Учение о бесстыдстве

Вэй Усянь был строг и непреклонен, хмур и злобен, яростен и непоколебим, словно ненавистная ему стена правил, но именно в этот момент юные адепты осознали, как просто стать тем, кого ненавидел. Учитель из Юньмэна возвышался над ними грозовой тучей и карательной гильотиной одновременно, сводил красивые чёрные брови на переносице, и в целом, если бы у него была борода и усы, он едва ли отличался бы в этот момент от Лань Цижэня. От такого сравнения двое молодых адептов содрогнулись и чуть не упали, едва удержав равновесие в непривычной для себя позе. — Учитель Вэй, сжальтесь… — тихо умолял один адепт, чьи руки дрожали, словно перепуганный крольчонок. — Это не мы написали, честное слово, учитель! — клялся более бойко второй адепт, успевая стоять на одной руке, а второй поправляя не слишком туго завязанную налобную ленту. К мольбам и клятвам Вэй Усянь был равнодушен. Аура холода и тихой ярости, исходящая от него, поражала всех обитателей Облачных Глубин в радиусе нескольких сотен метров, а потому никого не было видно. Только Лань Цзинъи где-то далеко, припрятавшись за одной из колонн, с ужасом наблюдал за сценой наказания бедных юношей, думая, что общество Лань Цижэня и Лань Ванцзи в своё время пагубно повлияли на Вэй Ина. Двое благороднейших заклинателей своим примером создали настоящее чудовище, использующее правила их ордена с особой строгостью, до которой ни один старейшина додуматься не мог! За чтение и распространение непотребной литературы наказанием было переписывание в установленном учителем количестве правил из раздела нравственности или надлежащего поведения, написание таких трудов каралось дополнительными занятиями, ложь — переписыванием правил любого раздела, назначенного учителем. Конечно, совокупность этих нарушений (за исключением написания, так как адепты не врали, и Вэй Усянь им верил), должна была караться несколько строже… Но пять часов на руках для совсем юных адептов! Лань Цижэню и старейшинам такая строгость и не снилась. При всём этом самого Вэй Усяня к ответу призвать было невозможно, так как он не выходил за рамки разумного и не наказывал никого чрезмерно жестоко. Всё было в пределах правил, которые этот новоприбывший учитель выучил настолько хорошо, что никто бы и слова сказать не смог. Свои обязанности он нарушал, но прилично и безнаказанно, а права исполнял со всей изощрённостью, на которую был способен его пытливый ум. Совокупность его хитрости и коварства, а также изворотливости и навыка искать лазейки даже там, где их веками не находили, представляла собой угрозу сначала для нервов Лань Цижэня, а потом и для бедных молодых заклинателей, которым не повезло попасть под горячую руку. — Вы же говорили, что наказания не будет! — тихо возмутился тот второй адепт и поменял руку, которая начала заметно дрожать. — Наказания за неподобающее поведение на занятии и нет, — невозмутимо, с всё той же тихой яростью произнёс Вэй Усянь, от чего первый заклинатель вздрогнул, — а за эту… книжицу как таковую — есть. Возможно, не пообещай он Цзян Чэну больше не использовать тёмную ци, она бы сейчас клубилась полупрозрачным туманом у его ног, искрясь краснотой от гнева, вскипающего в душе. Но тьмы не было, вместо неё подавляюще действовала аура Вэй Усяня, который подумывал над тем, чтобы внести на стену правил парочку дополнений. Разрешение бить совсем глупых адептов флейтой по голове, например. Он бы и сейчас мог так поступить, но пять часов стояния на руках показались ему более заманчивой идеей, а потому он нашёл время на то, чтобы проследить за двумя мальчишками для исключения их возможности сбежать. Он сам был молод и помнит минимум пять способов для этого! После прочтения этого… «Учения», Вэй Ин был готов на всё: рвать себе волосы, выкалывать глаза, ложиться живьём в могилу и бесконечное количество раз сжигать это подобие на литературу. Он уже не помнил как, но он смог найти в себе силы дочитать всё до конца, о чём пожалел бесчисленное количество раз. Он не знал как, почему и зачем, но кто-то, кого он проклял не единожды, решил не