Принцесса - Апельсинка.

***

      У меня в руках плотный пакет. Вопросов о нем я получил за сегодня, пожалуй, около сотни, но ни на один не ответил. Не сказать, что его содержимое является секретом, но предназначается он только одному человеку.       Директриса, наконец, вызвала меня.       Оставив пакет, я ступил на сцену под громкие аплодисменты зала. Взгляд тут же направился налево, на ряды учеников, в безликой массе которых на меня смотрели давно знакомые, но от того не менее очаровательные глазки-пуговки. Даже после стольких лет знакомства я так и не смог разгадать их загадку: отчего же они кажутся настолько темными? Большой зрачок? Или слишком темный хрусталик? Дело в освещении? Не знаю. И имеет ли это значение? Неважно насколько велика их глубина, ведь я уже всё равно безвозвратно в ней утонул.       Красный аттестат, к которому я шел все 11 лет, аккуратно лег мне в руки. Смесь восторга и легкой печали, когда бархатная обложка оказалась в ладонях, была не такой яркой, какой мне представлялось. И хоть я много сил вложил в этот документ, несколько раз мне хотелось сдаться. По-настоящему бросить всё и просто плыть по течению. К сожалению, минуты слабости наступали гораздо чаще, чем ожидалось. Но одно маленькое, озорное солнышко не позволяло мне замерзнуть и, должно быть без умысла, но подталкивало меня вперед.

