Дети Кулик

В стенах кабинета в психиатрической больнице было почти так же тоскливо, как и в остальных помещениях. Принадлежность комнаты к царству измученных больных, не менее измученных санитаров, лоботомии и таблеток в бумажных стаканчиках не скрывала даже официальная обстановка. Панели из темного дерева на стенах были похожи на мазки дерьма – протест некоторых больных против того, как тут с ними обращаются. - Здесь совершенно не о чем волноваться. Вашей матери будет организовано лечение и профессиональный медицинский уход. Чушь собачья. Но, после того как миссис Ботрайт перестала отличать реальность от вымысла и могла отлично себя чувствовать в самых тяжких условиях (она провела сочельник на улице, стоя в снегу без обуви, а в дом заходить не хотела, аргументируя это тем, что «там пляшут дьяволы»), стало ясно, что ей здесь будет лучше. По крайней мере, тут умеют назначать лекарственную терапию и знают, как уложить женщину в постель так, чтобы она не откусила кому-нибудь ухо. Поэтому Шарлотта собрала в себе все самообладание и сказала: - Я очень ценю вашу помощь, мистер Клифф. У Бернарда Клиффа – молодого психиатра – был костюм-тройка, совершенно не соответствующий жаре от отопительной системы в больнице. Поэтому он часто взъерошивал волосы и, конечно, один из них угодил Шарлотте в чашку чая. Очень неприятно было узнать, что «ей не помешало бы переодеться. Выглядит как помоечная шлюха». С каких это пор шлюхи стали одеваться в серые кардиганы и юбки в цветочек до полу? Шарлотта с силой плюнула на одну из ступеней каменной лестницы, прежде чем покинуть это гиблое место. Что ж, теперь она свободна. Относительно. Мать под ответственностью других людей, хотя и не осознает этого (прогрессирующая шизофрения, параноидная психопатия без перспективы на улучшение), отец укатил в пригород и нянчит вторую дочь от своей коллеги. Бабушка все еще живет в Нотингеме. Надо бы навестить. По крайней мере, у нее есть собственное жилье. Захламленная квартира в спальном районе и работа в пекарне, чтобы платить за ее содержание. Устраивала ли ее перспектива работать поваром до конца своих дней? Зарабатывать расширение вен, тромбоз и проблемы с давлением, стоя в жарком помещении по десять часов, а потом растягивать полученные гроши до следующего месяца. Возможно, и, если повезет, то на себя одну, а вдруг случатся дети? Шарлотта не хотела влюбляться и уж тем более не хотела детей – слишком живы были воспоминания о том, как отец просто ушел, умыл руки, видя, как матери становится хуже. А потом откупался от них алиментами – смешными суммами, которые он наверняка припомнит, когда уже от него уйдет жена – и интересовался по телефону: как мама, как у тебя дела, как в школе, Шарли, детка? – когда фоном его нынешняя супруга и дочь капризно хныкали в два голоса. Мать в это время только начала испытывать все прелести галлюцинаций и даже могла ходить на работу – она была учительницей рисования. Ее уволили за то, что она едва не сожгла кабинет, потому что в мольбертах ей почудились зубастые палочники и иссохшиеся русалки. Шарлотта кое-как окончила школу, безбожно пропуская занятия и засыпая на уроках, потому что дома мать просыпалась с криком почти каждую ночь и чудила днем. Уже тогда стоило начать задумываться о новом месте жительства для неё, но Шарлотта понимала: прожить без материнского пособия ей было бы трудно, а в менее циничном плане мать все же оставалась матерью. В моменты просветления мама очень грустила, корила себя за то, что сделала, убиралась в квартире и готовила ужин, пила таблетки, на которые вечно заканчивались рецепты, и утешала дочь, обещая продержаться еще немного. Отец же ничего из этого не застал. Он приезжал раз в две недели, потом – раз в месяц. В основном забирал Шарлотту со школы, закупался с ней в Уоллмарте, перетаскивал тонну коричневых пакетов в квартиру (Шарлотта честно хотела вытянуть из этих поездок все, что можно) и уезжал с чувством выполненного долга. А потом визиты сократились и он перестал приезжать вовсе. Если говорить откровенно, с концом визитов в Уоллмарт и обратно все стало катиться по наклонной, но если мать не могла бороться с психическим заболеванием, бабушка неумолимо старела, а Шарлотте было не под силу платить еще и за колледж, то какого черта отец посчитал возможным выйти сухим из воды? Наверняка неправильно было вести себя по-детски и перекладывать вину за свои несчастья на кого-то одного. А правильно ли бросать свою больную жену