующихся ребят, гул на улице затих, часы показали полночь, а пыльная маленькая коробка, десять лет назад надёжно спрятанная от матери на шкафу, наконец оказалась в дрожащих от волнения руках. Перед смертью отец оставил это как напоминание о себе, наказав открыть только на двадцать первый день рождения. Три с лишним тысячи дней загадочное наследство не покидало мыслей, и, последний раз для верности взглянув на время, Эд с замиранием сердца поднял крышку.

С уходом отца мир вокруг стал необыкновенно хрупким, жизнь — маленькой и короткой, а Эд стал панически бояться смерти — любой. На улицах, когда взгляд его вечно цеплялся за разлагающиеся трупы сбитых кошек и растерзанных голубей, сердце на мгновение пропускало удар; он переживал одинаково сильно и за чужого ребенка, вьющегося около оживлённой дороги или играющего вблизи розеток, и за старую глухую собаку соседа сверху, и за мамину соседку по палате — сухонькую старушку с инфарктом. Смерть — естественна, но от этого факта на душе невыносимо тоскливо, ведь помочь ты ничем не можешь и повлиять на устоявшийся цикл у тебя никак не получается. А семья — одна, поэтому за неё особенно тревожно. Нельзя передать словами, какое сладостное чувство и волнительный трепет окутали парня в тот момент, когда он взял в руки большой, пожелтевший от времени конверт с аккуратно выведенным именем адресата на нём. На пальцах шуршало прошлое, которое невозможно было отпустить, комнату наполнил запах, который страшно было забывать. Письма. И в каждом — частичка отца. Пусть крохотная, невесомая, но родная и ни с чем не сравнимая. Грудную клетку свело от боли, Эд согнулся пополам, сломался, не в силах выдержать груз, так резко свалившийся на хрупкие плечи, из глаз полились крупные горячие слёзы. Конверт в пальцах резко напомнил, что никто больше не усадит на колени, не взлохматит волосы, не приложит свою большую ладонь к твоей малюсенькой ручке — мол, всё, парень, конец, ничего ты не исправишь. Потная рука сама потянулась к недопитой банке, горло неприятно обожгла ледяная жидкость, немного возвращая в реальность, вытаскивая из пропасти и безвременья. Эд нетерпеливо разорвал конверт, боясь повредить его содержимое, а затем, стараясь сосредоточить расфокусированный от слёз взгляд на размашистых буквах, пробежался по строчкам, впитывая в себя каждое прочитанное слово. По ушам неприятно ударила вибрация брошенного где-то на кухне мобильника — Даша любила строчить сообщения поздно ночью, а Эд, как назло, забывал выключить уведомления. Отвечать не хотелось. «Я уверен, что у тебя остались тысячи вопросов ко мне, на которые я, к большому сожалению, уже никогда не смогу ответить. Если ты читаешь это, значит я уже давно мёртв, стёрт из ваших жизней, но не вашей памяти. Надеюсь, любопытство возьмёт верх над обидой, и поэтому ты дочитаешь это письмо до конца. Хочу верить, что не ошибся. Отец рядом — это важно. Прости, что не смог дать тебе это. Я обязательно расскажу, что к чему — но всему своё время. Прошу, только не вини меня в трусости и эгоизме, хоть ты и имеешь на это полное право. Я знал, что умру, ещё задолго до смерти. Всю сознательную жизнь я боялся, что со мной непременно произойдёт что-то ужасающее: сгорю заживо, упадёт лифт, изобьют насмерть в тёмном переулке, отравят, пристрелят, зарежут — что угодно. Вот уж не знаю, отсрочила ли осторожность мою кончину, да и знать, честно, не хочу. Сегодня я понял, что между смертью и точкой, где я нахожусь сейчас, осталась только определённая единица времени — так какая разница, насколько она велика? Может, смерть и есть то мгновение, когда ты смиряешься с этим приговором и двигаешься дальше? Если вообразить, что за этой жизнью есть другая, то умирать уже не так страшно, правда? Зачем полагаться на судьбу и ждать, обняв колени, когда же придёт твоя очередь, если можно уйти молодым, чтобы никто не смел запомнить тебя дряхлым стариком с тремором и плохой памятью? К тому же, я и так прожёг кучу времени зря, так чем же заполнить отведённые мне ещё лет двадцать? Если ты думаешь, что я не знаю ответа на этот вопрос, то глубоко ошибаешься. Я ушёл не поэтому. Я ушёл, потому что мне диагностировали рак лёгких и летальный исход неизбежен. Меньше всего я хотел бы, чтобы моя семья мучилась из-за моей же дурости. Я надеюсь, что ты не начал курить, а если начал, то, серьёзно, бросай, чтобы не кончить так, как кончил когда-то я. Может, я и прожил бы ещё около года, но какой в этом смысл, если пришлось бы тогда видеть мои мучения? Всегда мечтал уйти так же, как и жил — никого не потревожив. Я счастлив, что успел вырастить из тебя хорошего человека, дальше этим займётся твоя мама. Не думай, что я бросаю её в этом нелёгком деле! Тебя предстоит ещё очень многому научить, поэтому я написал эти письма. И я прошу не открывать их, пока не настанет момент, договорились? Смерть — это определённо конец, но не выход. Пожалуйста, никогда не забывай об этом. Этот мир ещё не раз будет тебя ломать и гнуть, но ни за что не сдавайся, слышишь? Всё наладится, если приложить к этому усилия. Поднимайся на ноги и двигайся вперёд, падай и ошибайся, плачь и ненавидь — но только не сдавайся. Стань большим человеком, живи так, чтобы было, о чём вспомнить. И — самое главное — позаботься о маме. С твоим двадцать первым днём рождения, сынок. Будь счастлив. Люблю, папа.» Сообщения от подруги всё сыпались, но что до сообщений, когда тебе будто снова одиннадцать. Тебе одиннадцать, а отец живой, осязаемый. Вся жизнь была для Эда отрезком, от точки А до точки Б, длиною в, плюс-минус, шестьдесят шесть с половиной лет, если верить статистике. Он не возводил человеческую личность в культ, этот промежуток был для него лишь мрачной полосой, потому он стремился к его концу, вовсе не ощущая существенной ценности. У него уже не было определенной цели, он научился смиряться с происходящими событиями и единственное, что до сих пор сдерживало его от укорочения жизненного пути — ответственность за жизнь матери. Почему отец решил, что у него должно всё наладиться? И почему он решил, что выбрал хороший повод покончить с собой? Неужели он чувствовал себя так же потерянно? Холодный воздух из распахнутого настежь окна создавал вокруг неприятную прохладу, но внутри парня горел натуральный пожар. Руки затряслись то ли от накатившей злобы, то ли от обиды, то ли от собственной беспомощности, в горле образовался ком. Нет, нельзя подвести отца, нечестно его подводить. Пальцы ослабли сами собой, а руки беспомощно опустились на колени, Эд стыдливо закусил внутреннюю часть щеки. Внутри остался липкий осадок, который хотелось немедленно выцарапать. Что-то будто переклинило. Несколько слов — и словно ничего не было. Немного придя в себя, Эд достал остальные два письма, пробежался по ним глазами: «Когда не останется сил» и «Когда будешь счастлив». Последнее вызвало горькую усмешку: пожалуй, его не откроет никогда. Нужно что-то делать, а ничего не получается, как сказал котёнок из мультика. Не получилось даже накрыться одеялом перед тем, как уснуть.