просто подробно расписать сцену с парным совершенствованием двух мужчин-заклинателей, но и написал о том, как мужчина может забеременеть! Вэй Усянь был знатоком человеческой анатомии и знал лучше многих, что мужчина не может ни забеременеть, ни родить. После прочтения этого он засомневался в своих знаниях настолько, что подумал было навестить Вэнь Цин и спросить у неё, но страх перед этой суровой девушкой ещё не до конца его отпустил. Что именно у него вызывало такое негодование — опошление его личности, факт того, что Ханьгуан-цзюня опорочили, несоблюдение простейших законов природы или совершенная абсурдность повествования — Вэй Усянь не знал. Чем больше он над этим думал, тем больше хмурился, а гнев с новой силой вскипал в душе. Первую волну ярости он потому и решил выместить на этих двух адептов, и совершенно ни о чём не жалел. На других своих подопечных он кидал недовольные взгляды, так как был совершенно уверен, что они что-то знали об этом «Учении», но доказательств на руках не имел и был не в духе устраивать расследование. Двух жертв ему пока хватило. Настроение не улучшалось в течение всей недели. Подавляющая аура распугивала всех и вселяла в адептов ещё более крепкую веру в Небожителей, молитвы которым спасали их от жёстких наказаний. До чужих молитв и своего превращения во второго Лань Цижэня Вэй Усяню дела не было. Он пытался справиться с гневом, с которым ему не помогало управляться даже любимое вино, и думал над его причиной. Точнее, не так: думал над истинной его причиной, так как совсем дураком не был. Будь эта писанина про него и, допустим, Лань Цзинъи, он бы прочитал её с хохотом, зачитывал бы вслух всем своим ученикам и отдельно — Лань Цижэню, обещая, что как приличный заклинатель станет мужем своего старого друга и членом ордена Гусу Лань. Но в этот раз ему отчего-то было совершенно не до смеха, и о причинах Вэй Усянь догадывался. Дело не в том, что правила природы здесь были переписаны. Не в явном опошлении образа самого заклинателя из Юньмэна, вовсе нет. В других обстоятельствах почитать что-то такое о себе было бы даже забавно. Проблема была в Ханьгуан-цзюне. В том, как он тут изображался, как его описывали безумно влюблённым в Вэй Усяня, как описывали его внешность, как… Да много каких как! Всё это «Учение» позорило Ханьгуан-цзюня, омрачало его светлый облик, бросало тень на его непоколебимую нравственность и добродетельность. Вэй Ин мог совершенно серьёзно заявить, что это произведение было прямым оскорблением Лань Ванцзи, его чувств, собственного достоинства и, в конце концов, вкуса! За такую наглость какому-то писателю-самоубийце нужно было руки поотрывать и скормить их ходячим мертвецам! Страшно было представить, что об этом литературном ужасе Лань Ванцзи уже имел какое-то представление, но учитывая, что никаких наказаний, кроме усяневских и цижэневских (у него без наказаний учёба не является полноценной), не было, значит, об этом больше никто из учителей понятия не имел. С одной стороны Вэй Усяня эта мысль успокаивала, с другой — идея сговориться с Лань Цижэнем и найти виновника этого бесстыдства, чтобы вместе придумать для него наказание, была крайне заманчивой. Вэй Усянь сам не заметил при этом, как встал не только на путь становления Лань Цижэнем, но и на путь становления его другом. Ярость Вэй Усяня не утихала до конца недели, пока он снова не задумался над тем, почему задетая честь Ханьгуан-цзюня так сильно его тревожит. Конечно, Лань Ванцзи был прекрасным заклинателем, в меру строгим учителем, одним из умнейших людей, добродетельным, хорошо воспитанным и, в конце концов, красивым. Его красоту Вэй Усянь не отрицал нисколько и всегда был готов восхищаться этими светлыми глазами, гладкими волосами и прохладной аурой непоколебимого спокойствия и отчуждённости от мирских забот. Бесспорно, для Вэй Усяня он был идеалом заклинателя и мужчины, на него стоило равняться, и собственные неоднозначные чувства, казалось, играли здесь роль, но полностью в этом Вэй Усянь не был уверен. Противоречия и сомнения подпитывали его недовольство, брови