Четыре и один

Хэ Сюань возвращается с учебы ближе к вечеру, когда закатное солнце отражается золотом в колокольчиках у входной двери, а запахи, доносящиеся с кухни, ощущаются особенно отчетливо. Время, когда еще не стемнело, но дневной свет тускнеет и меркнет, выцветая до серого и синего. Заданий, как и всегда, много, а свитки так и норовят выпасть из рук. И почему-то ощущаются тяжелыми. Хотя как может быть тяжелой бумага, исписанная ровным почерком с не полностью подсохшими чернилами в нескольких местах. Их лавка совсем небольшая, и столов в зале мало, поэтому у Хэ Сюаня есть давняя привычка — проходя мимо, искать взглядом родителей. Или сестру. Или Мяо-эр. Четыре. И один. Нет, не отдельно, он никогда бы этого не хотел. Но мысли текут сами по себе. — …тоже есть старший брат? — вдруг долетает до слуха чей-то звонкий голос. Незнакомый. Хэ Сюань поднимает голову, стряхнув задумчивость, и замечает, что сестра разговаривает с одним из гостей. По виду — его ровесник, простые одежды с зеленоватой отделкой и улыбка — светлая, открытая. — Цинсюань, не приставай к людям, — одергивает его тот, кто сидит рядом за столом с мрачным и сосредоточенным выражением на лице, словно его что-то беспокоит. Что-то… нерешаемое. И серьезное. — Да ладно, что такого в том, что я с кем-то общаюсь, гэ. Мы так редко выбираемся. А тебя все равно нет целыми днями, — тот, кого назвали Цинсюанем, вздыхает, но почти сразу снова начинает улыбаться. Гэ. Значит, старший брат. И оба, скорее всего, из соседнего поселка, потому как всех местных гостей Хэ Сюань знает давно и хорошо. И по голосам. И по внешности. Ему нужно идти к себе в комнату. Нужно заняться делами. Но он продолжает стоять возле дверного проема, скрытый тенями льющегося из окон вечера, невидимый для других и никем не замеченный. Им приносят еду — Мяо-эр аккуратно расставляет на столе миски, ее движения легки и изящны, и Хэ Сюань невольно любуется ими. Пока не замечает, как старший из братьев пододвигает все до единой миски младшему. — А разве ты не будешь? — удивляется Цинсюань и получает в ответ короткое: — Не хочу. Не голоден. И это странно. И слишком похоже на ложь. Потому что даже тонкие черты лица не могут скрыть бледности и усталости, а тени под темно-синими глазами кажутся особенно глубокими. Вопрос остается без ответа лишь на пару мгновений. А потом старший незаметно пересчитывает монеты — тихое, едва уловимое позвякивание, что не слышит Цинсюань, увлеченный едой и разговором — и все становится на свои места. Мало денег, и он выбрал не себя. Хэ Сюань чувствует неловкость, словно узнал то, что не должен был. — …у меня тоже раньше были платья и украшения, — продолжает рассказывать Цинсюань его сестре, и фраза звучит странно и неуместно, но его это ничуть не смущает. — Не говори глупостей, — снова одергивает его старший брат и хмурится, но не так, как если бы просто был недоволен излишней откровенностью. Нет, за этим кроется явно что-то другое. Но не разобрать, что. Хэ Сюань отступает на шаг, сам удивленный тем, почему никак не получается уйти. Один из свитков с гулким стуком падает на пол, и, потянувшись за ним, Хэ Сюань понимает, что бумага стала влажной, пошла мелкими волнами. И переводит недоуменный взгляд на взмокшие ладони. И снова останавливается, услышав слишком громкий шепот Цинсюаня: — Гэ, а у тебя есть что-нибудь с собой? Старший чуть заметно морщится, но все же достает из одежд шпильку и передает ее Цинсюаню. Шпилька совсем простая — светлое дерево, синяя шелковая подвеска — но сестра радуется неожиданному подарку и хлопает в ладоши так, словно она стоит дороже всех богатств этого мира. Хэ Сюань улыбается и, наконец, уходит к себе. Смутное, неясное ощущение теплится где-то глубоко внутри, ускользает, никак не желает стать простым и понятным. А потом Хэ Сюань понимает — он надеется, что эти двое придут еще.