О принце и драконе

      Оливер подошел к дому уже с кортиком наголо. Выхолощенная интуиция охотника подсказывала, что внутри кто-то находится. Посторонний или нет — этого, увы, голос в голове не сообщал. И пускай дверь была наглухо закрыта, а из-за нее не доносилось ни звука, Оливер сразу понял, что тут что-то нечисто.       Он оставил лук и добытых кроликов у крыльца, как можно тише отпер засов и скользнул внутрь. Мягкие сапоги ступали бесшумно — отличная вещь, за которую, конечно, пришлось отвалить приличную сумму. Но он мог себе это позволить. И об этом прекрасно знали в ближайших деревеньках и городках. Так что кто-то мог и забрести так глубоко в лес в поисках одинокого дома в глуши.       Оливер пересек сени и заглянул в главную комнату — пусто. Тенью прокрался до отгороженной спальни — тоже никого. Стало уж совсем не до шуток. Охотник, еще сохранявший до этого бодрость духа, крепче сжал клинок.       На краю зрения что-то шевельнулось — и Оливер метнул в ту сторону кортик, как метательный нож.       Кто-то визгливо вскрикнул, завертелся и бросился наутек. Оливер в несколько шагов нагнал добычу и вцепился пальцами. Под руками затрещала дешевая замаранная ткань. Злодей попытался вырваться и скрыться в разбитом окне — ах вот, как он забрался! — но Оливер дернул его на себя, развернул и припечатал к стене, совсем рядом с вошедшим наполовину кортиком.       Нарушителем покоя и грозой стекол оказался мальчишка не старше двенадцати лет, худой, грязный и перепуганный, как совенок.       — Не убивайте, пожалуйста! — запищал он, вылупив гигантские глаза.       Оливер оглядел его с головы до болтающихся в воздухе босых ног. На поясе висел мешочек, явно полный. Успел, значит, что-то стащить.       — А ты уже не такой смелый, как когда пробирался ко мне в дом, — прыснул Оливер и все же опустил оборванца на пол. Но рук с плеч не убрал. — Верни, что украл. И, возможно, я тебя заколю и зажарю, а не сварю живьем, как рака.       Мальчишка икнул и побелел. Оливер расхохотался. Такая у него слава среди деревенских, выходит?       — Шучу я, совенок! Давай, возвращай по-хорошему — и беги домой, пока я действительно не разозлился. И воровать больше не вздумай. Ну?       Оливер махнул рукой на мешочек, но мальчишка съежился, попытался закрыться, отвернуться — как угодно не дать хозяину забрать награбленное. Охотник нахмурился. Это уже начинало раздражать. Ему сегодня еще туши разделать, лошадь вычистить и в город добраться к стекольщику. Оливер, на отпуская мальчонку, красноречиво выдернул из стены кортик.       — Ты цифры знаешь? Так вот, до трех считаю. И если не отдашь… — он покачал окровавленным лезвием перед чужим носом.       Но оборванец только сильнее сжался и пискнул:       — Я верну! Потом! Мне для дела нужно.       — Для какого еще дела? Что ты там взял у меня, а?       Уже не особо церемонясь, Оливер перехватил тонкие ручонки, сдернул с пояса мешок и, не обращая внимания на возражения вора, заглянул. В лицо пахнуло хорошо знакомыми травами. Охотник сощурился, быстро зажал нос и завернул кулек обратно. Но даже от одного вдоха перед глазами поплыло.       — Тебе зачем сон-трава, глупый? — откашливаясь, спросил он.       Мальчишка, растирая сонные и слезящиеся глаза, пробормотал что-то вроде:       — Надо… Мне, ну там… Кое для чего…       — Если ты решил кого-то из приятелей так разыграть, то тебе явно головы не жалко. Ты представляешь, насколько это сильное снадобье? Откуда ты вообще про него знаешь?       Оливер затянул мешок поплотнее и сунул на закрытую полку — туда, где лежали, завернутые в несколько слоев, еще запасы. Надо бы переложить их повыше. Чтобы вот такие особо хитрые не шастали. Да только наверху все книгами заставлено. И в комнате тоже. И возле кровати, где, казалось бы, сон-траве самое место…       Мальчишка проводил уже не свое добро (хотя, Оливер бы сказал, зло) взглядом и хлюпнул носом.       — Я не разыграть. Я знаю, какая сильная эта трава. Люди говорят, вы с ней на самых страшных тварей идете.       Охотник покривился, заныли старые шрамы. Чтобы отвлечься, он достал кружки — две, больше в доме не хранилось — и налил в одну воды из кувшина.       — На самых страшных тварей я с ядом хожу, — хмуро заметил он.       — Яд убивает.       — Убивает. А как еще со страшными тварями, по-твоему?       Оливер посмотрел на воду, и отражение показало ему уставшего мужчину с двумя бледными шрамами, пересекающими лицо, с заметной щетиной и некогда длинными волосами — сейчас из них торчали листья и еловые иголки. Лента же, рыжая, выцветшая, ласково обвивалась вокруг запястья.       В горле встал ком, и охотник глотнул, чтобы его сбить.       — Я эту убивать не хочу. Оно… вы знаете, — мальчишка понизил голос, как будто сам своих слов боялся, — кажется, дракон это.       Оливер поперхнулся. Посмотрел внимательно на оборванца, сглотнул остатки воды — и засмеялся. Только бы скрыть, насколько громко заколотилось сердце.       — Дракон? Да что за ерунда, они все вымерли. Не говори-ка глупостей.       — Это не глупости! — еще испуганней продолжил мальчуган. — Я своими глазами видел. И сестра моя видела. Огромный чешуйчатый хвост, когтищи, зубищи!..       — Ну мало ли тут тварей водится! — Оливер взмахнул рукой, и вода расплескалась из кружки. Впрочем, она бы и без того расплескалась — пальцы так дрожали, что он и ножа бы сейчас не удержал. — Вам с сестрой волк какой-нибудь показался, а вы со страху и напридумывали!       — Это не волк! Что я, волков, по-вашему не видел? Говорю же, дракон!       — Драконы только в сказках остались. Так что давай сказки эти никому не рассказывай, засмеют еще. Все, беги.       Но мальчишка и с места не сдвинулся.       — Да это настоящий дракон был! Мы в лесу ходили, видели, как он оленя драл!       — В каждой книжке написано, что драконы в горах живут, — прыснул Оливер, пытаясь снова налить себе воды. Не выходило. Все плыло и срывалось, кувшин казался неподъемным, а тело не слушалось, как после крепкого алкоголя.       — Значит, этот лесной! Огромный, как змей, шея длиннющая, морда вся в крови, лапой своей тушу рвал, как кот салфетку. И крылья! Крылья огромные такие, что до верхушек деревьев доставали!       — Какого цвета?       — Что?       — Какого цвета крылья?       Мальчишка захлопал глазами и через пару секунд спохватился:       — А! Белые! Как молоко в воде — блеклые такие, солнце через них пробивалось. Он сам весь белый, как снег горный. Блестит, сияет весь.       — Сияет? — хмыкнул Оливер, подавая ему вторую кружку. — Вот уж точно сказки какие-то.       — Да не сказки, ничего вы не понимаете! — вдруг разозлился тот, но под суровым взглядом вновь стал робеть. — Он же… ну, драконы же в сказках города и села жгут. А у нас деревня маленькая. Если один дом подпалит, то все за ночь сгорит. А еще драконы девчонок воруют, а у меня сестра…       — Так раз ты у нас такой герой, почему сон-траву пошел брать, м? Рыцари и принцы драконов убивают. А столько, сколько ты взял, хватит только, чтобы человека до беспробудного сна довести. Но никак не огромного ящера.       Тут воришка совсем смутился, едва смог кружку взять — смотрел под ноги, переминался, щеки у него вспыхнули.       — Да он там… мы… Это все из-за сестры, это она сказала, что он очень красивый и его нельзя убивать. Я-то хотел его прямо там убить!       — Правда? — усмехнулся Оливер, поддержав едва не выпавшую из рук мальчишки кружку. — А чего не убил-то? Сестра остановила?       — Да! Именно! Я бросился, хотел его камнями забить, а сестра вцепилась — и все «не надо, да глянь, какой, как у него крылья переливаются, как глаза сверкают!» Девчонки, что с них взять! Но я сестру люблю, не убьешь же, если попросит.       — Ну да, ну да. А дракон-то куда делся? Улетел?       — Он… — мальчишка распахнул рот и забегал глазами, как будто только сейчас осознал, что что-то забыл. Но выкрутился, пусть и неумело. — Да, точно, улетел. Взмахнул крыльями — и вух, в небо! Только хвост сверкнул.       — И что, даже в деревьях не застрял?       — Он… ну да, не застрял.       — Такой-то огромный?       — Он же волшебный! Люди говорят, у вас лошадь сквозь деревья скачет — чай тоже волшебная.       Оливер закатил глаза, забрал у неудавшегося воришки так и нетронутую кружку и потянул за острое плечо.       — Люди много говорят, да мало по делу. Особенно завистливые. Уж больно я хорошо лес знаю, да и ездок умелый, — он вывел мальчишку на крыльцо и ненавязчиво подтолкнул к ступенькам. Подумал секунду, взял одного подстреленного кролика и всучил в худощавые руки. — Вот, сестру угостишь и сам поешь. От голода перестанут чудеса мерещиться.       Охотник принялся собирать оставшиеся тушки, выпавшие стрелы, поднял верное оружие. Мальчик нахмурился, но кролика к себе прижал:       — Не померещилось же.       — Я сказал, я лес хорошо знаю. И каждое создание, что в нем обитает, тоже. И если бы злой и опасный дракон, грызущий сырых оленей, жил где-нибудь среди корней и крон, я бы уже об этом знал и давно бы его под… — Оливер осекся и сжал древко лука, — подстрелил. Так что, кхм, иди к семье, в чащу без дела не суйся. И запомни: нет больше никаких драконов. Умерли они все, до последнего.       Мальчишка открыл рот, чтобы возразить, но Оливер уже переступил порог и захлопнул за собой дверь.       А сердце все стучало. А раны все ныли. А пальцы все дрожали, сжимая лук.       Незаметно, в домашних делах, приблизилась ночь. Оливер дождался, когда мальчишка скроется в лесу, когда он уже наверняка скроется в лесу, затем разделал пару кроликов и развел огонь под жаркое. Между делом прибрал разбитое стекло (к стекольщику, пожалуй, позже заедет), набрал из закромов овощей — надо бы наведаться в деревню и обменять мясо на пару мешков моркови и репы. На скорую руку сварил обед (хотя, признаться, уже больше походило на ужин; впрочем, бывали дни, когда Оливер подобным и завтракал — так и не привык он к готовке) и вышел к Лермат. Любимица паслась у леса, но, заслышав хозяина, бодро заржала и подбежала за порцией ласки. Солнце к тому времени уже заходило, и Оливер не хотел отнимать у лошади законный ужин, а потому только расчесал гриву.       Лермат, конечно, было вовсе необязательно пастись. Как и прибегать на расчесывание гривы. Но она с радостью занималась такими простыми, земными делами. Может быть, подыгрывала, чтобы жизнь казалась такой же простой, земной. Человеческой. Оливер был совсем не против. Он знал, что далеко их жизнь не простая и человеческая, но был рад так же подыграть. Расчесать вороную гриву фигурным гребнем, посмотреть, как рыжие лучи отдыхают на крыше построенного своими силами дома, как укрывает их тонкий дым из трубы и первый ночной туман. Надышаться лесом — хвоей и невиданными травами, — и различить запах бурлящей на огне еды. Дождаться первых сверчков и войти, наконец, в теплый дом. Наесться досыта, может, выпить чего-то, чтобы по груди разлился жар. А после лечь в кровать с любимым человеком и забыться сладким сном до утра.       С последним, конечно, возникали трудности. Оливер вздохнул и убаюкал взгляд на черной спине пасущейся лошади. Лермат неспешно огибала опушку, едва касаясь копытами земли. В наступающем полумраке ее шерсть отливала синевой, тайной, невозможной. Оливеру на мгновение даже показалось, что эта синева сейчас взовьется дымкой и завертится вокруг лошади, обращая ее кем-то еще. На душе повеселело, губы тронула улыбка. Нет уж, пожалуй, стоит оставить такие превращения королевским особам.       Сам Оливер на королевскую особу не тянул уж несколько лет. У королевских особ нежные руки да беззаботный взор, идеальные манеры и осанка, утонченные вкусы и целая ватага слуг. Оливер хмыкнул и потер щетинистую щеку. Надо бы за водой сходить. Да уж, у него из принцевских замашек осталась разве что чистоплотность — да и та едва тлела под любовью к зольному запаху и нежеланием таскать ведра туда-сюда. К счастью, возле дома всегда стояли бочки с дождевой — лучшая из привычек. Не кристально чистая, конечно, да и летом они частенько то цвели, то пересыхали, но для того, чтобы смыть пыль и остатки звериной крови, сойдет.       Но только Оливер решил отойти, как заметил, что Лермат остановилась и вздернула голову. Простой птицей ее не напугаешь. Оливер напрягся. Лук остался в доме. Можно метнуться, конечно, но сколько времени это займет? Да и стоит ли?.. Он вгляделся в вечерний полумрак, в то место, где острые верхушки врезались в небосвод. На темную скатерть уже выкатилась фарфоровой тарелкой луна, вокруг солью рассыпались созвездия. И в том месте, где уже отступил день и рыжий свет сменился голубым сиянием, Оливер различил движение.       Многовековая ель качнулась. Птицы, перепуганные, подлетели черной тучей и с гомоном умчались прочь. И в хлопанье крыльев и гомоне тысяч голосов Оливер различил смех. Далекий и рокочущий, как вал камней, почти неземной… но такой заразительный, что Оли не мог не рассмеяться в ответ.       Лермат задорно заржала и галопом помчалась к ели. Лунная тарелка разбилась, и два острых угловатых осколка разлетелись в стороны, вскинулись и рухнули с небес к опушке. Замерли над землей, взмыли обратно, и закрутились сияющим вихрем. Лермат же на полном ходу развернулась и бросилась за ними по земле. Небесный блеск отразился от гладких боков, растворился в них — и возле леса уже метались два туманных пламени, белое и черное, переплетались, касались друг друга и громко веселились, пугая спящий лес.       Оливер перестал смеяться, и сейчас лишь завороженно смотрел на их танец. Он мог бы смотреть на него всю ночь напролет, даже если бы ночь стала вечной. Но долго стоять в стороне ему не дали. Лунное сияние оторвалось от земной подруги, под лошадиное ржание закрутилось — и бросилось к Оливеру стрелой.       Он успел разве что развести руки. Оливера снесло с ног жаром и вполне человеческой тяжестью. Белые крылья, пронзенные звездными нитями, заслонили небо и радостно забились. Сознание завертелось в блестящем вихре, как соломинка на речных порогах, подскочило, потонуло, вынырнуло, разбилось в щепы и слилось с пламенем, белым и холодным, синим, желтым!..       — Оли!.. — Оливер припечатал собственное имя к губам, с которых оно сорвалось, порывистым поцелуем.       Пару секунд он прижимался к ним, обветренным и горячим, пока его самого не припечатали — к земле. С таким напором, что смелый охотник ощутил себя на месте одного из сегодняшних кроликов. Оливера обволокло тепло, даже вечерние травы казались нагретыми, как в знойный полдень. Он шумно выдохнул и приоткрыл рот, когда почувствовал, как царапают кожу неугомонные клыки. Его руки оказались в плену у чужих: запястья обвили силками крепкие пальцы, чиркнули когтями по ладоням и стиснули, зажимая растения между кожей и мелкой чешуей.       Такого уже Оливер вынести никак не мог — тело распирало от жара, внешнего и внутреннего, и он застонал в поцелуй, утробно, урчаще. Тело над ним задрожало и — как назло! — отстранилось.       Хотя, Оливер недолго расстраивался. Теперь он мог разглядеть сияющее лицо. Луна била из-за светлой макушки, но свет растекся по белоснежной чешуе на скулах и теперь отражался в радужках — правой голубой и левой желтой. Зрачки расширились от удовольствия, на блестящих губах играла улыбка, настолько же довольная, насколько счастливая.       — Соскучился, ящерка? — улыбнулся в ответ Оливер, не спеша подниматься и любуясь.       Разноцветные глаза закатились и перескочили на примятые цветы.       — Спрашиваешь! — и тут же робко вернулись к Оли. — А ты?       Оливер прыснул и оставил на губах еще один поцелуй, уже спокойный, повседневный. Ответ удовлетворил обоих.       Ил сел, и Оли, как бы ни хотелось вот так лежать и созерцать сошедший с небес лунный свет, сел тоже. Мимо прогарцевала Лермат. Она уже вновь выглядела как обыкновенная лошадь, только легкий дымок у гривы выдавал ее фамильярское начало. Ил легонько хлопнул ее кончиком крыла, и Лермат, весело фырча, отскочила обратно к деревьям.       — Вот уж кто больше всех скучал, — хмыкнул Оли.       — А так и не скажешь…       — Поверь ее хозяину.       — Эй, я тоже ее хозяин!       — Да, но связана она со мной.       Ил фыркнул — совсем как Лермат только что — и поднялся. Крылья тянули его почти человеческое тело назад, так что дракон покачнулся и оперся длинным извитым хвостом. Оливер готов был спорить, что с их последней встречи они — крылья и хвост — выросли еще на пару дюймов.       Пока Оливер вставал, Ил быстро огляделся и решил не прятать драконьи черты. Чему нельзя было не обрадоваться. Все-таки, пусть Илу больше по душе была человеческая личина (и большую часть времени он сохранял именно ее), Оли сердечно любил этот контраст белой чешуи и загорелой кожи, этот гибкий хвост с рядом мягких игл, эти выглядывающие из светлых волос рожки (увеличивающиеся размером и числом с каждым годом), проглядывающие при широкой улыбке клычки, острые когти на бережных пальцах. И крылья, конечно. Огромные, сильные, но так восторженно дрожащие от комплиментов и прикосновений…       Видимо, Оливер снова потерялся в восхищении, потому что Ил смутился: от чешуи к носу, прямо по веснушкам, растекся румянец, а волшебные глаза снова оказались закрыты. Сердце сдавило от нежности. Оли нашел его руку и взъерошил чешуйки. Ил улыбнулся, но веки упрямо не поднимал. Сколько бы лет ни прошло, он, наверное, вечно будет переживать! И пускай Оливер тысячи раз уже признался в чувствах без чарующего взгляда, пускай миллионы раз доказывал, что рядом по собственной воле, Ил все равно пытается спрятать волшебные глаза каждый раз, когда Оли забывается от любви.       Немного раздражает, но как же тепло на душе!..       — Голодный? — спросил Оливер.       Ил все-таки посмотрел на него — быстро, лукаво. И закусил губу.       — Угу, — кивнул он.       Оливеру даже показалось, что Ил говорит о другом «голоде», — и почти покраснел и сам! — но драконий желудок громко заурчал. Оли усмехнулся. Ох, ну еще бы! Ящерка бы от стыда сгорел, если бы действительно имел в виду не еду. И Оливер бы вместе с ним. Стояли бы тут, полыхали, как две свечки, пока лес дотла не выжгли.       Мысли об огне напомнили, что, между прочим, уже ночь, а на Оли толком нет верхней одежды. Ил и вовсе налегке: рубашка с открытой спиной (из зачарованной, которая позволяла превращаться без потерь, он давно вырос), легкие штаны да обувка. Шерстяной плащ — и тот на поясе висит, вместе с ремнем и сумкой, чтобы крыльям не мешал. Дракон, конечно, пышет жаром, но самому ему вряд ли это помогает согреться. А болеть ему никак не стоит.       Последнее заставило Оливера спуститься с небес на землю и спрятать взгляд под ногами. Рука ящерки показалась слишком колкой и горячей, чтобы Оли ее держал. Но, чтобы не вызывать беспокойства, он не отпустил ладонь и потянул Ила к дому, из которого приятно тянуло недавно приготовленным ужином.       Возле порога дракон все-таки втянул крылья и хвост и вошел уже обычным молодым парнем, неотличимым от человека. Время влияло на него несколько по-иному, поэтому Ил выглядел младше своего возраста, но за последние годы все равно заметно возмужал, вытянулся (и если бы не горбился, был бы выше Оливера — но привычку наклоняться вперед, чтобы перевесить крылья, оказалось почти невозможно искоренить; и это не говоря о том, что с детства Илу приходилось прятаться от людей и принижать себя перед колдуном). Оли поначалу переживал, что быстро постареет и перестанет быть ящерке достойным спутником. Но заставил себя успокоиться, чтобы успокаивать в дальнейшем Ила — который переживал, что Оли быстро постареет и умрет. Они сошлись на том, что не знают ничего о жизни драконов и ее продолжительности. До сих пор Ил рос в человеческом темпе, так что до первых седин не стоит и голову забивать.       Несмотря на человеческий облик, Ил накинулся на еду с поистине зверским аппетитом. Оливер не успел даже стулья пододвинуть, как тот уже одолел половину внушительной порции. Оли не без оснований забеспокоился, как бы ящерка и тарелку в придачу не проглотил.       — Ты вообще ел что-нибудь в последние дни? — заволновался Оливер, подпихивая горшок с ужином поближе к Илу.       — Ефстесфсфенно, — дракон разжевал крупный кусок крольчатины и потянулся за добавкой. Замер на секунду, потянулся через стол и добавил несколько ложек Оливеру в тарелку. И только после этого со спокойной душой принялся накладывать себе. — Просто в пути сложно приготовить что-то нормальное. Да и я не хотел останавливаться лишний раз.       Убеждать, что не голоден, Оливер не стал — не убедит. Так что теперь они ужинали вместе. Оли без интереса глотал собственную стряпню, куда больше его занимал разговор. У Ила же внимания хватало сразу на все.       — Знал бы, что ты сегодня вернешься, приготовил бы что-то получше. Хотя, уверен, то, что ты в лесу варганил на скорую руку, во много раз вкуснее того, на что я угробил бы целый день.       — Звя ты так, офеньфкусно, — под конец фразы Ил все-таки поперхнулся.       Оли прыснул:       — Не торопись так, кролики уже готовые, не убегут.       Ил рассмеялся и поперхнулся снова. Оли не успел даже встать, как он откашлялся и продолжил еду. Ну, хотя бы куда сдержаннее.       — Прости. Но правда очень вкусно! У тебя лучше, чем в любой таверне получается!       — Не принижай таверны. Кстати, почему в них не залетал? Мне казалось, денег должно было хватить с достатком.       На последних словах рука Ила с вилкой замерла. Дрогнула едва заметно и продолжила путь до рта.       — Денег достаточно, не переживай! Говорю же, не хотел задерживаться. Да и людям лишний раз попадаться… особенно пьяным, фу, — он поморщился, вспоминая свое знакомство с алкоголем. Оливера тоже передернуло. Кто же мог подумать, что для драконов спирт сродни пытке! Ящерку выворачивало еще несколько дней после одной кружки. — Тем более, там правда невкусно. Даже когда я два дня без остановки летел, не притронулся к их похлебке.       Оливер прекратил есть и посмотрел на Ила в упор:       — Когда ты что?       Дракон вжал голову в плечи, на щеки полезла чешуя, скрывая красноту.       — Ну ладно тебе, Оли, меня не видел никто тогда. Я над глухими местами пролетал.       — Дело не в том, видел тебя кто или нет. Ил, два дня! Ты как после такого камнем не свалился?!       — Да я не устал даже! — Чешуя пропала, и ящерка заулыбался. — Я знаешь как могу — еще не так! Мне кажется, если я захочу, я и целую неделю пролечу.       В светлую макушку прилетела чистая ложка.       — Я тебе дам неделю! — цокнул Оливер. — Боюсь спросить, сколько ты спал за эти дни.       Ил медленно отвел глаза, потирая ушибленное место.       — Ты… спал вообще?       — Конечно спал! — Ящерка хихикнул и свел брови домиком. — Просто я очень-очень-очень хотел поскорее к тебе вернуться. Я совсем не вымотался, правда!       Оливер устало вздохнул. Ох, ну что с ним делать! Он как с цепи сорвался с тех пор, как… с цепи сорвался. Оно и понятно. Столько лет жил в пределах крохотного барьера: сейчас бы Ил два раза крыльями взмахнул и уже его пересек. Где там ему было разгуляться! А теперь, вон, все никак силы рассчитывать не научится. Ну как он не понимает, что ему надо быть осторожнее! Не только из-за любопытных глаз — у Оливера, конечно, чуть сердце не разорвалось сегодня от мысли, что в деревне кто-то мог прознать про дракона в окрестностях, но это не самое страшное. Ил, в его состоянии…       Оли поник и невольно потер шрам на лице. Картинка прошлого встала перед ним слишком явно, как выступившие на идеальном теле настоящего язвы. Кровь словно наяву застлала глаза, тело заныло, но куда хуже было душе — она замерла от ужаса и забилась под горлом в пульсации вен. Только бы успеть, только бы успеть.       — Оли?       По столу что-то скрежетнуло, Оливер вздрогнул и поднял глаза. Ил от волнения выпустил когти и сейчас неловко царапал столешницу. Взгляд прятал. Как всегда.       — Ну не злись, — он втянул голову в плечи. — Я хорошо отдохну. И больше так не буду. Честно!       Тяжесть испарилась, Оли улыбнулся. Какой же он все-таки милый, когда так смущается! Правда же ящерка, маленькая, пугливая.       — Я не злюсь, — Оливер поднялся и лениво потянулся, чтобы совсем сбить тревогу. — И не обещай — все равно же будешь.       — Не буду, правда-правда! — Ил слизнул остатки еды и тоже поднялся. Подошел бочком, нашел руку Оли и прижался большой грелкой. — Я так хорошо спать буду — ты меня не добудишься!       — Угу, — Оливер прижался тоже и, потершись щекой о плечо, зевнул. Теплая еда, теплое жилье, теплые объятья — все это сделало свое дело. — В таком случае, требую исполнения обещания немедленно.       Ил, уже разомлевший в чужих руках, отстранился и глянул жалобно:       — Немедленно?       — Угу. Время позднее. А ты неясно еще сколько летел сегодня!       — Да я же не устал! — начал снова ящерка, но осекся и сменил тактику. — А тебе что, совсем не интересно, что я за эти дни повидал?       — А что, много повидал?       Разноцветные глаза зажглись. Ил отскочил на середину комнаты и замахал руками так, что жилище грозилось пострадать и без драконьих крыльев. Вид у него был такой по-детски счастливый, что Оли вновь чуть не залюбовался. Как сияла широкая улыбка! Как играл румянец на потемневших щеках! Как быстро летали туда-сюда длинные пальцы, как будто хватались за мысли-пылинки и все никак не могли поймать все!       — О, знаешь сколько! У меня рассказов на целую ночь. Или на две. Или на целых семь! Я такой лес видел — там деревья с ветками острыми, как кинжалы, чуть крылья не порвал! И там самое высокое дерево, представляешь, выше неба. Я вверх летел, летел, а оно все не кончалось, я так и не добрался до верхушки. А самое странное, у него на каждой веточке по ленточке с крохотным колокольчиком. Ветер подует — все звенят, тихо-тихо, но так красиво! А еще, когда пролив перелетал, остров нашел. Его ни на каких картах нет! И там, представляешь…       — Ну вот раз так много, — беззлобно перебил его Оли, — то расскажешь уже завтра.       Дракон так и замер, с открытым ртом и обиженным видом. Оливер не удержал смешка — ну как он может быть таким! Огромное клыкастое чудовище, державшее в ужасе целое королевство, — и хмурит брови, надувает щеки, как будто ему снова тринадцать!       И он снова ругается на глупого принца, который полез в его владения и чуть не расшибся.       