хмурились всё чаще, а серые глаза метали молнии похлеще Цзыдяня. Бедные адепты не знали, с кем из учителей невыносимее, и порой кидали жалостливые взгляды на редко заходивших Лань Цзинъи и Ханьгуан-цзюня, но они успешно делали вид великих слепых, глухих и немых. Рассчитывать оставалось только на Небожителей. И они под конец недели — о слава им! — помогли. Вэй Усянь стал тише, пассивнее, ярость его поутихла, но и привычная жизнерадостность не вернулась в серые глаза. Отчего-то они печально потемнели, поблекли; с губ заклинателя начали всё чаще слетать непонятные вздохи, и в целом весь вид Вэй Усяня говорил о том, что с ним что-то не так. Что-то вогнало его в такую пассивность, что даже Лань Цзинъи пару раз заходил к нему и уговаривал посетить лекаря, но Вэй Ин категорически отказывался. Говорить он стал меньше, занятия не пропускал, и в целом мог бы сойти за образцового преподавателя, если бы не периодическая задумчивость, из которой его вывести было крайне сложно. Он напоминал увядший цветок лотоса, скорбно понуривший свою тяжёлую головку, и юные адепты даже заволновались, но выяснить причину грусти Вэй Усяня им не удавалось. От греха подальше они спрятали переписанные собственноручно экземпляры «Учения», чтобы из пассивного уныния он не перешёл в активное адептоубийство. Причина мрачного настроения Вэй Усяня была простой — он оказался обрезанным рукавом! Осознание пришло неожиданно, как будто его окатили ледяной водой или мадам Юй воскресла из мёртвых и потребовала послушания. Со страхом и содроганием Вэй Ин вспоминал ночь, когда он понял, что Ханьгуан-цзюнь всё-таки не просто так привлекал его внимание, не просто так именно его хотелось донимать, не просто так… да много ещё каких не просто так! Думая обо всём этом, Вэй Усянь хотел лишь один раз заснуть и больше не проснуться, чтобы не думать ни о странном сне, ни о Ханьгуан-цзюне, ни о… Сон был не то чтобы ужасен. Во всяком случае, кошмаром его назвать было сложно. Они с Ханьгуан-цзюнем снова сидели в библиотеке, Вэй Усянь по какой-то причине переписывал правила… В целом, обстановка едва ли отличалась от той, которую заклинатель помнил с юношеских лет, когда он проходил обучение в Облачных Глубинах. Он бы даже сказал, что ситуация почти полностью повторялась, даже некоторые слова были такими же. Лишь конец был иной. Сны о парном совершенствовании ещё никогда до этого не посещали Вэй Усяня. Ни в юности, ни сейчас. Он даже не думал об этом всерьёз, несмотря на множество шаловливых заигрываний с девушками, подколки Цзян Чэна и Не Хуайсана, полушутливое просматривание литературы определённого характера. Но именно сейчас почему-то Небожители решили послать ему это испытание, этот эротический, слишком красочный сон с Ханьгуан-цзюнем! Вспоминать подробности, к большей тоске Вэй Усяня, было приятно, но опасно. В ту ночь он проснулся от жара ци, сконцентрировавшейся в нижнем дяньтяне и с выпирающим естеством. Что с этим делать, Вэй Усянь искренне не знал и даже не представлял. Понимание, что он обрезанный рукав, влюблённый в самого прекрасного заклинателя во всех отношениях, почти убивало его. Надо же так было! Неделя праведного гнева сменилась неделей полнейшего уныния. Не веселил его ни Лань Цзинъи, заходивший к нему с новостями и просто пообщаться в свободное время, ни Ханьгуан-цзюнь, которого он теперь стремительно избегал. Даже адепты, обеспокоенные состоянием учителя и решившие его развеселить, нарисовав огненный талисман и запустив его в многострадальную бороду Лань Цижэня, не вызвали у Вэй Усяня хохота и одобрения. Ненадолго его приободряли письма от любимой шицзе, но те приходили редко, и потому Вэй Ин продолжал оставаться вялым кроликом в этом крольчатнике. С одной стороны, думал он, продолжать в таком духе решительным образом нельзя. В конце концов, он должен оправдывать своё звание самого неунывающего заклинателя с шилом в одном месте и отсутствием стыда. С другой стороны, ситуация была слишком деликатной даже по его меркам, а потому действовать необдуманно и слишком быстро было категорически запрещено. Нужно