-//-

Спал Эд беспокойно, короткими промежутками, в общей сложности около трёх часов. Сон совершенно пропал за двадцать минут до будильника, а снова пытать удачу не хотелось, поэтому, залив в себя две кружки кофе и накинув куртку, он вышел из дома раньше, чем обычно, решив не тратить время на душ и завтрак. Заперев дверь на два оборота ключа, он сунул его в карман и направился вниз по лестнице, придерживаясь рукой за перила и по пути открывая диалог с Дашей. Даша Данилова Прости, заполняла зачётки Даша Данилова Что врач сказал? Даша Данилова Почему не берёшь трубку? Даша Данилова Ничего на завтра не планируй, у нас с тобой дела Даша Данилова Я позвоню Андрюхе, отпрошу тебя Даша Данилова Неужели спишь? Даша Данилова Ну спи «Была в сети сегодня в 1:16» сменилось статусом «онлайн», как только Эд притормозил, чтобы напечатать ответ. Он ухмыльнулся от мысли, что она наверняка даже не ложилась.

Эд Светлый Всё со мной в порядке Эд Светлый И не звони

Даша Данилова Почему это?

Эд Светлый Потому что я и так до пизды часто отпрашиваюсь. Не хватало ещё, чтобы меня уволили

Эд Светлый Тем более в кафе у меня выходной

Даша Данилова Класс, во сколько тебя забрать?

Эд Светлый Я могу отказаться?