От воспоминаний стало еще теплее на душе. И, видимо, это тепло отразилось и на лице, потому что обида Ила смягчилась, он заискивающе улыбнулся:       — Там так много, что за завтра и не успею. Могу сейчас начать, всю ночь рассказывать, и мы, может, к следующему закату и управимся.       — А мы никуда не торопимся, у нас вся жизнь впереди, — Оливер дотянулся до его рук и тихонько их покачал в стороны. — Ящерка, тебе отдохнуть надо. Да и мне тоже. Завтра дел невпроворот. И если мы хотим подольше побыть наедине, надо встать пораньше. А для этого надо пораньше лечь.       Ил покорно вздохнул и закивал, тоже раскачивая руки. Оли подошел ближе, и жар от драконьей груди обволок сердце.       — Нагреть тебе воды?       — Нет-нет, не напрягайся! — Разноцветные глаза сощурились. — Я только пыль собью.       — Тогда полная бочка за домом. Только, — Оливер опустил взгляд, — не увлекайся. Умоешься — и сразу в дом. Ты же понимаешь…       — Оли, не переживай так, — попытался успокоить его Ил. — Я же не стеклянный, в конце концов. Все сам знаю, со всем сам справлюсь.       Он свел их руки вместе и переплел в плотный замок из четырех ладоней. И этот замок запечатал все плохое, что наводнило голову бывшего принца.       В том числе и вопрос, где дракон купался во время своего путешествия — и насколько холодными были эти места.       Оливер так же покорно, как Ил минуту назад, кивнул и отпустил возлюбленного переодеться. Руки все еще хранили родное прикосновение, Оли огладил кожу, собирая его, как волшебную пыльцу. Прижал к груди, постоял так немного, слушая треск огня, сверчков за окном и пыхтение из огороженной комнаты, и вернулся к столу.       Кто бы мог подумать десять лет назад, что младший принц Инсива, жених наследной принцессы и без пяти минут король Каннора, будет убирать тарелки с остатками им же приготовленного жаркого в небольшом домике на отшибе глухой деревни! Оливер задержался взглядом на своих руках. От частой охоты пальцы огрубели, но все еще проглядывалось аристократическое изящество. Впрочем, Оливер ни за что бы не променял мозоли от лука обратно на золотое каннорское кольцо.       Пролетал ли ящерка столицу? Он, кажется, хотел по пути заглянуть, пусть и пришлось бы делать крюк. По обрывкам новостей, гуляющим по деревне, Оливер знал, что королевство процветает. Королева Эрика правит жесткой — на удивление для хрупкой нежной женщины — дланью, однако справедливости и мудрости ей не занимать. Как внутри, так и вне государства дела идут на лад. Союз с Инсивом, правда, уже несколько лет как распался — как только Инсив встал на ноги и перестал нуждаться в поддержке. Но королевства сохраняют нейтралитет и стабильные торговые отношения.       Народ до сих пор задается вопросом — что же случилось? Ведь принц Инсива и принцесса Каннора обвенчались как раз ради этого союза. И сейчас живут душа в душу. Давно правящие семьи всех земель не видели такого крепкого брака! Король без ума от супруги, и словно вовсе забыл прошлую свою жизнь. Разве что здоровье его порой подводит, но после его-то подвигов немудрено!       Оливер слушал иногда краем уха, какие небылицы рассказывают в лавках и на площадях. Мол, король-то — тогда еще принц — за своей невестой в логово к зверю полез, да не просто полез, а совсем один, да не просто один, а безоружный, да не просто безоружный, а еще и раненный до того. И вернулся-то он спустя три дня — да нет же, спустя неделю, — и едва на ногах держался — да нет же, ноги-то у него переломаны были — да не переломаны, а изодраны — да не изодраны, нет, клыками истерзаны, — еще бы, зверь-то лютый был! Целый год королевские лекари принца выхаживали, а там и свадьбу сыграли. Только, люди говорят, после того случая он и переменился. Говорят, иногда его лицо словно меняется; мелькнет что-то в глазах дикое и пропадет, черты исказятся, а моргнешь — все по-прежнему. Говорят, еще кольцо в битве потерял, заново они с принцессой венчались. Говорят, принцесса на венчании его вовсе другим именем назвала.       Но не может же это быть кто-то другой! Не было же у принца Инсива братьев или двойников!       От таких разговоров Оливер всегда спешил убежать — чтобы не заметили улыбку. В любом случае, он рад, что у Эрики и ее возлюбленного оборотня все хорошо.       Из мыслей выдернул скрип двери и стук: Ил выбежал из дома. Оли, улыбнувшись, собрал тарелки в таз с водой — завтра вымоет — и неспешно шагнул к огороженной спальне. Даже из-за полотна было видно, что дракон побросал вещи как попало. А раз уж Оливер сегодня на ролях примерной хозяюшки, надо исправлять.       К счастью, Ил привык путешествовать налегке. Сумка с самым необходимым, карманы да ремень — на котором обязательно висит дополнительная бутылочка лекарственного настоя. Как раз поднимая последний, Оливер пригляделся к баночке. Целая, даже не откупоренная. Вот и гадай: Ил был настолько аккуратен или настолько беспечен!       Шрам снова заныл. Оли, положив вещи на кровать, потер лицо. На руках остался запах дорожной пыли и хвои. И, отдаленно, грозы. Ил попадал под дождь? Сезон гроз начнется через пару недель, но, возможно, в этом году он наступил раньше. А бури в тех местах жестокие.       По коже хлещут колючие струи, смывают кровь — но ее становится лишь больше. Застилает глаза, заливает рот и сердце. Заглушает крик. Ноги не выдерживают, подкашиваются. И под коленями хлюпает тоже она, липкая, горячая. Почти черная на фоне стремительно меркнущей белой чешуи.       Снаружи весело заржала Лермат. Ил что-то ей так же весело отвечал, Оливер не мог расслышать. Но их голоса развеяли тоску. Лишь бы лошадь не отвлекла своего второго (не менее любимого) хозяина слишком надолго. Все-таки на улице становится прохладно.       Оливер бросил рубашку с открытой спиной в и так полную корзинку — постирает тоже завтра. Убрал неиспользованную баночку со снадобьем и снял с петли кошелек. Удивительно легкий. Оли хмыкнул и из интереса развязал тесемку. На дне поблескивала пара серебряных монет — все, что осталось от горсти золота.       — И давно ты стал таким кутилой, ящерка? — тихо рассмеялся Оливер и завязал кошелек.       Он, конечно же, не злился. Денег у них в достатке, и Оли всегда давал Илу крупную сумму в личное пользование. Ящерка обычно жутко смущался, норовил отдать половину и клялся, что ему вовсе денег не надо, «лучше купи себе те сапоги с мехом, которые тебе понравились; я всю жизнь без гроша в кармане провел и хоть в норе проживу, а тебе не нужно ограничивать себя в том, к чему привык». И сколько бы Оливер ни убеждал, что никакие сапоги ему не нужны, а вот Ил в тепле и достатке — нужен, но ящерка от слов не успокаивался. Успокаивался от действий, причем весьма определенных… Оливер почувствовал, как зарделся. Так или иначе, даже убежденный в чужой бескорыстной любви Ил всегда возвращал из похода не меньше половины оставленной суммы. А тут — почти все потратил!       Вот только куда? В таверны не залетал, обновок Оливер тоже не приметил. Может, на ярмарку попал? Но что ж это за ярмарка, на которой оставишь годовое жалование королевского стража! Ил ведь даже пропить их не мог.       «А может, завел кого на стороне?» — мелькнуло в голове. Оливер замер, повторил про себя — и захохотал.       Ну что за глупость! Нет, Оли не святой и слукавил бы, если бы сказал, что никогда не боялся неверности. Более того, на второй или третий год совместной жизни с ящеркой, когда они еще кочевали с места на место, обнаружилось, что бывший принц ужасный ревнивец. Ил как раз привыкал к человеческому обществу, часто останавливался поболтать с торговцами, бродягами, да просто прохожими. И Оливер готов был одинаково вскрыть глотку как тем, кто ругался на надоедливого дракона, так и тем, кто проявлял живой интерес.       Сейчас забавно вспоминать, как глупо они с ящеркой пререкались! Порой и до крика доходило. Оливер никак не мог совладать с эмоциями: без четких правил этикета, впервые искренне полюбив, Оли просто не понимал, как ему стоит себя вести с возлюбленным. Тем более, что однажды он уже чуть его не потерял. Ил тоже долго юлил, извивался, избегал задушевного разговора, пока однажды в порыве ссоры не проговорился, что боится снова оказаться в ошейнике, но на этот раз — из чужих чувств. Это откровение отрезвило обоих. Потихоньку договорились. Оли старался давать Илу столько свободы, сколько тому хотелось, а Ил же в свою очередь всегда исправно возвращался вовремя, сообщал об отлучках и по возвращению с двойным усердием доказывал свои чувства. А с годами и юношеская пламенность присмирела — и, когда Оливер устал от путешествий и все чаще предпочитал домашний очаг, он спокойно отпускал неугомонного Ила и на неделю, и на месяц, куда угодно, переживая лишь о том, как бы дракон не напоролся на агрессивных рыцарей или деревенщин. Впрочем — Оли с мечтательной улыбкой вспомнил истинную форму возлюбленного — о ком еще стоит переживать!       