было подумать, что делать в случае отказа, в котором Вэй Усянь мало сомневался. Несмотря на наличие признания, о котором он забыл. Ещё одну неделю Вэй Усянь провёл в раздумьях и колебаниях. Задумчивый и чутка хмурый, он катал бедных адептов на эмоциональных качелях лучше, чем Лань Цижэнь и госпожа Юй вместе взятые. Пережившие и его гнев, и его печаль, закалённые разными невзгодами и наказаниями, привыкшие по шагам определять настроение учителя, юные дарования были готовы к очередной перемене. Они даже могли бы стойко снести её, если бы хмурая задумчивость Вэй Усяня на занятиях не перетекала в сумбурно-познавательные рассказы о живых мертвецах, демонах и прочих тварях, а затем не превращалась в парное занятие по изгнанию бесов друг из друга, после — в долгие, изматывающие спарринги. Занятия с учителем Вэем стали непредсказуемыми, адепты не знали, чего ждать и к чему готовиться, и именно это обстоятельство не позволяло им с достоинством стерпеть очередной бунт тараканов в голове тёмного заклинателя. Ни небожители, ни демоны, ни Лань Цзинъи не могли им помочь, и адептам оставалось только с содроганием сердца, глаз, ног и рук ждать следующего урока и окончания трёхмесячной помощи Юньмэна Гусу. Под конец и этой насыщенной на страдания заклинателей недели, Вэй Усянь наконец-таки прозрел решил, что нужно признаваться. В его голове созрел невероятный по своей гениальности план, который было необходимо как следует продумать до малейших деталей, подготовить и выждать наиболее удачного момента для разговора с Ханьгуан-цзюнем. Мысля рационально, Вэй Усянь понимал, что именно последнее обстоятельство будет самым проблематичным, так как в течение долгого времени он старательно избегал Второго Нефрита, и тот не мог этого не заметить. Начать общение спустя долгое время тишины было задачей не из простых, но Вэй Ин был готов к сложностям. Получив некоторое удовлетворение от испуганных лиц адептов, которых он на очередном занятии заставил удить гулей и на них же показывать их строение, тёмный заклинатель окончательно преисполнился в своём сознании и счастливо поскакал за «Улыбкой императора». Первое, чем он собирался заняться, это напиться. Мучительные две с лишним недели он не пил и чувствовал себя иссыхающим от жажды странником в пустыне. Пробежка в Цайи и непривычная для местных девушек молчаливость, отсутствие хоть малейшего заигрывания, взбодрили Вэй Усяня, и он смог с радостью вернуться в Облачные Глубины, напевая под нос известный лишь двум людям мотив. Совсем скоро он должен был набраться сил и признаться одному из самых красивых мужчин в мире заклинателей… В прохладную ночь эта мысль освежала и вызывала радостную, предвкушающую улыбку, заботы и тревоги были позабыты, и серые глаза по-лисьи щурились. Стена правил стала привычным для Вэй Усяня местом для распития «Улыбки императора», восстановления сил для интеллектуальных истязаний адептов и наполнения новыми идеями для доведения Лань Цзинъи до нервного срыва. В покоях, выделенных ему, как учителю из другого клана, было неинтересно: аскетичная обстановка была непривлекательной даже после устроенного там беспорядка. Пить за пределами ордена было бы слишком правильно для такого бесстыдника, а на стене правил — самое то! Первая бутылка открылась с негромким чпоньк и была быстро опустошена. Вторая открылась с более громким звуком, третья — ещё громче. С каждым опустошаемым сосудом улыбка становилась всё блаженнее, а глаза застилала пьяная пелена. Остатками рассудка он понимал своё мало что понимающее состояние, но обострившиеся бесстыдство и слабоумие отвага твердили, что нужно оставаться сидеть на месте и только чуть раньше боя колокола отправляться спать. Детки никуда не денутся, а вот от его сна зависит примерно всё. Так он и собирался поступить, пока четвёртая, последняя, бутылка не открылась не с характерным чпоньк, а с неожиданным «Вэй Ин». Глупо моргнув два раза, заклинатель сунул пробку обратно в горлышко и попытался вытянуть её с таким же звуком, но ни чпонька, ни его имени при этом не было. Хихикнув и решив, что