Принцесса - Апельсинка.

      С высоты сцены я видел весь зал. Справа сидели гости мероприятия — родители и учителя. Где-то на последнем ряду была моя мама с ее вечной тугой шишкой из волос. Отец на мой выпускной не пришел.       С годами наши отношения с ним испортились окончательно. Я продолжал усердно заниматься рисованием в тайне от него, а в 5 классе записался на кружок ИЗО, прикрывшись математикой. И хотя в точных науках я по-прежнему прекрасно разбирался, с каждым годом я уделял им меньше времени.       Отец обнаружил меня к 7 классу, найдя мои первые наброски портрета. Разразившийся скандал я предпочту не описывать в деталях. Скажу лишь то, что из огромного количества брани, обращенной на меня и мое творчество, прозвучала фраза, которая объяснила всё.       «Так ты благодаришь родителей, щенок?!»       Теперь стало предельно ясно. В моих успехах они искали свое утешение, а в неудачах — огорчение. «Они любят себя» — пронеслась в голове фраза Алисы.       Мать тоже была разочарована и поддерживала отца, хотя и останавливала его, когда он пытался замахнуться.       Спустя время она продолжала поднимать эту тему. Конечно, не в присутствии отца. Мама не уставала доказывать, что искусство не принесет мне счастья, лишь нищету и проблемы. Даже на собственном примере объясняла, сколько возможностей я упущу, ошибившись в молодости. Я долго выслушивал ее молча.       — Ну как ты не понимаешь? Сколько людей не выдерживают и остаются не с чем? И стоит это того?       Я об этом думал. Много думал. Продумывал все наперед. Проигрывал сотни сценариев, тысячи вариантов. Бывало даже, что бросал рисовать, соглашаясь с родителями. Терял надежду и, откинув карандаш в сторону, зубрил формулы. Заучивал не потому, что не мог запомнить. Хотелось забыться Хорошо, что ничего не получилось. Благо, мне помешали.