и родную дочь в болоте, зная, что можно вытащить хотя бы одну из них? Шарлотта была обижена и зла на отца за проявленное им равнодушие, и эта обида распространилась на других существ мужского пола, возможно, белых, состоятельных менеджеров средней руки. Первая из причин, по которой она не хотела влюбляться, выходить замуж и заводить детей. Впрочем, претендентов на руку и сердце девчонки с еврейскими корнями, толстой задницей, большим носом и больной мамашей было не так уж и много (а если честно, вообще никого). Серая, невзрачная, в шмотках старухи, не отличница и даже не спит со всеми подряд. Шарлотта буквально слышала, что о ней думает то один, то другой парень. В основном Бен Хаггинс (его фамилию решительно все коверкали до Подгузника-Хаггис). Уже потом она поняла, что ей регулярно плевали в еду. Шарлотта закурила, стоя на остановке. Она не поддавалась соблазну приобрести пагубную привычку до последнего, в основном аргументируя это тем, что у нее не останется денег на что-либо еще, кроме её поддержания. Но выходки матери постепенно истощили запас терпения. Чувствовать, как дым наполняет легкие, и наблюдать, как он тонкой сизой струей выходит изо рта, было успокаивающе. - В вашем возрасте я не позволяла себе курить, мисс, - желчно заметила дама в малиновом пальто и капроновых колготках, таща за собой перепачканного соплями мальчика лет пяти. - Я рада, что вы не курили, будучи беременной.

***

Норе Абигайл Бортрайт было восемьдесят три, когда ее навечно уложил в кровать сердечный приступ. Шарлотты не было рядом в ту ночь, но за неделю до этого, во время новогодних выходных, бабушка мягко и настойчиво взяла ее за руку и привела к нотариусу, такому же древнему и в таком же ясном уме, как она сама. Высокий, долговязый и лысый, как бильярдный шар, Джулиус сначала показался Шарлотте недружелюбным. Но именно он помог организовать похороны и кремацию, получить наследство и оформить все на собственный банковский счет. Благослови Господь тех, кто умеет помогать людям, даже если бога нет. Шарлотта отстегнула ему хорошее жалованье, но, даже несмотря на это, Джулиус скорбел по старой подруге вместе с ее внучкой. Благослови Господь. Бабушка Нора не была особенно верующей, но все же посещала храм и брала Шарлотту с собой: не пресытиться давящей тяжелой атмосферой священности, но посмотреть на витражи, посидеть в прохладной зале, полюбоваться угрюмой красотой старинных соборов. Сейчас Шарлотта тоже сидела в храме с бабушкой, только теперь она держала ее на коленях. Урна с прахом не была тяжелой: даже удивительно, как мало, в сущности, составляет человек. От осознания этого факта, от осознания себя, такой маленькой и жалкой помоечной шлюхой, сидящей в храме, Шарлотте захотелось пустить слезу. - В сущности, все мы оставляем после себя только горстку пепла. - Простите? Женщина на соседней скамье говорила негромко, но отчетливо и явно обращалась именно к Шарлотте, хотя и не смотрела на нее. Весь ее облик излучал спокойную уверенность: короткая стрижка в стиле бизнес-леди средних лет, песочного цвета пальто, деловой костюм без единой складки и морщинки, туфли на устойчивом каблуке. Да даже перчатки (именно их Шарлотта разглядывала, чтобы не позволить слезам позорно выкатиться наружу). А женщина продолжала: - Цикл жизни и смерти неоспорим и естественен так же, как и все остальное в живой природе. Но испытывать горе от потери нормально. Не нужно стыдиться меня или кого угодно еще. Позвольте себе поплакать. Вы этого заслуживаете. Этих слов было достаточно, чтобы плотину прорвало. Шарлотта подалась вперед, будто ее тошнило, и рыдала, обнимая урну с прахом. Женщина не нарушала ее горя ни словом, ни действием, но Шарлотта чувствовала большую незримую руку поддержки, которая ее обнимала. Или крыло. - Бабушка не во всем была согласна с церковью. Она говорила, что молитва успокаивает, но считать все удовольствия жизни грехом значит отказываться от самого себя. - Ваша бабушка была мудрой женщиной. Обычно, поверив раз, люди продолжают без разбора впитывать все, что им предлагает внушающий веру. - Именно поэтому я не могу поверить в ваше чистое и честное желание помочь, – кисло заметила Шарлотта. Она хорошо выучила урок: незнакомцы не бывают бескорыстны. – Почему вы за мной ходите? Признайтесь, хотите затащить меня в отель, а потом отыметь и разобрать на органы. Женщина если и смутилась, то ничем этого не выдала. - Скорее, помешать тем, кто действительно хочет это сделать.