ему показалось, Вэй Усянь собирался было продолжить пить, но его снова позвали откуда-то сбоку. Крайне неохотно отведя взгляд от бутылки, Вэй Усянь посмотрел в сторону и снова глупо моргнул два раза. Над ним уже как-то привычно возвышалась величественная фигура в белом, внимательно осматривая его светлыми холодными глазами. Капелька рассудка подкинула заклинателю воспоминание о давних днях учёбы в Гусу, когда Ханьгуан-цзюнь почти точно так же поймал его. Возможно, эта ситуация должна была его чему-то научить, но он, являясь человеком широкой души и ограниченного ума, урок усвоить не смог. — Лань Чжа-а-а-ань! — радостно протянул Вэй Усянь и попытался встать, чуть не завалившись в сторону ровно подстриженной травки. — Мы так давно не виделись! — Ты пьян, — констатировал факт Ханьгуан-цзюнь, следя за тем, чтобы бывший ученик не упал и не свалил с грохотом пустые сосуды. — Я трезв как никогда! — убеждённо воскликнул Вэй Усянь, и эхо его бодро-пьяного голоса разнеслось по Облачным Глубинам, тревожа несладкий сон Лань Цижэня. — Вэй Ин, тебе нужно лечь спать, — невозмутимо продолжил гнуть своё Ханьгуан-цзюнь, делая шаг вперёд. Мысли Вэй Усяня были затуманены, Рассудок позабыт, а Бесстыдство воспряло духом и было готово к активному и отнюдь не здравому наступлению. Стыд, на секунду выглянувший из ставень подсознания, приготовился к утренней активности и отправился досыпать, а Здравый Смысл предпочёл покинуть пустую заклинательскую голову. С самой хитрой улыбкой, на которую он только был способен, Вэй Усянь сделал ещё два не слишком ровных шага вперёд и повис на Лань Ванцзи, крепко обняв его за шею и прижавшись грудью. Лица их были на расстоянии чуть меньше цуня, и тело в руках тёмного заклинателя напряглось до предела и вздрогнуло, стоило Вэй Ину проказливо хихикнуть. — Если только с тобой, — без малейшего стеснения прошептал Вэй Усянь прямо в чужие губы перед тем, как прижаться к ним.

***

Следовало радоваться тому, что он проснулся не мокрый и холодный — значит, в холодный источник его не кидали. Голова не болела, на языке оставалось горькое послевкусие от какого-то лекарства, и Вэй Усяню бы радоваться отсутствию похмелья! Но почему-то ему только хотелось повеситься, потому что из всех тараканов в его больной головушке, помимо Бесстыдства, в прошлую ночь с ним осталась Память, и теперь любезно подкидывала ему воспоминания о его выходке. Поцеловал. Он поцеловал Ханьгуан-цзюня. ОН ХАНЬГУАН-ЦЗЮНЯ ПОЦЕЛОВАЛ. Что за этим следовало, Вэй Усянь не знал — очень невовремя заснул прямо во время своего первого поцелуя с Ханьгуан-цзюнем. Он боялся даже представить, как сильно его хотели убить в тот момент, и искренне не представлял причины, по которой ещё жив. Возможно, он не встретился ещё с дядей Цзян и госпожой Юй лишь из-за соглашения двух кланов, которое теперь считал высшим благословением. Но от мук совести его это не спасало. Стыд и Совесть вместе с Похмельем вытаскивали из него душу, рвали её на части, и Вэй Усянь чувствовал, что такими темпами не сможет дождаться даже перерождения. Покидать покои после этого позора не хотелось категорически, но работу отменить никто не мог, а пропустить целый день и не появиться молодым адептам хотя бы на глаза было бы чересчур даже для него… Но после пятиминутных споров тараканов в собственной черепной коробке Вэй Усянь решил всё же, что бесконечность — не предел, а потому сегодня его нет, он в домике. Он бы очень хотел вернуть себе беззаботность и выкинуть этот досадный случай из головы. Подумаешь, отдал свой первый поцелуй любимому мужчине спьяну, не имея на это никакого права? Что в этом такого? От этой мысли Вэй Усянь на грани истерики захихикал и ударился головой о стол, чуть не перевернув тушечницу. Полдня стенаний, громких возмущений за закрытыми ставнями и молчаливого созерцания стены, пола и потолка хватило ему, чтобы найти какой-то душевный покой и подумать, что всё не так плохо. Он поцеловал Ханьгуан-цзюня, всё ещё жив и здоров, по его душу не пришли даже адепты, даже Лань Цзинъи, а значит, что остаток дня можно было бы