Кстати об истинной форме. Оливер глянул на затянутое окно. Ил обычно летал получеловеком — удобнее, да и спрятаться легче. Тем более, в лесу, где особо не размахнешься. Что могло заставить его так рисковать? Неужели ради одного оленя? Еще и сырого! Что за дикость, когда можно развести костер! Да и так близко от дома… Ил не глупый, не стал бы ставить на кон их спокойную жизнь. Может, тем детям и впрямь показалось?       Что-то звякнуло. Оли напрягся и завертел головой. Комната по-прежнему была пуста, ничего не покосилось и не сдвинулось. Только краем глаза Оливер заметил блеск. Как будто от огня отсвет на полу.       Он отложил сумку и присел. Пригляделся в полумраке — и заулыбался. В груди стало тепло до щемоты. Пальцы ловко подцепили темную цепочку, и на ладонь легла янтарная подвеска.       Украшение было простеньким, но сделанным из лучших материалов. Окантовка из филигранного черненого серебра, тонкое плетение. А сам кулон — настоящий янтарь, яркий, горящий. И, самое главное, с заточенной в нем крохотной белой бабочкой. Насекомое немного сбилось набок, помяло крылышко в борьбе за жизнь да так и замерло навечно прекрасным бессмертным призраком.       — Вот куда делось наше золото! — едва не смеясь от нежности, шепнул Оли.       Принца много лет окружали драгоценные металлы и камни, подделку он бы различил сразу. За уникальный янтарь с таким красивым включением запросто могли заломить тройную цену. Да, впрочем, даже если и была бы подделка, — Оливер застегнул цепочку на шее, пальцы немного подрагивали, но застежка поддалась быстро, — какая разница! Это же подарок! От ящерки!       Янтарь лег на кожу приятно, привычно, словно десятки лет сосна в далеких краях росла, напитывалась соками, гнала по своему стволу смолу, эта смола собиралась каплей, смыкала губительные объятья вокруг невинной бабочки, а после подставляла бока инструментам ювелира и облачалась в серебро, лежала на прилавке среди своих собратьев и летела над лесами на дне холщового кармана — все ради того, чтобы оказаться у Оливера на груди. Оли, как ребенок, подбежал к мутному зеркалу и покрутился, жалея, что света так мало. Впрочем, может, оно и к лучшему. Ловя отблески затухающего огня и лунный свет, янтарь вспыхивал возле сердца, бабочка в нем словно оживала и трепетала подбитыми крылышками.       В груди, прямо под кулоном, взвился вихрем смех. Оливер попытался себя осадить — в конце концов, он взрослый мужчина, а радуется цацкам, как юная девица! Но успокоить сердце никак не выходило. Оли наспех закончил убираться, накинул короткий меховой плащ — но чтобы не закрыть ворот с украшением! — и спешно вышел. Дожидаться Ила в доме казалось невозможным!       — Ящерка-а, — заискивающе протянул Оливер, заворачивая за угол.       Поток благодарностей замер в горле. Возле бочки с дождевой водой никого не было. Взгляд пробежался дальше, вдоль стены, под низкой кровлей, по полупустой крытой поленнице, притоптанной траве, дальше, к лесу. Никого.       За спиной тихонько фыркнула Лермат. Оливер, не поворачиваясь, протянул руку и потрепал ее по шее. Фамильяр молчит — а значит, чужаков поблизости нет, ни обычных, ни магических. Уже легче.       Оли заглянул в бочку. Воды поубавилось. Значит, Ил здесь все-таки был. Может, они разминулись? Но дом-то совсем небольшой! Даже если они пошли по разным сторонам, да даже если дракон решил крышу перелететь, они никак не могли не услышать друг друга.       Сердце снова заколотилось. Но, в отличие от того, что было возле зеркала, Оливер совсем этим биением не наслаждался. Что могло случиться? Не утопился же Ил в этой самой бочке!       — Ящерка, — вновь позвал Оли. Серьезно, даже строго.       Лермат, фырча, убежала на другой конец поляны. Оливер мысленно приказал ей вернуться. Одному совсем неспокойно. Но Лермат зов хозяина проигнорировала и оставила его наедине со страхами. Оли изо всех сил постарался не переживать попусту. Ну правда, что могло случиться с огромным ящером! Пусть и в хрупком юношеском теле…       Когтистые лапы в мгновение обращаются тонкими руками. Змеиное тело изгибается и уменьшается. Плотная чешуя отступает и оставляет беззащитную кожу на растерзание дождю. Руки, тело, кожа — слишком горячие и слишком быстро холодеющие. Слишком темные на фоне белых крыльев и слишком стремительно бледнеющие.       — Ящерка! — выкрикнул Оливер.       В поленнице что-то зашуршало. Мелькнуло между дров — и пропало. Оли выдернул из сапога нож. А в голове другое: надо было взять лекарство, надо было…       Где же оно, оно ведь должно быть, хотя бы чуть-чуть, хотя бы ингредиенты, хотя бы рецепт, хотя бы что-то, должно быть, должно, надо, надо…       Вдалеке резко заржала Лермат. Оливер развернулся всем телом, как жертва от рева хищника. Что там? Она что-то заметила? В темноте сложно было различать, но Оли выхватил на фоне деревьев черный силуэт. Лермат промчалась туда-обратно вдоль кромки леса, остановилась и игриво стукнула копытом. А после спокойно склонила голову и притворилась спящей.       Обычно Оливер легко ее понимал. Но то ли любимица его путала, то ли он сам путался от нервов, ее действия показались бессмысленными. Лермат больше не звала. Случись что серьезное, она бы так просто не сдалась, верно? Только мысли о спокойствии фамильяра позволяли Оли держаться на плаву благоразумия. Ничего страшного не произошло. Все в порядке.       Лермат нет рядом, никто не может помочь, они одни посреди бури, они одни, а через несколько мгновений он будет один…       — Ящерка, — Оливер дергано повернулся к поленнице. — Ты там? Ты меня слышишь?       Никто не ответил, ничто не отозвалось. Ноги отчего-то двигались тяжело. Оли понимал, что нужно посмотреть поскорее, но боялся смотреть, боялся того, что может увидеть.       Кровь, вода, черный яд…       Пальцы сжались на рукояти, что-то под ними будто лопнуло — и Оливер в один прыжок подлетел к поленнице и заглянул внутрь. За дровами было место, чтобы спрятаться. Оно пустовало.       Не успел Оли ни выдохнуть, ни вдохнуть, как сзади всплеснула вода. Глухо стукнула бочка, воздух разрезал свист — и спину Оливера окатило ледяной водой.       От неожиданности Оли не удержался на ногах и только чудом не врезался лицом в дрова. Рухнул на землю, живо перекатился, поднял нож и… услышал задорный смех.       — Ха-ха-ха, вот так-то! Драконья жестокость!       Ил выскочил из-за бочки, на ходу втягивая хвост, и упал рядом с Оливером. На лице играла такая яркая детская улыбка, что Оли, как бы ни хотел, разозлиться не мог.       А вот обидеться — вполне.       — Это несмешно, — он сел и сунул нож обратно в сапог. Ящерка потянулся за объятьями, но Оливер отвернулся. — Еще и Лермат подбил. Где это видано, чтобы лошадь хозяина обманывала! Видимо, придется искать новую.       Любимица, так и дремлющая на краю опушки, возмущенно заржала. Ил захохотал и помахал ей рукой.       — Ну-ну, Лермат, я тебя у него выкуплю! Вовек от нас не отвертится!       — Как бы я не решил еще и нового спутника жизни подыскать, — цокнул Оли.       Хохот тут же оборвался.       — Не надо нового! — дракон перекатился и подскочил на корточки, как встревоженный утенок. — Ты чего? Обиделся?       Оливер закатил глаза и повернулся спиной. Сердце все еще ужасно колотилось, голову кружило от нервных переживаний. Ящерка помялся немного и робко положил голову на плечо. Оли даже не глядя ощутил, как он вытянул шею, чтобы коснуться осторожно, не прижимаясь.       — Оли, — шепнул Ил. — Извини. Я не хотел тебя обижать. Не надо нового спутника жизни искать. Я больше так не буду. Я буду хорошим спутником!       Оливер едва не рассмеялся от того, как мило и наивно это прозвучало. Но он все еще обижен! Так что никакого смеха. Оли поджал губы, попытался состроить оскорбленное выражение лица и похлопал по светлой макушке.       — Если хорошим станешь, точно придется нового искать. Мне же не нужен хороший. Мне нужен такой, как ты.       Подбородок на плече напрягся — Ил заулыбался.       — А такого, как я, больше нет!       — Эх, значит, придется мне идти с тобой всю жизнь.       — Ну тебя! — к спине прижался промокший плащ, но стало тепло-тепло, как рядом с печкой. — Я на секунду подумал, что ты и правда меня оставишь.       Шеи коснулся горячий нос. Но рассудок Оливера, уже распаленный волнением, теперь не мог отвлечься.       — Я тебя никогда не оставлю. Если только ты сам меня не покинешь.       Не покидай меня, держись, только держись, не покидай!..       — Никогда! — резво отозвался Ил и снова потерся носом. — Не злись, пожалуйста. Я же соскучился. Захотелось поиграть!       — Да-а-а? — сохранять обиженный вид было все сложнее, но Оливер старался. — А для твоих игр обязательно меня до седины пугать? Ладно водой окатил. Прятаться-то зачем?       — Я думал, будет весело. Прости, я правда не хотел.       