***

      — Ой, а что это ты рисуешь? — спросила Алиса, заглядывая в мой черновик.       — Да так, в голову пришло.       Я не хотел рассказывать ей свою идею, но и отодвинуться не хватило сил.       Алиса на пару минут затихла. Мне показалось, что ей просто не так уж и интересно было, и я, проглотив абсолютно бессмысленную обиду, продолжил добавлять к рисунку новые детали.       Я рисовал корабль. Вдохновившись фильмом «Пираты Карибского моря», моё воображение неустанно подкидывало новые эскизы кораблей. Хотя от строения реального корабля я был бесконечно далёк, мне это ничуть не мешало.       — Поняла! Это корабль-гостиница! Нет! Корабль-ресторан! — неожиданно выдала Алиса.       — Почему ресторан? Или гостиница? Обычный корабль.       — Для обычного корабля он выглядит слишком красивым и аккуратным.       — Спасибо, конечно… Но это разве всё? Не бывает красивых настоящих кораблей?       — А мне почем знать? Не видела! Ни красивых, ни обычных!       Алиса слегка надула губки, но отворачиваться не стала. Я продолжил рисовать, но старался изобразить свой корабль более «настоящим».       — А теперь похож?       Я добавил немного корявых трещин, царапин, черепов на флагах и прочей жути, которой насмотрелся в фильмах.       — Неа. Теперь это ресторан для пиратов.       Она засмеялась, явно стараясь меня нервировать.       — Да не ресторан это!       — А я говорю, что ресторан!       — А я художник, я так вижу!       — Ах, так? — глаза Алисы загорелись озорством. — Я не назову это кораблем, пока на нём не будет капитана!       — Да запросто! — я вооружился карандашом и за минуту нарисовал на палубе девушку в пиратской шляпе и длинным хвостом русых волос, якобы развивающихся на ветру.       — Ого, красиво, — проговорила Алиса завороженно, когда я пододвинул ей рисунок. — А кто эта девушка?       — Это ты. У Принцессы-Апельсинки тоже должен быть свой корабль. У всех принцесс есть, кстати. — весело сказал я, попытавшись за шуткой спрятать жалкую попытку комплимента.       — Ой, правда? Спасибо! Мне нравится! У тебя красиво получается!       Она довольно заулыбалась, как будто я в действительности подарил ей настоящий корабль.       Похвала вновь всколыхнула во мне смущение и негодование, и я, не найдя слов, с толикой недоверчивости и, вероятно, глупым взглядом переспросил:       — Правда?       — Конечно! Ты, наверное, в художественную школу ходишь, да?       — Нет, никогда не ходил. — ответил я, но вместо новой порции приятного чувства от чужого внимания почувствовал болезненный укол куда-то в грудь.       — Как? Разве твои родители не видят, как классно у тебя получается? — искренне изумилась Алиса, распахнув глаза настолько широко, что мне показалось, что они действительно «выкатятся из орбит».       — Они считают это не особо полезным.       Это правда. Рисование, литературу, музыку и актерское мастерство они считают лишь возможным увлечением, но не профессией. А тех, кто стал известным в этих сферах — или прошедшими по связям, или абсолютными талантами, к коим меня, естественно, не относят.       Мама моя в подростковом возрасте много времени уделяла музыке, но связать с нею жизнь так и не смогла. Получить достойного образования тоже. Отец же в молодости больше работал, чем учился, а получив лишь среднее образование, стал сотрудником ДПС. Тем не менее и мать, и отец хотят для меня технического образования.       Почему именно технического? «Это престижно» — говорит мать. «В наше время это востребовано. Сможешь найти высокооплачиваемую работу и построить карьеру.» — уверяет отец. Ну да, им лучше знать. Но точные науки меня никогда особо не привлекали, хоть и хорошо давались. Моим любимым увлечением всегда было рисование. Однако родители на это внимания не обращали, а с годами даже начали порицать. особенно противился отец.       — Не забивай голову дурью! Сколько бумаги уже извел на всякую чепуху!       Однажды в 3 классе отец нашел очередной мой черновик, который по большей части был заполнен незамысловатыми зарисовками.       — Но, папа, я же старался! Смотри, тут бабочки с асимметричными…       — Бабочки?! Что ещё ты выдашь? Может сразу платья-юбочки начнешь вырисовывать?!       Отец выхватил мой черновик и с раздражением начал листать.        — Ты посмотри! О, отлично! Просто замечательно! — говорил он, но по его саркастичному тону и сведенным до упора бровям был ясно, что это вовсе не похвала.       Когда исписанные листы закончились, отец посчитал их, а затем резко бросил тетрадь на пол и ударил по столу рукой.       — 23 листа! Ты слышишь?! 23! Из них на примеры по математике ты потратил от силы 2! И как это понимать? — стал кричать он.       — У нас сейчас темы несложные. Я решаю сразу, — начал оправдываться я, неосознанно опуская взгляд куда-то вниз.       — Ещё скажи, что ты рисуешь прямо на уроках!       — Не рисую… — ответил я совсем тихо.       — Не слышу?       — Я не рисую на уроках. — сказал я немного громче, но еще более неуверенно. В горле неприятно закололо.       — Очень на это надеюсь. Но если мне учительница хоть раз пожалуется, не обижайся, — он убавил тон, говоря почти примирительно, но в следующую секунду сказал строго — И чтобы я эти закорючки видел последний раз. Понял меня?       — Понял, — ответил я, чувствуя усиливающуюся боль и легкое пощипывание в глазах.       — Хорошо, — сказал отец совсем спокойно, затем поднял с пола черновик и добавил — Это тебе не нужно.       Он разорвал мою тетрадь прямо у меня на глазах, скомкал и, засунув в карман широких брюк, вышел из комнаты. Послышались удаляющиеся шаги его твердой, всегда уверенной походки. Раздался скрип дверцы под раковиной и характерный для бумаги шелест. Через пару секунд дверца глухо захлопнулась.       — Какой кошмар! Он правда так поступил?       Я вкратце передал Алисе мою историю, отразив в ней и прошлое моих консервативных родителей, и их отношение к моему занятию.       — Отец до сих пор проверяет мои черновики. Даже дневник не смотрит.       — Но ты все еще рисуешь, — она указала на черновик. — Куда ты их прячешь?       — Тетради с решениями задач и прочего я не прячу. А вот с рисунками я кладу в шкаф с одеждой. На самую верхнюю полку прямо к стене.       — И каждый день достаешь и кидаешь обратно?       — Да, иначе в портфеле заметят.       Алиса на некоторое время замолчала. Я не знаю, зачем посвятил её в свои проблемы. И сам не понял, как все рассказал. Но от того, что кто-то посторонний узнал о моих трудностях, стало чуточку легче. Словно непосильную ношу, что я тащил на себе под чутким надзором родителей, кто-то немного приподнял.       — Они не правы. — твердо сказала Алиса.       — Не знаю. Наверно, они хотят меня уберечь, и направляют так…       Я вспомнил, как мама зашла ко мне в комнату в тот день, когда отец разорвал мои рисунки. Тогда, застав мои беззвучные рыдания в рукав, она стала убеждать меня, что это для моего счастливого будущего, и рисование — лишь временное увлечение.       «Папа, наверно, был слишком резок, но он прав. Сосредоточься на учебе, не упусти материал.» — уверяла зареванного меня мама. А я, силясь отдышаться и успокоиться, искренне не понимал, почему «счастливое будущее» не может быть связано с тем, что я на самом деле люблю.       Мне правда хотелось верить маме. Но все мое обиженное существо противилось. С того самого дня я усердно убеждал себя, что родители правы, а мне нужно к ним прислушиваться. Надеялся, что со временем всё пойму. Только вот представления о том, что конкретно я должен был понять и в чем родители правы, у меня не было. Однако я упорно продолжал рыскать его в потёмках, копаясь в себе.       Искать для того, чтобы наконец понять, что искать, на самом-то деле, нечего.       — Чушь. Счастье — это свобода, а в этих цифрах и задачах ты утонешь. — сказала Алиса с абсолютной серьезностью. — Скажи, тебе разве нравится всё это: задачи, примеры, уравнения?       — Ну, не знаю. Они не сложные, и…       — Я спрашиваю: нравится или нет?       И только в этот момент я всерьез задумался. Нравится ли? Приносит ли мне удовольствие похвала учителя? Или просьбы о помощи? А может выполненная работа с одной лишь красной пометкой — оценкой 5? А может сам процесс решения? То, как превращаются «большие и страшные» выражения в короткие ответы? Когда цифры под ручкой на черновике получаются корявыми из-за того, что рука физически не поспевает за ходом мысли? И заняты мои мысли этими выражениями на самом деле?       — Нет. — ответил я, немного помедлив.       Пока я раздумывал над ответом, Алиса терпеливо ждала, внимательно наблюдая. По натуре бойкая, она не могла усидеть на месте дольше пяти минут, в чем я сам уже успел убедиться. Взгляд её всегда бегал, то цепляясь за какую-то мелочь, то теряя к ней интерес и продолжая поиски. Каждый мускул на аккуратном личике был задействован и не важно, будь то ответ у доски или обычный разговор на перемене. Остальное тело также не было статичным. Активные жестикуляции, порой повышенные тона всегда были при ней. А чего стоил её фирменный резкий поворот головы едва ли не на 180 градусов, после которого пушистые волосы, некогда собранные в аккуратную косу, разлетались в разные стороны.       Ожидавшая моего ответа девчушка мало была похожа на Алису. Руки лежали на парте и даже не подрагивали, не игрались с ручкой. Обычно подвижный корпус являл собой чуть ли не идеальную осанку, а пронзительный взгляд обращен на меня.       — Вот видишь. Понимать — не значит любить. А родители тебя, похоже, совсем не понимают.       — Но ни же… Любят меня? — сказал я неуверенно, больше спрашивая, чем утверждая.       — Они любят себя. — ответила она, отводя взгляд.       Алиса хотела сказать что-то ещё, но учительница позвала нас в столовую.       — Пойдем.       Алиса встала из-за парты и, взглянув на меня, кивнула головой в сторону двери. Я тоже поднялся, и мы в несвойственной для моей соседки молчании пошли на обед.