провести как-то хорошо. За распитием вина, например… Но при первой же мысли об этом Вэй Усяня вновь передёрнуло и он сделал невозможное: сел медитировать, как взрослый и здравомыслящий заклинатель. На краю сознания проскользнула мысль, что он постарел и образумился, но она была моментально забыта. Ближе к ночи, когда потоки ци — и светлой, и тёмной — текли в его теле спокойно, Стыд и Совесть не мучили, а мысли были упорядочены, Вэй Усянь вернулся в мрачную реальность вечно траурных Облачных Глубин и решил, что действовать нужно быстрее и решительнее. После пьяной выходки было бы слишком грубым и недостойным заставлять Ханьгуан-цзюня ждать объяснений. Все идеи о гениальном и продуманном плане рухнули, и Вэй Усянь решил, что импровизация дастся ему лучше. Твёрдое намерение признаться во всём и получить прямой ответ снова привело его к мысли о старости и пагубном влиянии клана Лань, но мысль эта была снова забыта. Признаться было нужно завтра. В пять утра. Время было одиннадцать вечера, и Вэй Усянь со вздохом решил не спать и не есть. Спокойствие и рассудительность покинули его уже через час нервного хождения по комнате, когда он понял, насколько рискованно поступает. Конечно, он был готов к отказу, но был ли он готов получить его со всем привычным спокойствием Ханьгуан-цзюня? Или увидеть презрение в светлых глазах? Потерять до конца жизни его расположение и возможность хотя бы иногда разговаривать с ним с привычной игривостью? Сердце Вэй Усяня ускоренно забилось и заболело, и на миг он подумал о том, что было бы неплохо спросить у Лань Цижэня, какое успокоительное он пьёт. Медитация больше не помогала, хождение по комнате — тоже. Вэй Усянь чувствовал себя загнанным в угол, будто за его спиной были три ужасные собаки с разными мордами: с цижэневской, цзинъивской и с лицом Ханьгуан-цзюня. Последняя собака была с виду спокойна, но именно она могла перегрызть ему глотку в одно мгновение. — Может, сбежать на Луаньцзан… — задумчиво пробормотал Вэй Усянь, когда время близилось к часу ночи, а сердце всё болело и стучало подобно колоколу. — Да не, бред какой-то. Вэй Усянь выдохнул и чрезмерно резким движением отодвинул ставни, чтобы проветрить комнату. Непроглядная ночь опустилась на Облачные Глубины, будто обняла их. Прохлада проникла в спальню незамедлительно и ласково обдала горячее лицо заклинателя, отчего тот вздохнул с облегчением и наконец-таки уселся за стол, расслабив напряжённое тело. Едва слышно где-то вдалеке стрекотали цикады, шелестела трава и шуршала листва молодых деревьев. Тишина и безлюдность умиротворяли Вэй Усяня и приводили его мысли в относительный порядок. «В любом случае… я сделаю, а как он отреагирует — это уже дело десятое», — это было последнее, о чём Вэй Усянь подумал перед тем, как провалился в сон.

***

Вэй Усянь почувствовал очередное сходство с Лань Цижэнем и всеми прочими представителями клана Лань, когда чуть не вскочил, услышав оглушительный звон колокола. Обычно он не волновал тёмного заклинателя так же, как Цзян Чэна не волновало чужое мнение, а Цзян Яньли — тупость её жениха, гори этот павлин на костре. Сейчас же он впервые за долгое время увидел занимающуюся зарю, распугивающую сумерки и освещающую сонную землю и не менее сонных молодых адептов. Сам Вэй Усянь был на удивление бодр, а потому, мысленно завещав всё своё состояние — флейту, меч и трактаты о тёмной ци — Цзян Чэну, схватился за Чэньцин и чёрным вихрем покинул свои покои. Уверенности у Вэй Усяня не было абсолютно. Если бы его поцеловал какой-то пьяный прилипала, а через сутки признался в чувствах, он без малейшего сожаления послал бы его к гуям или самолично отправил на лечение к Вэнь Цин, кровь Вэнь которой превращала даже благое дело в пытку. Ханьгуан-цзюнь, конечно, был не такой. Он был человеком воспитанным, благочестивым, добрым, поэтому вряд ли бы поступил именно так. Убил бы просто, может… От этой мысли Вэй Усянь почему-то захихикал чрезмерно громко, и молодые адепты, проходившие мимо, испуганно вздрогнули и почти нарушили правило о запрете бега. Страх юных