Ящерка звучал уже совсем пристыженно. Так, время заканчивать эту постановку. Как бы Оли ни хотел потешить свою гордость, Ил важнее. Они долгие годы искореняли из него чувство вины за… да, кажется, за все. И становиться вторым злым колдуном в планы Оливера не входило.       — Ты меня тоже прости, — он повернулся и коротко поцеловал Ила в щеку. — Не стоило такие резкости говорить. Я иногда тот еще зануда. Старею, видимо.       Ящерка от поцелуя заметно расслабился, объятья стали уверенней, а нос снова ткнулся в местечко под челюстью, покрытое колючей щетиной.       — Что ты заладил, то седина, то «стареешь». Тебе еще знаешь, сколько жить! Ты же обещал, что мы, как в книжках, умрем в один день, а я еще очень, очень долго не умру!       Оливер понимал, что Ил пытался так его успокоить, но вышло наоборот. Тело за спиной было слишком горячим, воспоминания — слишком яркими, переживания — слишком острыми и разящими. Как сотни отравленных стрел.       Руки дрожат, на пальцах еще горит след тетивы. Перед глазами — пелена. Перед глазами — пронесшаяся мимо смерть. Перед глазами — черные когти. А в глазах — осознание.       — Оли. От тебя страхом пахнет.       Оливер вздрогнул. Ил по-звериному втянул воздух с поверхности его кожи и погладил плечо. Ящерка порой говорил нечто подобное: пахнет злостью, ревностью, возбуждением или, как сейчас, страхом. Сам Оли ничего не чувствовал, а объяснить, что это за запахи такие, ящерка не мог. Но, даже если Оливер в такие моменты старался скрыть эмоции, Ил угадывал их с первым вдохом.       — Я просто разнервничался, — неловко улыбнулся Оли, скосив глаза. — И ты же меня напугал — немудрено, что я испуган!       — Ты не испуган, ты боишься, — странно серьезно произнес Ил. — Оли, ты снова… ну…       Он не закончил. Оливер не стал продолжать за него. Зазвенела отпущенной тетивой тишина; невысказанные слова улетели прочь стрелой. Осталась только пустота.       Ящерка неуютно поежился, ближе придвинулся к спине. Его пальцы блуждали по плечам и груди Оливера, сжимали и проминали напряженные мышцы. Горячий нос все так же утыкался в широкую вену, а губы, бормочущие успокаивающие глупости, прижимались к вороту плаща. Оли только-только начал расслабляться в любящих руках, как Ил вдруг отстранился и ахнул:       — Ты нашел мой подарок!       Оливер развернулся. Разноцветные глаза блестели смесью восторга и разочарования. Ладонь сама потянулась к шее. От кувыркания по земле цепочка забилась под одежду. Оли выправил кулон и устроил на законном месте — под ключицами.       Восторга стало в разы больше.       — Как красиво!..       — Ты так говоришь, словно не ты его выбирал, — усмехнулся Оливер.       Ил засмущался:       — Я… ну, он на тебе очень красивый! — Он робко поднял взгляд, но тут же снова его спрятал. — Так и знал, что тебе пойдет! Но думал, может быть, другой выбрать. Там было много разных. Без насекомых вообще, или с другими. С шершнем был, большой такой, с разными жуками, я таких и не видел раньше. Я еще присматривался к одному, с наездником. Но тот был в такой угрожающей позе!.. А бабочка милая. Я боялся, может быть, тебе не понравится, она такая… такая… в общем, ювелир подумал, что я девушке покупаю, ха-ха!.. Я так растерялся! Ты же на девушку совсем не похож, вдруг ты не так поймешь. Наверное, стоило подыскать что-нибудь более мужественное?..       — Мне нравится бабочка.       Ящерка мгновенно расслабился и ответил довольной улыбкой. Поймал руку Оли, погладил, мягко-мягко. Пальцы у дракона в человеческом обличье всегда были нежные. Ни намека на острые когти.       Оливер ничего против не имел. Ни против пальцев, ни против когтей.       — Что такое?       Ил только загадочно провел по запястью, нашел кончик выцветшей рыжей ленты и вытащил. Сощурился, пригляделся, поднял взгляд на кулон. Глаза у него в эту секунду пылали так, что в голову лезли самые разные мысли. Приятные. Но не самые приличные. Если бы Оливер знал себя и Ила похуже, подумал бы, что ящерка воспользовался чарами. Но нет — их вело друг от друга и без магии.       — Знаешь, что, — произнес дракон. Голос у него стал низким, хриплым, зрелым.       — Что? — добавил мурчащих ноток Оли.       — Я хочу, чтобы ты сегодня ночью остался только в моих подарках.       Остатки самообладания ушли на то, чтобы сдержаться. Оливер с силой прикусил губу изнутри. К сожалению — или к счастью, — не от возбуждения. А от смеха.       — Только если ты покажешь мне книгу, откуда подцепил эту фразу. И я тут же ее сожгу.       От маски умелого обольстителя не осталось и следа. Ил вскинул брови:       — Ни за что! Я не дам тебе жечь книги! Да и вообще, — он насупился, — придется тогда половину нашей библиотеки сжигать.       Оливер рассмеялся и поднялся. Сидеть на земле ночью, да еще и в мокром плаще, было не лучшей затеей. Да и ящерка по-прежнему легко одет, после водных процедур. Хорошо еще, что ветер с другой стороны, дом их закрывает. Но все равно! Ему ни в коем случае нельзя болеть.       Ил, цепляясь за предложенную руку, поднялся следом, и они поспешили к двери.       — Между прочим, я хотел тебя по-человечески соблазнить, — легонько пихнул он Оливера.       — Для меня нет ничего более соблазнительного, чем ты. По-человечески или по-драконьи.       — Но ведь по-драконьи немножко больше, да?       — Ящерка, если ты про магию, то однажды я выколю себе глаза, чтобы ты больше не сомневался…       — Не надо! Я не про магию. Я про… — он скользнул через порог и плавно повел плечами.       Вправо, влево, повернулся спиной, и по загорелой коже поземкой пробежалась белая чешуя. Быстро, как мираж. Оливер закрыл дверь. И заодно спрятал порозовевшие щеки. Сердце стучало, как у юнца.       — Если про это… — он хмыкнул, повернулся и заключил Ила в нежные объятья. — Я теряю голову от того, что ты счастлив. А счастлив ты в человеческой личине.       — Кто сказал? — закатил глаза тот и, не дав спросить, щипнул за бок. — Врешь ведь!       — Я никогда не вру! — Оливер свел два пальца вместе. — Разве что чуть-чуточку приукрашиваю. Но знаешь, что еще приносит мне ни с чем не сравнимое удовольствие?       Ил склонил голову.       — Целый дом, — окончил Оли и, смеясь, погладил ящерку между лопаток.       Реакция не заставила себя долго ждать. Ил разомлел, в последнюю секунду вцепился в плащ подрагивающими пальцами и шумно выдохнул.       — А если… осторожно? — промычал он, потираясь щекой о щеку. Оливер пожалел, что не побрился толком. Опять ящерка будет прятать раздражение на коже за чешуей. Самого дракона, кажется, нисколько чужая неухоженность не волновала.       — У нас еще ни разу осторожно не вышло, — Оли наслаждался жаром любимого тела и, между делом, очерчивал пальцами позвонки. Руки действовали сами, за десять лет запомнили чувствительные места до рефлексов. — Если завтра днем погода будет хорошая, выберемся на крышу, а там хоть…       «…Хоть полностью превращайся», — чуть не сказал Оливер, но вовремя себя придержал. Не сказать, что он никогда об этом не думал… Но все-таки есть что-то отдаленно неправильное в занятии любовью с огромной ящерицей. Ил вряд ли согласится. Хотя бы из страха придавить маленького человека. Кроме того, спрятать пару крыльев в случае чего быстрее и проще, чем целого дракона.       Да и ассоциации… не самые возбуждающие.       Чудовище грузно обрушивается на плато, и с каждым мгновением оно все меньше напоминает чудовище. Все меньше Оливеру хочется его так называть. Хлынувший дождь смывает монструозный облик. Смывает ужасное наваждение. И кровь. Кровь принца и дракона.       — …Оли! — возмущенный оклик оторвал от мыслей.       Оливер хлопнул глазами — их застилала кровь — и отстранился, чтобы заглянуть в лицо. Ящерка, пусть и раскрасневшийся от ласк, свел брови к переносице, и морщинка между ними показалась самым неправильным, что только могло произойти в мире. Оли поспешил закрыть ее поцелуем.       — Прости. Задумался. Идея о крыше уж больно хороша.       Морщинка разгладилась, но лицо Ила сохраняло прежнее волнение. Оливер не чувствовал, но не сомневался: сейчас от него страхом разит на всю комнату.       — Угу, — поморщил нос ящерка.       Обернулся на кровать, куснул губу и вдруг заулыбался, хитро-хитро. Оливер аж заволновался.       — Есть у меня одна идея, — Ил скользнул вперед и опустился на середину покрывала. Он двигался грациозно и плавно, как женщина, как гибкая змейка. Рука заструилась по ткани, и под ладонью грубая шерсть растекалась шелком. — Чтобы ты не проваливался больше в мысли.       Оли, едва дыша, смотрел, как на длинных пальцах заостряются когти. Ил легко закинул ноги на кровать, будто они были не из плоти и крови, а, взаправду, из лунного света, неземные, невесомые. Голые ступни немного вытянулись и царапнули изножье. Ящерка довольно сощурился и прогнулся в спине. Когти ловко подцепили рубаху. Оливер моргнул — и вот по уже обнаженной коже разбегается инеем чешуя. В горле пересохло. Захотелось прижаться к ней губами и проследовать вслед за крохотными сияющими пластинками. От кисти к по-юношески острому локтю, до сильного плеча, мимо ключиц, подняться по шее и рассыпаться прикосновениями по кромке лица.       