***

Шарлотта сидела на скамье, обдуваемая всеми ветрами этого мира. Юбка хлестала ее по щиколоткам, урна с прахом холодила колени. Она сгорбилась от пронизывающего мороза, а женщине, казалось, было все равно: даже не застегнула пальто. Эта дама следовала за Шарлоттой, как тень, в то же время, не предпринимая ничего сверх молчаливой прогулки. Она будто раздумывала, как лучше поступить. «Снять с уродливой еврейки одежду и трахнуть в парке или все-таки спихнуть в подворотню?» - фантазировала Шарлотта. Она придумала для себя уже сто одну смерть и все от рук этой непонятной дамы, которая даже на нее не смотрела. Впрочем, Шарлотту было не так просто обмануть. Жизнь с психически больным человеком научила ее иной раз терпеливо жертвовать своим физическим комфортом ради пережидания бури. Ничего, дома можно отогреться. Шарлотта чихнула и шмыгнула носом. А вот болеть не хотелось бы. Надо с этим кончать. Закричать – бессмысленно, подраться – в складках этого пальто может прятаться что угодно, идти домой – значит показать мошеннице место жительства. А может, у входа в парк стоит машина с тонированными стеклами и громила, готовый запихать Шарлотту в багажник по одному движению глаз этой леди? Шарлотта читала, что мошенники как правило выбирают отчаявшихся, а торговцы людьми – тех, кого никто не будет искать. Поэтому она попыталась натянуть на себя маску безразличия и дала волю языку – своему единственному оружию. - К счастью, я не в настолько безвыходном положении, чтобы поверить в ваше бескорыстие. У меня есть имущество, которое можно отнять, и нет родственников, которые могли бы его сохранить. Будучи идеальной мишенью, я не собираюсь ждать, пока в меня кинут дротик, уж извините. А теперь я бы хотела пойти домой, - Шарлотта встала, и зубы у нее так и застучали. – Черт побери, как же холодно. Женщина вдруг достала из внутреннего кармана пальто часы на цепочке и щелкнула крышкой. Воздух прекратил свое движение. В городе фальшивых улыбок для богатых туристов Ньюкасл-апон-Тайн ветра дули триста шестьдесят дней в году. Поэтому внезапное прекращение буйства стихии выглядело беспрецедентно. Особенно в сочетании с деланным спокойствием дамы, которая уже стягивала с себя пальто. - Накиньте. И в следующий раз, пожалуйста, озадачьте себя выбором одежды по погоде. - Кто вы? – женщина мягко и настойчиво надела теплую тяжелую вещь на плечи Шарлотты. Та мерзла уже не от ветра, но от своих мыслей. - Меня зовут Делайла Ивори Вальдшнеп. Можете не беспокоиться: все, что происходит сейчас, происходит под моим контролем. Возвращаясь к вашей проблеме, мисс Бортрайт. Хочу отметить, что опасность, которая вам угрожает, гораздо сильнее потери имущества. В ситуации, в которой вы находитесь в данный момент, целесообразнее всего незамедлительно отправиться в безопасное место. - Что вы сделали? Это портовый город, здесь ветер дует даже в подземном бункере, – в данной ситуации Шарлотта посчитала нужным озвучить то, что шокировало ее больше всего. Мисс Вальдшнеп (как птица?) не изменилась в лице. - Как я уже упомянула, в данный момент вас должна волновать лишь собственная безопасность. Я тоже очень рискую, применяя здесь мою способность, однако я пришла к выводу, что наглядная демонстрация будет лучшим способом убеждения, - мисс Вальдшнеп вновь щелкнула крышкой часов, и ветер, будто того и ждал, задул с удвоенной силой. – Это дар. И, поскольку он встречается лишь у немногих из человеческого рода, он очень ценен для определенной категории личностей. Таким образом, все, кто обладает дарами разного рода, находятся под угрозой получения вреда. Насколько мне известно, вам свойственно узнавать намерения другого человека при условии… поглощения его частицы. Это ценная способность, и, если вы хотите не только обезопасить себя от тех, кто хотел бы ее заполучить, но и узнать больше о ее природе и истинной сути, я настоятельно рекомендую проследовать со мной. Шарлотта поссорилась со своей лучшей подругой в девять лет: после клятвы, когда они смешивали кровь, Шарлотта, облизнув порез, услышала у себя в голове «надо бы и с Дженникой так сделать. У нее хотя бы куклы есть». Первый поцелуй, которым ее наградил Джимми Хоукинс в средней школе, закончился фразой «она ничего так, но сиськи могли бы быть и побольше». Мать специально сыпала ей свои волосы в еду: «услышь меня. УСЛЫШЬ МЕНЯ. Эти сукины дети выедают мне глаза и уши, чтобы я ничего не могла. А ты ведь можешь? Можешь?». - Я бы сначала хотела развеять прах бабушки.