***

      С того дня я в который раз поменял мнение об Алисе. Удивительно, что мы вообще начали серьезный разговор. Вернее, как он в такой перерос. Она показала себя как рассудительная личность. Я уж точно не ожидал, что той, кто откроет мне глаза на мое положение, будет главная хохотушка нашего класса.       Противоречивые черты характера, проявляющиеся уже в столь юном возрасте обескуражили своей несочетаемостью, поразительно быстрой сменой друг друга. Казалось, что с переменой черты Алисы и её лицо кардинально менялись. Обычно светлое, чистое детское личико с улыбкой до ушей вмиг становилось невозмутимым, отстраненным, холодным. Создавалось впечатление, что она даже за долю секунды на несколько лет повзрослела.       Мне часто говорили, что я выгляжу на пару лет старше, и рассуждения мои соответствуют внешнему возрасту. Белая ворона, не иначе. Однако "особенным" в хорошем смысле я был только в глазах старших. Для сверстников я оставался скучным занудой.       Оттого и возник вопрос: почему же Алиса решила со мной дружить?       Узнав о её новой стороне, во мне загорелась надежда на то, что мы все-таки похожи.       От осознания этого, на душе стало как-то волнительно-радостно. Появилась тонкая ниточка, которая связывала меня и маленькое солнышко, что оказалось не таким уж далёким, и от этого ещё более теплым.       И наверное именно с того дня пришло то самое понимание, которое многим сваливается на голову внезапно. Однако ко мне оно пришло как само собой разумеющееся, отложилось где-то в подсознании, даже не оформившись в ясную мысль. Понимание того, что Алиса — моя влюбленность, настолько окрепшая с годами, что переросла в самую настоящую первую любовь.