О, боги!..       Ил немного неловко поерзал, и рядом кольцами лег длинный хвост. Оливер ждал со сладкой истомой, ждал — и ящерка игриво тянул до последнего. Извивался, нарочно не поворачивался спиной. Оли видел вытянувшиеся из его лопаток длинные кости, порой мелькал край кожистой перепонки, поблескивали в полумраке роговые острые наросты на суставах. Но, как кокетливая девица лишь едва приподнимает подол, обнажая ножку, ящерка не давал насладиться желанным зрелищем сполна.       Нет, ну точно, стоит собрать все эти книжки и сжечь! Нахватался приемчиков из постельных сцен — а Оли теперь с ума сходить!       — Я же сказал, — с трудом взял себя в руки Оливер, — целый дом…       — Я помню, — Ил опустил одно плечо, и теплый свет огня вспыхнул на нем снежным холодом. — Но ведь если не взмахивать, они не так уж и помешают.       Он улыбнулся, как довольный кот, и, кажется, тихонько мурлыкнул. Голова закружилась. Ох, похоже, не только от книжек надо избавляться. Оливер сражен собственным оружием.       Это было последней мыслью, что успела промелькнуть перед благостной сладкой пустотой. Ящерка медленно, словно раскрывал дорогой заморский веер, расправил одно крыло. За ним второе. Замер, позволяя полюбоваться тонким узором на коже и блеском мелкой чешуи, — и опустился на спину.       Подушки были достаточно мягкими. Ил сумел умоститься так, чтобы кости не впивались в позвоночник, а крылья не смялись. Оливер заставил себя оторвать взгляд от полупрозрачных перепонок и подошел ближе.       — Удобно? Может, не стоит? Вдруг повредишь себе что-нибудь.       Ил закатил глаза и потянул когтистые руки за объятьями. Оли поймал их и покрыл порывистыми поцелуями.       — Я летаю против ветра в шторм, — довольно заулыбался ящерка. — Я не хрустальный, Оли.       Оливер забрался на кровать и прижался губами к обнаженному плечу. Крыло возле него дрогнуло, но прибитое к кровати, не раскрылось полностью. Пальцы сами потянулись к нему, огладили переплетение жилок и вен, очертили едва заметный узор.       О, нет, он не хрустальный. Он фарфоровый, он создан из тончайшего стекла, осыпан алмазами с небесных гор, расписан божественной рукой и одарен жизнью, как одарили жизнью прекрасное каменное изваяние из старой сказки. Оливер бы поверил, что ящерка и впрямь выточен из неизвестного человеку камня, но разве может хоть какой-либо камень так гореть под касаниями!       Губы обожгло холодом. Оли вздрогнул и замер. Он не открывал глаз, но тонкая кожа без ошибок угадала это место. Между шеей и плечом, уродливая трещина, бугристая, резкая, неправильная. И — Оливер отстранился — порождение его рук.       Ящерка лениво опустил взгляд и заметил перемену в лице. Вздохнул — грудь приподнялась и рухнула.       — Ты снова?..       Он не закончил, но им это и не нужно было. Оливер постарался улыбнуться:       — Не переживай. Просто день такой. Воспоминания нахлынули.       — Да я заметил, — кончик хвоста нервно задергался, Ил прикусил губу. — Давай так…       Он обхватил лицо Оливера и поднял к своему. Разноцветные глаза сразу метнулись в сторону. Но пальцы осторожно, только подушечками, чтобы не поцарапать, погладили щеки, скулы. Оли спокойно сощурился. Мягкие прикосновения разглаживали кожу, оставляли на ней теплые следы, как прогалины на снегу. Оливер давно уже не такой белокожий, но Ил все равно порой зовет его сыном южного тумана. А Оли и не против. Кожа Ила рядом с ним — золотой песок, чешуя — мраморная пыль. Оливер вдохнул и почувствовал лес, море, горы, далекие страны. Весь мир разом, под ним — весь мир.       Пальцы отскочили на мгновение и опустились невесомыми бабочками на бровь. Оливер поморщился, но касание не пропало. Наоборот, чиркнуло ниже, по тонким полосам. Ото лба, через веко, ниже…       Ил поцеловал в том месте, где шрам обрывался.       — Ты оставил рану мне, я оставил тебе, — шепнул он. Кажется, в миллионный раз за последние десять лет.       — Ты случайно меня задел, я случайно тебя не убил, — ответил Оли, так же в миллионный.       И Ил в миллионный раз вздохнул и прижался к губам, долго, тягуче. Оливер знал, что он не отстранится до тех пор, пока их дыхания не сравняются. Но еще Оливер знал, что на это потребуется много времени. Как и на то, чтобы забыть произошедшее той ночью.       Он выстрелил.       Оливер готов уверовать в судьбу, в богов, в демонов, во что угодно, — но в то мгновение его руки, руки умелого стрелка, дрогнули. Смертельная стрела полетела криво. Дракон метнулся вбок. Это все неправильно, они должны были погибнуть на этом каменистом плато, посреди бури, это все никак не могло произойти. Но это произошло.       Пусть и слишком поздно.       Падая, Ил задел Оливера — кажется, лапой, но они до сих пор не уверены наверняка. Ил тогда еще не до конца очнулся, а Оли… Оли было не до того. К нему вспышками возвращались отобранные воспоминания. Мутные, болезненные, спутанные. Но их было достаточно, чтобы лук выпал из ослабевших пальцев, а из груди вырвался крик.       Ящерка рухнул дальше на плато. Драконье проклятье спало, и он не то сам по себе, не то тратя последние силы начал возвращать человеческое обличье. Позднее Оливер понимал, что так было лучше, — огромного ящера он бы и с места не сдвинул, не то чтобы помочь. Но из-за метаморфозов царапина, не такая большая на драконьем теле, на человеческом превратилась в кровоточащую рану. Да даже если бы и не превратилась, — стрела была отравлена.       Оливера колотило от одних только воспоминаний: как он метался, хватался за все подряд, пытался остановить кровь, найти ботанический справочник среди оставшихся в пещере книг, найти оборванные страницы, найти хоть что-нибудь! И — о, еще одно чудо, за которое Оли потом много часов стоял в храмах на коленях и благодарил высшие силы, — рецепт противоядия нашелся, нашлись и травы, которые помогли ящерке продержаться до окончания бури и возвращения Лермат, нашлись ингредиенты в округе, нашлись силы у Оливера, чтобы все это собрать, смешать и не перепутать. О себе Оли все это время не вспоминал. За что получил от Ила, который, только очнувшись, тут же бросился обрабатывать чужую, уже загрязненную, рану.       Оливер, к счастью, не потерял глаз. Ил, к счастью, не потерял жизнь. И возможность летать: если бы он не увернулся, если бы стрела пролетела под другим углом, то пропорола бы крыло. Небеса были к ним благосклонны, и в качестве наказания за ошибки оставили только шрамы: на плече и на лице.       Ил горячо выдохнул и отстранился. Оливер потерся о его ладони. В конце концов, все хорошо. Они вместе, они живы, они счастливы. И правда, не стоит лишний раз тревожить душу волнениями десятилетней давности.       — Вот, теперь лучше, — улыбнулся ящерка, коснулся влажными губами уголка рта и спустился к шее.       Оливер хмыкнул и поудобнее оперся на руку. Второй он провел по тонкому крылу, и под рукой оно трепетно подрагивало. Вверх по длинным фалангам, огладить когтистый вырост, размять мышцы под мелкой чешуей — и добраться, наконец, до основания. Ил прогнулся в спине и приподнял плечо. Косточка, связанная с его лопаткой, дрогнула в сладостном ожидании. Оливер привычным движением сжал ее и тут же получил укус в шею.       — Прости, — выдохнул ящерка.       Место укуса покрылось мурашками. Оли едва сдержался от того, чтобы не опустить голову — посмотреть, как на красные ранки ложится подвижный змеиный язык. Во время поцелуев Ил сохранял ему человеческий вид, но когда дело доходило до ласк… ох! В животе стремительно потяжелело.       — Не сдерживайся, — промурчал Оли, утыкаясь носом в светлую макушку. И, чтобы подтвердить слова, вновь сжал чувствительную косточку.       Ящерку дважды просить не нужно было. Когтистые руки заметались по спине, по бокам, по груди, на удачу не разрывая рубаху. Оливер бы с радостью помог, да только одной рукой он удерживал себя, а другой — трепещущее крыло. И ни одну из них отнимать не собирался. Впрочем, Ил справился и сам: порыкивая от удовольствия и прикусывая тонкую кожу, он разобрался с завязками и отстранился лишь для того, чтобы стянуть одежду с чужого тела. Оливер воспользовался этой заминкой и сел удобнее — на бедра. Ящерка лежал под ним, раскрасневшийся и смущенный настолько же, насколько возбужденный. Краска растеклась по его коже от щек до груди, яркая, как шкурки рябины, и белая чешуя обрамляла ее подобно снегу, сверкающему от мороза. Ил был горячим, от него едва не валил пар, но Оливер отчетливо ощутил на языке и губах колющую свежесть. Ею хотелось дышать, ею хотелось напиться.       