заклинателей приподнял ему настроение, и Вэй Ин уверился в том, что всё будет не так плохо. Ругань и унижения Ханьгуан-цзюню не позволит воспитание, медленная смерть и пытки не грозят из-за запрета правил, обсуждение его выходки — тоже. Оставалась только быстрая смерть, но не то чтобы Вэй Усяня это как-то волновало. Странная весёлость завладела им, а потому он позволил себе чрезмерно громко поздороваться с Цзэу-цзюнем и вприпрыжку пойти дальше, к покоям Ханьгуан-цзюня. — Ханьгуан-цзюнь! — со всей возможной весёлостью в своём нисколько не весёлом положении закричал Вэй Усянь, завидев мужчину на расстоянии инь. Тишина Облачных Глубин снова содрогнулась, но никто уже не отреагировал на главный раздражитель почитателей правил. Ханьгуан-цзюнь невозмутимо обернулся к Вэй Усяню и смерил его настолько спокойным и невозмутимо, будто не его целовал два дня назад пьяный и дурной тёмный заклинатель. Казалось, что за это время он выпил тысячи странных настоек местного целителя и познал небесную безмятежность. — Ханьгуан-цзюнь, а, Ханьгуан-цзюнь! — снова позвал Вэй Усянь, старательно не поддаваясь начавшейся панике. — Мы с вами та-ак давно не виделись! Не хотите со мной прогуляться? Где-то тут недалеко была поляна горечавок, и… — Мгм. Вэй Усянь запнулся на полуслове и глупо моргнул. — Вы согласны? — Мгм. Если память Вэй Усяню не изменяла, то у всех адептов клана Лань был строгий режим. После подъёма у них был не один обязательный ритуал, и праздная беседа с бесстыдником из Юньмэна явно не была частью утренней рутины. Вэй Ин был готов чуть не на коленях умолять о разговоре, обещая после него вести себя лучше любого старшего адепта, соблюдать все правила и признать пресную пищу полезной, но его ожидания рухнули, и паника снова начала накатывать на него. И где его уверенность и вера в лучшее, когда она так нужна?! Язык онемел, а на лице застыло выражение абсолютной растерянности, граничащей с нервным припадком. Губы были растянуты в неестественной подрагивающей улыбке, и Вэй Усянь нашёл в себе силы только кивнуть и деревянным движением развернулся и пошагал к старому домику и окружавшей его полянке с цветами. Он уже не помнил, как наткнулся на него. Восхищённый красотой и чрезмерной уединённостью, он хотел как можно чаще там бывать и распивать вино, но что-то тянуло его обратно на стену правил, и этому порыву сопротивляться было кощунственно. Ханьгуан-цзюнь шёл за ним, едва отставая от него и прожигая внимательным взглядом. Оборачиваться и трепаться Вэй Усянь не рисковал, но чувствовал что-то не то. Сама аура Лань Ванцзи изменилась. Не было в ней ни подавляющей ярости, ни мягкого смирения, ни снисходительного прощения, но и привычного холода и статности учёного мужа — тоже. Неопределённость пугала больше Цзыдяня и отсутствия вина в Цайи, и Вэй Усянь подумывал о том, что позорно сбежать — не такая плохая идея. Однако было уже слишком поздно. Перед ними раскинулись горечавки, тронутые тусклыми и холодными лучами рассветного солнца. Синие с фиолетовым отливом, они были настолько хрупкими и беззащитными, что Вэй Ин понадеялся, что Лань Ванцзи проникнется красотой природы и не станет орошать цветы ярко-красной кровью. — Ханьгуан-цзюнь, — начал Вэй Усянь, повернувшись к мужчине. Расстояние между ними было едва меньше чжана, и заклинатель чуть расслабил до этого задеревеневшие плечи. — Я хотел бы извиниться перед вами за то, что поцеловал вас тогда, пару дней назад. Я был пьян, и, конечно, это не оправдание! У вас запрещено пить, тем более на самой стене правил, и этот заклинатель искренне благодарен, что вы не убили его на месте и даже дали лекарства… — Вэй Ин. — Я вас оскорбил. Такой благородный муж был насильно поцелован бесстыдником вроде меня… Хе-хе, но знаете, я на самом деле об этом мало жалею. Мне стыдно, что вы потерпели такое унижение, да ещё и из-за меня, но при этом я абсолютно доволен, что мой первый поцелуй был забран вами. И мой пьяный бред про возлежание в одной кровати тоже был оскорбительным, но… — Вэй Ин. — …я был бы не против разделить с вами ложе и заняться двойным