***

Шарлотта поджала губы: и все-таки ее было очень легко уговорить. Еще каких-то два часа назад она терзалась вопросами морали и сохранения собственных внутренних органов, а на то, чтобы добиться от нее добровольной поездки черт знает куда, в итоге потребовалось не больше пяти минут. Безусловно, ее впечатлила явная демонстрация "дара" - такое нельзя подделать, в плане доказательности здесь все однозначно. Вопросы скорее вызывала мнимая опасность, которая поджидает Шарлотту прямо за углом, но о которой ей не удалось вытянуть ни слова из этой загадочной леди. Помимо того, что угроза была связана с ее даром, неотвратима и очень, очень страшна. Была ли Шарлотта в безвыходном положении? Нет. Хотелось ли ей поставить в этой истории точку, чтобы начать все сначала? Да. Не было лучше момента, чтобы отринуть прошлое, положить перед собой чистый лист взрослой жизни и начать творить. Освободиться от гнета материнской болезни, удушающей неотвратимости бабушкиной смерти, издевательского увиливания (как хихиканье в темноте) отца. Начать работать, обустраивать квартиру и жизнь по своему вкусу, параллельно копить на психотерапевта - чем не счастье? Но перед этим следовало преодолеть одно маленькое препятствие, небольшой холм перед сочным зелёным лугом. Все же Шарлотту несколько беспокоил тот факт, что она додумывает мысли других людей и это в некотором роде совпадает с тем, что попадает к ней в еду. Конечно, был вариант рассказать об этом психотерапевту, но как бы выглядел и звучал монолог об одном на двоих видении матери и дочери после того, как одна (совершенно очевидно психически нестабильная) щедро насыпала в ужин другой (психическую стабильность которой можно смело ставить под вопрос) собственные мелко порубленные волосы? Вырисовывается перспектива как минимум медикаментозного лечения и постоянного наблюдения санитаров, потому что эти кудри слишком соблазнительны, чтобы их не съесть. Шарлотта помнила тяжёлые галлюцинации после материных волос: плотоядные окровавленные журавли на синем небе, которое оказалось всего лишь полой рубашки ослепительно улыбающегося отца. По крайней мере, если она больна, ей будет нечего терять. И мисс Вальдшнеп выглядела так, будто знает, с чем имеет дело. Возможно, она сможет провести лоботомию. Шарлотта соврала Джулиусу, что получила стипендию в колледже в соседнем городе, и передала ему на временное сохранение свой банковский счет, который он клялся не трогать до получения от нее известий. Благослови Господь (сегодня он стал упоминаться слишком часто) интернет, оформить договор и переслать его теперь можно за две минуты. Отец интересовался ее судьбой не в пример меньше Джулиуса. Услышав пожелание «заарканить молодого жеребца», Шарлотта повесила трубку. Руки тряслись, но курить и плеваться в обществе приличной дамы не хотелось. Мисс Вальдшнеп все видела, но никак не комментировала. У Шарлотты был с собой только рюкзак, немного денег и телефон. А также обещание съездить в это загадочное обиталище одаренных всего на одни выходные, тем более что причитания о работе и плате за электричество и воду мисс Вальдшнеп встретила благосклонным кивком. «По приезде вы сами сможете решить, как стоит поступать». Поезд, метро, такси и наконец – пригород Сандерленда. Почти такой же портовый городок, только намного унылее Ньюкасл-апон-Тайна. Люди, жившие близ реки Тайн, стремились вытрясти из богатых американцев все, что могли, и потому плясали под дудку туристических запросов. Участок моста, отведенный под замки для влюбленных, натыканные на каждом углу закусочные и кафе, экскурсии на самые разные темы (для особо искушенных зрителей экскурсовод мог выдумывать свою белиберду прямо во время поездки), дома с привидениями, дома без привидений, фестивали, отели, прогулки по кельтским святым местам… Одним словом, агрессивное