Даша Данилова Эд, заебал Даша Данилова Просто выпьем пива. Обещаю вернуть тебя домой в целости-сохранности

Эд Светлый Тогда в шесть

Даша Данилова Что там, кстати, за подарок от отца?

Эд Светлый Давай при встрече

Смартфон отправился к ключам от квартиры, пальцы задели какой-то незнакомый предмет, вызвавший интерес. Эд вытащил из кармана полупустую пачку винстона и вздохнул, покачивая головой: Макс опять забыл забрать её вчера после пар. С минуту он колебался, позаимствовать у друга сигаретку, так сказать, платой за хранение, или не травить организм никотином, а потом всё-таки спрятал пачку в карман, надеясь, что не забудет про неё при встрече с другом. До университета он дошёл довольно быстро, впервые за год не опоздав на первую пару. Место это он искренне не любил: биологический факультет был, конечно, неплох, но не для того, кто с детства мечтал поступать в местную консерваторию. Сюда он попал только из-за матери: она не одобряла выбор профессии в пользу пианиста, да и профессией это вовсе не считала, поэтому боявшийся её разочаровать Эд четыре года потратил впустую, обучаясь тому, что совершенно не привлекало. Сперва он ещё держался на плаву и делал это вполне успешно, но к последнему курсу стал всё чаще пропускать занятия ради нескольких лишних минут сна и вследствие этого периодически оказываться гостем на советах профилактики. Так или иначе, пара по вирусологии, на которую он направлялся, вот-вот должна была начаться, потому Эд поспешил в нужную ему аудиторию вместе с остальным потоком студентов. Вся любимая «галёрка» была уже занята, так что пришлось сесть на первое попавшееся место: во втором ряду, у самого прохода. В коридоре пересечься с Максом не удалось, но нервничать Эд не спешил: видеть товарища на первой паре — большая редкость. Позже отдаст ему эти сигареты, какая, к чёрту, разница. В тему занятия он не вникал, будучи поглощённым в омут собственных мыслей: подперев ладонью щёку, он лениво выводил карандашом в блокноте какие-то неясные обрывки фраз, не покидающих головы с самого утра. Первый найденный Эдом психотерапевт настоял на ведении дневника, но Светлый оставил это занятие через пару недель, с тех пор записывая только какие-то цепляющие мысли и высказывания. Чёткий ответ на вопрос «зачем?» дать не получалось: наверное, то была просто нервная привычка. Доренко, как и ожидалось, явился ровно через пятнадцать минут после начала пары, следуя какому-то собственному расписанию, помялся немного на входе, выслушивая нотации уже порядком заебавшегося не только от студентов, но и вообще от всего сущего преподавателя, а Светлому только едва заметно кивнул, заняв место среди своих друзей. Эд не обижался: с местной гопотой у него, как и у всей группы, отношения не завязались, но особого интереса он для них не представлял, трогали его редко, а если и трогали, то только в отсутствие Максима. И он был бы просто безмерно счастлив за своё положение, если бы не маленькая царапинка на защитном стекле в виде Хабарова — вроде почти не видно, но как же, сука, всю картину портит, потому что взгляд только на ней и фокусируется. Но если стекло можно было заменить на новое, то избавиться от надоевшего одногруппника так просто не вышло бы. Влад — местный авторитет из не самой благополучной, если доверять гуляющим по туалетам сплетням, семьи, чудом до сих пор не вылетевший из университета, и таким же чудом в него когда-то поступивший, держащий в страхе даже учителей и гоняющий на отцовской разваливающейся девятке. Студенты совершенно точно его уважали, потому что боялись, а боялись, потому что ненавидели. Он никогда не гонялся за доброй славой, его вполне устраивала и такая репутация, заслуженная за скверную привычку добиваться своего только с помощью физической силы и не слишком замысловатых речевых оборотов, которые, однако, всегда с библейской точностью били прямо в цель. Эд, к собственному сожалению, нередко становился объектом его пристального внимания, но дальше словесных перепалок, как правило, не доходило: парней успевали растащить до того, как в ход шли кулаки. Светлый оторвался от блокнота, для неведомой цели ища глазами Хабарова: почему-то захотелось убедиться в том, что сегодня он удостоил вирусологию своим присутствием. Одногруппник сидел недалеко, склонившись к парте и спрятав лицо в сгибе локтя — Эд беззвучно усмехнулся, предполагая, что он отсыпается после какой-нибудь очередной пьянки, или откуда там студенты обычно приползают на пары полуживыми. Может, листает ленту в социальных сетях. Да плевать, чем он там занимается, главное, что не лезет. В аудитории вдруг воцарилось молчание, заставившее парня, наконец, вынырнуть из пучины размышлений, прежде чем понять, что очередная реплика преподавателя была адресована именно ему. Эд неуверенно попросил повторить, озираясь по сторонам в поисках хоть