самосовершенствованием! Во время всей этой речи Вэй Усянь старательно смотрел прямо в светлые глаза мужчины, стараясь быть при этом предельно откровенным. В своём стремлении он так увлёкся, что Стыд вновь покинул его, мысли спутались, и речь его получилась не просто поспешной, но и такой, от которой каждый приличный человек начал бы харкать кровью и мучительно умирать от искажения ци. Но Лань Ванцзи к таким отнести было нельзя. Он молчал, Вэй Усянь — тоже. Тишина обретала форму хорошо заточенного меча, нависшего над головами заклинателей, и сердце тёмного заклинателя болезненно и быстро билось в груди. Ответа не было. Сдаваться и поддаваться гнетущей атмосфере он себе позволить не мог, поэтому решил попробовать использовать изначальный план. Чэньцин, сверкающая в своей чистоте и неотразимости, привычно легла в руки и начала издавать чистейшие звуки печально-тянущейся песни, которую Вэй Усянь слышал не раз за время, когда Лань Ванцзи был вынужден играть ему на гуцине. «Вансянь» была отыграна без единой фальши, воспроизведённая с точностью до единой ноты и получившая особую интонацию надежды в тонких и длинных пальцах Вэй Усяня. Брови его хмурились от сосредоточенности и холода в животе, надежда почти покинула его, и он с предельной неуверенностью отрыл ранее прикрытые глаза и вновь посмотрел на Лань Ванцзи. В рассветных лучах он действительно напоминал небожителя, спустившегося с небес на землю, чтобы направить людей на путь истинный. Весь в белом, с идеальными чёрными волосами, величественный, он смотрел на Вэй Усяня так, что он задохнулся и чуть не выронил Чэньцин — мягко и с улыбкой. Не было в нём не снисходительности, ни злости, ни насмешки, и напряжённые плечи Вэй Усяня наконец расслабились, сам он несмело выдохнул и сделал шаг вперёд. — Вы тоже..? — Мгм. С души Вэй Усяня свалился камень неуверенности, страха и замкнутости. На лицо снова вернулась счастливая, полная жизни и жажды неприятностей улыбка, и без малейшего стеснения заклинатель упал в объятия Ханьгуан-цзюня, повиснув на нём вечным проклятием и клеймом бесстыдства и головной боли окружающих. Мгновенно забыв обо всех своих терзаниях, волнениях и переживаниях, Вэй Ин с довольством приобнял мужчину крепче и деланно жеманным движением убрал чёрные пряди за уши и довольно захихикал от вида умилительно покрасневших мочек. Лань Ванцзи, понявший, что его поймали на его слабости, крепче сжал тело заклинателя в своих руках. — Лань Чжа-а-ань смущён! — по-лисьи прищурившись, протянул прямо на ухо Вэй Усянь. — Я ведь всего лишь обнял его, как и хотел с самых ученических лет, а он уже так покраснел! — Вэй Ин. Прекрати, — мягко, но с предостережением сказал Лань Ванцзи. — Иначе что? Великий Ханьгуан-цзюнь накажет своего ученика? Прямо здесь? — Вэй Усянь захихикал и легко потянул край лобной ленты. — На этих нежных цветах? — Нет. — Тогда, может быть, в цзиньши? — Мгм. И лобная лента окончательно соскользнула со лба Лань Ванцзи.

***

Едва не нарушив одно из правил клана, Лань Цзинъи пришёл к Цзэу-цзюню и попытался скрыть своё красное лицо. Склонившись в уважительном поклоне, он выдохнул. — План Ханьгуан-цзюня удался, — отчитался он. Цзэу-цзюнь улыбнулся и убрал гуцинь в сторону. Ещё до прибытия в Юньмэн для заключения договора они с братом думали над тем, что можно было сделать с молодым господином Вэем… И идея Ванцзи об использовании литературных трудов Не Хуайсана, распространении их и ожидании реакции увенчалась успехом. Как и предрекал Не Хуайсан, Вэй Усянь был слишком невнимателен в таких вещах, чтобы понять хоть что-то. — Будет честно заменить Ванцзи и господина Вэя сегодня, — с дружелюбной улыбкой сказал Цзэу-цзюнь и кинул взгляд на подаренные ему совсем недавно лотосы. Прямо из Юньмэна. — А потом брат… некоторое время будет подменять меня. Лань Цзинъи тяжело вздохнул и решил не говорить о маленьком «бунте» адептов, начавших подражание творчеству Не Хуйсана и создавших целый сборник под названием «Учение о бесстыдстве». Тёмная сторона сработавшего плана всё равно мало волновала Двух Нефритов. — Да, глава Лань…