желание продать сверкало тут из каждого окна, и не заметить его было невозможно. Сандерленд был в большей степени промышленным городом – у порта постоянно курсировали грузовые машины, ветра гоняли туда-сюда черные облака выхлопов, из-за туч выглядывали башни и трубы. Настроение здесь было соответствующее: более флегматичное и неспешное, если речь не идет о поставке бензина, о которой так яростно спорили двое у порта. Мисс Вальдшнеп махнула рукой, – так, как это делают знатные особы, выходящие из Букингемского дворца, но никак не одинокая женщина, ловящая такси, – и уже через несколько минут они ехали до одной из главных достопримечательностей Сандерленда – замка Хилтон. Шарлотта помнила, что такого рода учреждения располагаются не в черте города, а потому не стала задавать лишних вопросов («Там располагается этот, мм… интернат?» - «Совершенно верно, мисс Бортрайт»). Начался дождь. Расплатившись с водителем, мисс Вальдшнеп, впрочем, не обратила на это внимания и храбро вышла из машины, будто это не она сейчас была в тканевом пальто и туфлях. Шарлотта набросила на голову капюшон кофты – дожди в портовых городах были не тем явлением, к которому можно привыкнуть и не простужаться от раза к разу, а от еврейского носа с большими ноздрями пользы не было никакой – из него текло так, что можно было затопить «Титаник». Между тем, мисс Вальдшнеп целеустремленно шагала по направлению к замку Хилтон – величественному зданию всего в два этажа, но таким гигантским по высоте, что помимо людей, прижатых к земле гравитацией, там свободно могла бы разместиться семья-другая вампиров при условии, что они будут ходить исключительно по потолку. Древний замок смотрелся немного гротескно на фоне идеально подстриженного газона и кустов в форме кубов – он рыдал черными потеками из окон на фоне этой искусственности. Шарлотта поежилась. Если здесь располагается клиника (интернат, лечебница, неважно), то можно представить, чем руководствуются создатели триллеров про ужасные психбольницы. Мисс Вальдшнеп завернула за угол. Шарлотт поспешила за ней. Она шла так быстро и бодро, что в туфли на каблуке у нее на ногах верилось так же, как во второе пришествие. Под небольшим навесом у одной из стен замка за столом сидел нахохлившийся пожилой мужчина. Вот он точно выглядел завсегдатаем погоды портовых городов. На нем были три слоя одежды, дождевик и резиновые сапоги. - Добрый день, мистер Новак, - поприветствовала его мисс Вальдшнеп и протянула тринадцать фунтов мелкими купюрами. - И вам добрый, мисс Вальдшнеп, - он положил деньги в жестяную коробку на столе. Шарлотта кивнула в знак приветствия и прибавила шаг. Мистер Новак в ответ только закашлялся в той манере, в какой это обычно делают старые курильщики. Мисс Вальдшнеп надела перчатки и не без усилий открыла старинную дверь, ведущую в замок через черный ход. - Следуйте за мной, - и протянула Шарлотте руку. Шарлотта послушно, как утенок, зашла в зияющий чернотой проем, пригибая голову. Пахло сыростью, с потолка грозилась упасть паутина. Тяжелые каблуки туфель мисс Вальдшнеп уверенно стучали по каменному полу, отбивая звонкий ритм. Будто и не было горок листьев и мусора, на которые так часто натыкалась Шарлотта. Стук, стук, стук. Поворот, за ним еще один, еще и еще. Чем дальше они шли (это должно было насторожить), тем сильнее воздух давил на грудь. Шарлотта почувствовала хлопок в ушах, будто всплыла на поверхность после долгого нырка, и закрыла глаза: ей стало действительно не по себе. Она уже начала думать, на каком клочке бумаги оставить пожелание передачи своего тела на донорство органов, как мисс Вальдшнеп сказала: - Мы на месте. Можете открыть глаза, мисс Бортрайт. Она открыла еще одну дверь, и Шарлотте в лицо ударил ослепительно белый свет. - Ба, мисс Вальдшнеп, это и есть свежая кровь?