какой-нибудь раскрытой тетради поблизости, но, как назло, наткнулся взглядом только на безразличное лицо Влада. Не спит всё-таки, сука. Вопрос так и остался висеть без ответа: Валентин Юрьевич поправил очки, весьма прискорбно вздохнув, а затем продолжил свой монолог, не желая тратить время на застывшего от растерянности студента. Эд потёр глаза, ругая себя за невнимательность, а затем зачем-то в третий раз посмотрел в сторону Хабарова, на лице которого застыла кривая язвительная усмешка. Глаза у него ясные, подёрнутые лёгкой голубоватой дымкой. И наглые до невозможности. Внутри опять какой-то неприятный осадок. Ну хоть кислоту в себя заливай, чтобы он, наконец, он растворился. Двумя парами по философии Эд решил пренебречь, потратив освободившееся время на восстановление сил перед работой. Холодная вода из умывальника в туалете взбодриться совсем не помогла, пульсирующая боль в висках так никуда и не делась. Взгляд зацепился за свежую надпись на зеркале, от которой пальцы невольно начали мелко подрагивать. «Светлый — пидорас». — Как по-взрослому, Владик. — Эд устало выдохнул, протирая ладонью лицо. В памяти всплыл их вчерашний спор, возникший на ровном месте из-за какой-то очередной ерунды. Уставшее лицо в зеркале вяло улыбнулось: одногруппник, пусть и выглядит устрашающе, в душе всё ещё такой же ребёнок. Телефон в рюкзаке завибрировал, оповещая о входящем сообщении. Эд мельком глянул на экран и, узнав, что оно от Жени, нервно поджал губы: сейчас общаться с девушкой хотелось ещё меньше, чем посещать философию. Он постучал костяшками пальцев по раковине, никак не решаясь открыть диалог, а затем, решив вернуться к этому позже, спрятал гаджет в карман. Не то, чтобы он совсем не любил Женю — просто бесконечные рассказы о дизайне ногтей, который она хочет сделать в следующую пятницу, о желании выучить польский и больше никогда не ходить на пары по экономике имели свойство утомлять, особенно после бессонных ночей. Эд любил помолчать, но эту его особенность, увы, замечала только Даша. Макса в столовой не оказалось, в курилке — тоже. Решив, что ему эта философия наверняка тоже на хуй не упала, Светлый поспешил покинуть здание университета, проскользнув мимо студентов, столпившихся около двести пятой аудитории. Дома уснуть так и не удалось, поэтому всё свободное время он просидел перед компьютером с открытым «вордом», пытаясь хоть немного продвинуть работу над курсовой. Выходило паршиво: внимание то и дело переключалось на какие-то малозначимые вещи, а усидеть на месте без регулярного ёрзания никак не выходило. Одну сигарету у Макса он всё-таки позаимствовал, пытаясь восстановить силы хотя бы по дороге до книжного магазина, но и это не особо помогло — только дымом зря провонял. Почему-то всё вокруг злило: пасмурное небо, холодные пальцы в карманах куртки и то, что в душ сегодня так и не сходил. По отрешённо-серьёзному лицу и натянутому на глаза капюшону коллеги сразу поняли: сегодня разговоры с Эдом лучше не вести. Только начальник для какой-то неведомой цели выпросил у него расписание Даниловой, пообещав за это отпустить домой на несколько минут раньше положенного. Покупателей оказалось на редкость немного, за час Эд справился с домашкой, периодически отвлекаясь на помощь заблудившимся меж стеллажей клиентам. До конца смены оставалось каких-то пятьдесят три минуты, поэтому, желая занять себя чем-то, Эд дёрнул молнию на рюкзаке, планируя достать блокнот. Его вдруг бросило в жар: осмотрев все карманы, но не обнаружив там ничего, кроме утерянного сто лет назад номерка из гардероба, каких-то чеков и блистера с пустырником, он беспомощно осел на кресло, тяжело вздыхая. Свои заметки он, конечно, не подписывал, но доверять нашедшему самые сокровенные мысли не слишком-то и хотелось. Плевать, дома ещё целая куча этих блокнотов найдётся. Не телефон же потерял, в конце-то концов. Когда пришёл в себя, обнаружил, что мобильник вновь разрывается от входящих, на этот раз от Жени, читать которые желания так и не прибавилось. Моральное истощение совсем загнало в угол. Встреча с подругой подняла настроение: Даша словно чувствовала, когда Эд нуждается в ней больше всего. Горький привкус пива на губах реанимировал чувство душевного равновесия, неспешная прогулка по набережной успокоила нервы. С Дашей тепло, с Дашей море по колено, как в детстве. Домой Эд пришёл рано, в девятом часу. Вспомнил про девушку, когда вернулся к курсовой — быстро просмотрел присланные сообщения по диагонали, ответил простое «всё хорошо» на вопрос о делах и банальное «спасибо» на поздравление с днём рождения, которое он надеялся сегодня вообще ни от кого не получать, а затем переключился на другую вкладку, в поисках подходящей информации для работы. Женя ответила не сразу, заставив парня несколько насторожиться. Евгения Винокурова Где ты весь день пропадал?