***

      — Эй, неважно выглядишь, — мягко сказала Алиса, подсаживаясь ко мне за парту.       Минуло уже 4 года с начальной школы, нас давно рассадили, но мы продолжали общаться.       — Все путем. Просто меня снова морально убивают. — ответил я, даже не взглянув на Алису. Все выглядело так, словно я жаловался ей на жизнь.       — Мама? Или папа? — спросила она, чуть понизив тон.       — Мама. Отец со мной вообще не разговаривает.       — А она что? Опять о том, сколько неудач у тебя будет?       — В корень зришь. — усмехнулся я грустно.       — Лучше бы ошиблась.       — Ха, а вот меня от ошибок хотят уберечь.       — И делают только хуже. А молодость всё простит — Алиса легонько толкнула меня локтем и улыбнулась, желая разбавить обстановку.       — Может из дома уйти?       — Простит всё, но не это!       — Шучу. — я попытался выдавить из себя улыбку.       — Не смешно! — воскликнула Алиса и снова толкнула меня       — Прости. Шутить — это по твоей части.       — Да, у тебя плохо получается шутить. Ты безнадежен. — она опять меня толкнула.       — А вот у тебя плохо получается быть ласковой. Ты меня сейчас с парты выкинешь!       — Ах, так? Да я сама нежность!       Алиса встала из-за парты и, подойдя ко мне со спины, обхватила одной рукой шею, второй начала трепать волосы. Спину накрыло приятное тепло.       — Ой, верю-верю! Хороша!       Я мягко вцепился ей в руку, которая была у шеи, но даже и не думал по-настоящему сопротивляться. Моменты близости с таким тактильным человеком, как Алиса, были не редкостью, но всё равно с особым трепетом оставались в памяти.       Вскоре издевательство над моей прической сменилось мягкими поглаживанием.       — Алис, — сказал я ей в предплечье.       — Чего?       — Я устал. Это тяжело. Очень.       Пояснений не требовалось, она меня поняла.       — Если ты сейчас все бросишь, потом будешь жалеть.       — А если я пожалею, что не бросил это?       — А если нет?       — А если да? — я почувствовал, как волна нервной дрожи прошлась по телу. Алиса тоже заметила и стиснула меня крепче.       — Слишком много если.       — Я не знаю, что будет в будущем.       — А я не знаю, проснусь ли завтра.        От её слов я застыл. Подобное было в её стиле, но все же шокировало.       — Не говори так, — пробурчал я.       — Это правда. Но это будет завтра.       — Как можно так халатно относиться к будущему.       — Потому что я живу сейчас.       — Жить сегодняшним днем? Слишком легкомысленно.       — Лучше мучить себя всю жизнь?       У меня не нашлось ответа. Нервозность вернулась. Я отчаянно был убежден в своей правоте, но опровергнуть её слова не получалось.       — Знаешь, мудрецы говорят: «Прошедшее забыто, грядущее закрыто, настоящее даровано». — сказала Алиса, дыша мне в макушку.       Хотелось отпустить какую-нибудь шутку, но я решил промолчать.       Прозвенел звонок, дружеские объятия расслабились, её руки опустились сначала на плечи, а затем и вовсе пропали. Тепло чужих прикосновений ушло, тело начало остывать.       Алиса помахала мне рукой и ушла на свое место.       «Как она это делает?» — крутилось в голове. Её рассуждения, простые и логичные, были до абсурдного похожи на истину, и в то же время совершенно от неё далеки. Внезапно до меня дошло кое-что, вызвавшее сначала улыбку, а потом приступ едва сдерживаемого смеха. Только Алиса могла в тяжелый момент привести цитату из мультфильма.       Но все же как она может продолжать так рассуждать? Особенно если учитывать, что она находится в похожей ситуации…       Я узнал об этом случайно. На каком-то школьном празднике, куда можно было пригласить родителей или друзей. Алиса тогда участвовала в сценке и играла то ли Петрушку, то ли Незнайку. В общем, веселого персонажа, который задавал всё настроение. Естественно, у неё прекрасно получалось. Не обошлось, конечно, без импровизаций по причине забытого текста, но Алиса хорошо выходила из неловких ситуаций, превращая ошибки в шутки. Глядя на неё, более стеснительные ребята воодушевлялись, отбрасывали стеснение и, подражая фирменной улыбке Алисы, играли без страха ошибиться.       Выступление получилось успешным, зал долго аплодировал и выкрикивал слова похвалы. Однако среди рукоплещущих гостей выделялась небольшая группа родителей, которые сидели с мрачными лицами и едва хлопали, словно пересиливая себя. Как я вскоре выяснил, это были родственники Алисы.       За время мероприятия мне не удалось подобраться к ней близко, и за развернувшейся после картиной я смог наблюдать лишь со стороны.       Родственники явно были недовольны Алисой. Из ненароком услышанного разговора я выяснил, что её родня считает Алису ни кем иным, как клоуном. Шутом, отправленным смешить публику. Говорили, что её поведение недостойно девушки, и она, по-видимому, слишком глупа, чтобы понять, что смеются не с ней, а над ней.       Сказать, что я был взбешен — значит ничего не сказать. Какой, к черту, клоун? Шут? Да что вы о себе возомнили?! Неужели чувство юмора — это удел дураков? За все время, что я знаю Алису, я никогда не видел, чтобы над ней издевались, унижали. Максимум нейтралитет, но уж открытой вражды точно не было. Да и за что с ней враждовать? Возможно, это я был слишком слеп, но в ней я не видел чего-то дурного. Более того, я не видел более искреннего и добродушного человека, который одним своим существованием греет, как огонь, освещает, как солнце. Воодушевляет одним лишь словом, взглядом, прикосновением. И это недостойное поведение?       Я хотел подойти к ним. Хотел взглянуть этим старым кошелкам в их сморщенные лица и высказать все, что я о них думаю. И плевать, что я вижу их впервые.       Вряд ли я бы и пары слов связал воедино, но сердитого шипения и фырканья они бы от меня услышали. Однако одного взгляда на Алису было достаточно, чтобы ярость стихла, и на смену ей пришло другое чувство. То, которое было, вероятно, в разы хуже. Оно возникло, когда я разглядел выражение её лица. Выражение, которое я ни за что на свете не хотел бы увидеть вновь.       Алиса улыбалась. Смотрела прямо перед собой и улыбалась. Только на ту самую озорную улыбку это совершенно не было похоже. На застывшем, словно от ужаса, лице растянулась натянутая, будто бы нарисованная улыбка. Да и всё её лицо походило на реалистично разрисованную маску из холодного фарфора, цвета которого стала её кожа. И лишь глаза-пуговки, пусть и также застывшие, выдавали в ней живого человека. Человека, которому действительно больно.       Я все-таки вмешался. Конечно, не так пафосно, как мне воображалось. Я подошел к ним и под предлогом помощи учителю увел Алису вглубь коридоров. Пока мы шли, она продолжала держать то самое мертвое лицо. И лишь отойдя далеко от людей, я спросил её о том, что случилось между ней и её родней. Да, абсолютно бестактно и невежливо, но я должен был. Мне нужно было это.       К моему удивлению, она мне рассказала. Медленно оттаивая, поддаваясь эмоциям и через пару мгновений совсем захлебываясь рыданиями, она мне рассказала. Далеко не все, не детально, но рассказала.       Её родственники стыдились Алису за якобы наплевательское отношение к учебе, слишком инфантильное поведение, крайнюю степень невоспитанности. Я бы рад без конца переубеждать ее, что они совершенно не правы. Я бы привел сотни, — нет, тысячи, — доводов, почему она — самый прекрасный человек на этом свете. Но вместо этого я осторожно приобнимал её, гладил по плечам, слушал неразборчивые слова и всхлипы и совершенно не знал, что мог сделать.       Это был первый и единственный раз, когда я видел её слезы.