Эд Светлый Учёба, работа

Евгения Винокурова А сейчас? Я тебе звонила

Эд Светлый Прости, был с Дашей

Евгения Винокурова Вот как Евгения Винокурова Почему не предупредил? Эд нервно сглотнул. Действительно, почему? Все нормальные отговорки моментально вылетели из головы, взгляд устремился в окно в поисках, наверное, вдохновения. Солнце уже зашло.

Эд Светлый Слишком устал, нужно было время

Просто, глупо, зато честно. Женя не оценила, к сожалению. Евгения Винокурова Это не тот повод, чтобы целые сутки меня игнорировать К щекам прилила краска — и правда, не тот. Руки потянулись напечатать что-нибудь доброе в качестве извинения, но сайт вдруг выдал ошибку, оповещая о том, что пользователь пополнил чёрный список. Замечательно. Просто заебись. Позвонить девушке тоже не вышло: в трубке сразу зазвучали короткие гудки. Так похоже на Женю: раздуть из мухи слона, расстроиться и оградиться всеми возможными способами. Привычная схема, которую Эд просто обожал за возможность избавить себя от громких сцен. Только в этот раз повод обижаться на него всё-таки, кажется, был. Эд налил себе кофе без молока и остановился посреди кухни, уставившись в стену. Он мог бы дойти до её общаги, купить по дороге цветы, извиниться, как подобает, но не хотелось даже покидать комнату, не то, что квартиру. Слово «усталость» уже надоело до скрипа зубов. Даже если не думать о нём, деваться куда-то оно, к сожалению, всё равно не спешит. Хотелось послать всё нахер. Идея пришла сама собой. Второго номера Жени, на который был зарегистрирован «ватсап» он не знал, но был уверен, что Даша помочь с амурными делами не откажется.

Эд Светлый Данилова, срочно

Эд вытянул ноги, откинувшись на спинку кресла и ощущая приятную усталость в икрах. Курсач писать совершенно не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Ответ пришёл почти сразу же. Даша Данилова Было бы срочно — начал бы с сути Даша Данилова Что такое?

Эд Светлый Мне нужен второй номер Жени

Лишние вопросы Данилова задавать не стала. Уверенность пропала, как только Эд, получив желаемое, открыл новый диалог. Текст сообщения был переписан минимум три раза, но окончательный его вариант так и не вышел: то слишком длинное, то будто второклассник писал, то совсем бесчувственно. Пока творил, несколько раз невольно задумался о том, как бы поточнее описать своё состояние, чтобы через недельку поделиться этим описанием с психотерапевтом. Обнаружил в своём словарном запасе страшное слово — «выгорание». Полная безжизненность. Подходит. Жаль, записать уже некуда.

+7 812 820 ** ** Мне очень жаль, что я расстраиваю тебя, сам того не осознавая. Прости, иногда мне нужен отдых от всего, чтобы прийти в себя

Несколько раз перечитал, добавил в конце символическое «я люблю тебя», отправил и замер в страшном ожидании: вдруг не поможет, вдруг это никогда не кончится. Взгляд переместился на экран ноутбука, зацепился за новое сообщение в открытом диалоге, от которого в груди вмиг похолодело. Даша Данилова ПРОСТИ, Я ОШИБЛАСЬ!!! Даша Данилова Последняя цифра 6, а не 8!!! Эд схватил телефон, но удалить своё послание не успел: сообщение уже было отмечено двумя голубыми галочками, а под именем контакта появилось убийственное «печатает…».