Он припал к красным губам и прижался кожей к коже, кожей к чешуе. Хвост быстро обвил его талию и щекотал низ живота, поддразнивал. Оли улыбнулся прямо в поцелуй — о, нет, не сегодня! Не только ящерка имеет право так бесстыдно мучить.       Рука вернулась на прежнее место: очертила основание одного крыла, другого, легла между лопаток и надавила на позвонки. Ил застонал и приподнялся на локтях; между их телами нельзя было протиснуть и перышка.       — Еще! — когти царапнули по спине, так правильно, так приятно. — М-м-м, еще!       Оливер посмеялся и растер чешуйчатую кожу, большим пальцем и мизинцем задевая напряженные сухожилия. Крылья вздрагивали и пытались расправиться, но места им все еще не хватало, потому перепонки лишь беспомощно хлопали по покрывалу. От одного этого звука — обычного, но для них двоих интимного — уже можно было достичь пика. Но Оливер держался.       Пускай горячие губы и сладкие укусы упорно пытались столкнуть его на седьмое небо.       Ящерка стонал, рычал, мычал, бормотал что-то и шумно выдыхал, а тело его извивалось под умелыми руками, дрожало натянутой тетивой, царапало калеными клинками, горело кованым мечом. Оливер правил им, как верным оружием, вел к своей цели — и Ил покорно отдавался, сливался с ласкающей его ладонью и подавался ей навстречу.       — Оли!.. — вскрикнул он, когда пальцы в очередной раз взъерошили чешуйки в близости от крыла. — Да ну хватит! Ну давай уже…       — Что?       — Ну продолжай!       Оливер улыбнулся и обхватил косточку.       — Я, кажется, не останавливался.       Ил застонал и забился, как зверек, пытающийся выбраться из силков.       — Хватит играться! Давай уже дальше!       — Да? Хм, а мне казалось, ты хотел сегодня поиграть.       — Оливер! — Ящерка глубоко задышал. Оли ощутил на себе гневный змеиный взгляд. Ого, здорово он его раззадорил! — Если ты сейчас не прекратишь издеваться, я тебя сожру!       Оливер отстранился и хитро сощурился. Ил смотрел на него, часто моргая, но ничто не могло скрыть вожделенной поволоки на его зрачках. Их бедра по-прежнему были плотно прижаты друг к другу, и, когда Оли соскользнул ниже, по ногам побежали молнии. Крылья, как по механизму, дернулись.       — Сожрешь? — Оливер опускался все ниже и ниже, прижимаясь губами к груди, к животу. Подвеска, нагретая между телами, тянулась следом, вспыхивая на месте каждого поцелуя янтарным угольком. Рядом невесомой дымкой тянулась рыжая лента. — А как предпочитаешь?       Штаны съехали сами, Оли оставалось лишь едва их поддеть. Стеснение в постели испарилось еще в первые годы совместной жизни, и со временем куда интересней стало наблюдать за чужой реакцией. Оливер не отрывал взгляда от лица Ила, такого же распаленного, но растерявшего ярость.       — По кусочкам…       Он провел языком по горячей влажной плоти и прихватил губами в нескольких местах, не глядя, давно уже выучив каждый дюйм и изгиб. Ящерка зажмурился и куснул губу — возле вонзившегося клычка проступила капля крови. Оливер жарко выдохнул.       — …или же целиком?       Во рту стало солено и жарко. Движения были плавными, однако в горле все равно запершило — нечасто Оливер подобным занимается. А зря. Лицо ящерки, его напряженные руки, дернувшиеся крылья, капельки пота на шее и крови — на губе, стоили много больше таких мелких неудобств.       Бедра вскинулись, и пришлось прижать их к кровати, чтобы не поперхнуться. Оли не спешил, доводил до исступления, отыгрывался за сцену на улице. Ил, кажется, сотню раз успел пожалеть о своих провокациях и пообещать себе никогда больше не дразниться. По крайней мере, нечто подобное Оливер уловил между порывистых вдохов.       — Хватит, хватит!.. — спустя несколько минут ящерка едва не всхлипывал, мышцы под пальцами стали подобны горным выступам, но Оли держался за них, будто над бездонной пропастью.       Он отстранился, улыбаясь:       — Хватит?..       Не успел он ни договорить, ни даже облизнуться, как Ил вцепился в плечи и дернул на себя. От неожиданности Оливер рухнул ему на грудь. Ящерка с забавным писком выпустил воздух, но развеселиться Оли тоже не дали, а вгрызлись жадным поцелуем. На губах смешались вкусы: соленый, железный и, отдаленно, пряно-овощной. Оливер собирал этот букет языком, так нетерпеливо, словно годами шел по бесплодной пустыне без еды и воды.       Краешком замутненного рассудка он понял, что его бедра оказались обнажены, — а дальше все как в тумане. Ясном, пронзенном рассветным солнцем, но все же тумане. Оли, плавясь от горячих рук, грешным делом подумал, а уж не решил ящерка схитрить и навести чары. Впрочем — вновь напомнил он себе — слишком хорошо они друг друга знают. И слишком хорошо Оливер знает себя — ящерка способен довести его до беспамятства и без капли магии.       Кончик щетинистого хвоста впился в нежное место возле тазовых костей, когти оставляли вдоль позвоночника сладко ноющие полосы, от стонов вибрировала грудная клетка — Оливер чувствовал, как скелет рассыпается и собирается вновь, во что-то иное и вожделеющее. Ладони слепо шарили по чешуе, в поисках, в поисках…       — Приподнимись, — попросил Оли. Голос у него уже сел и охрип — на удивление рано в этот раз.       Ил отозвался не сразу, но когда отозвался — ох!.. он изогнулся дугой, тонкий гребень на спине взъерошился и зашелестел по покрывалу с тихим-тихим звуком, словно шелест ивовых листьев. Оливер оперся на дрожащие колени и обеими руками схватился за основания крыльев. Ящерка вскрикнул и вцепился клыками. Он не ядовит, но Оли ощутил, как от плеча растекается по венам сладкая нега. Еще, боги, еще!..       Хвост хлестал по бокам, как плеть по лошади, подгонял. Последней ясной мыслью было то, что стоило вчера сходить в лавку за душистыми маслами — закончились перед самым отлетом Ила, как назло. Но сожаление быстро растворилось в прикосновениях и укусах, ласках и стонах, частом дыхании и быстрых движениях. Уже одно трение доставляло столько удовольствия, что рук не требовалось, и обе пары ладоней целиком и полностью отдали себя чувствительной коже и вздыбившейся чешуе. Ноги дрожали и едва могли удерживать тело. Оливер не заметил, как они с Илом, не расплетая объятий, сели. Не заметил и как оказался на сбитом покрывале. Все, что занимало его создание — это два огромных крыла, развернувшихся небесным куполом. Таким сияющим, словно ночную тьму сплошь покрыли звездами. Так красиво! Так хорошо!..       Ящерка первым забился в наслаждении. Что-то громко треснуло под звериными когтями, клыки выпустили шею, чтобы из груди прорвался стон. А крылья взметнулись звездопадом, захлопали, зазвенели, разлетелись стеклянными осколками, горячо запульсировали вены под плотно сжимающими основания пальцами. Оливеру под пылающим в удовольствии телом стало горячо, нестерпимо горячо — он тоже, тоже хочет гореть, быстрее, быстрее, пожалуйста!..       Ил еще не успел расслабиться, как Оли изогнулся, прижимаясь к нему. Хвост, уже, кажется, бессознательно, царапал плоть, обвивал плотными тонкими кольцами, задевал именно те точки, что сейчас жаждали сильнее всего. Оливер вслепую вцепился в рога, нашел чужие губы и запечатал сверкающее счастье поцелуем.       Потихоньку дыхание выравнивалось. Ящерка грузно опустился рядом и прижался горячим, немного липким телом. Оли нехотя отпустил его рожки, расправил одно из крыльев и накрыл обоих. Ил поелозил на месте и согласно поправил перепонки. Жар спадал, но тепло дракона позволяло пока не думать об этом и не тянуться за упавшей на пол одеждой.       И не только одеждой.       — Ил, черт тебя… — Оли приоткрыл один глаз, шикнул и тут же закрыл, чтобы не видеть окружающего бесстыдства. Во что превратилась комната!..       — Знаю, знаю, — сонно пробормотал ящерка и ткнулся в искусанную шею в знак извинений.       — Прибираться будешь ты.       — Угу.       — Я серьезно.       — Угу, угу. И приберусь, и ужин приготовлю, и буду ждать дома, как любящая женушка.       Он хихикнул и лениво лизнул один из кровоточащих следов. Ранку щипнуло, и Оливер заулыбался. Цепочка тоже задевала укусы, на груди горел янтарь, и от него по молочному крылу бежали теплые блики.       — Все-таки решил меня сожрать, м?       — А как удержаться? Ты такой вкусный.       «Ты тоже», — усмехнулся Оли, собирая языком с губ остатки солоноватой влаги.       — Вкуснее кроликов, — продолжал Ил, улыбаясь. — И уток. И перепелок. И серебристых рыб.       — И оленей? — в шутку продолжил Оливер.       Ящерка отчего-то замялся.       — Хм, не помню. Давно оленей не ел. Большие они, да и мясо жесткое. Неважно. Уверен, что вкусней!       — Давно не ел? Разве?       — Ну да. Мы же и не охотились на них, вроде. Или я что-то забыл?       Оливер нахмурился и отстранился, чтобы заглянуть Илу в лицо. Взгляд растерянный — не шутит. Но врать-то ему для чего?       — Что? — занервничал ящерка. — Оли?       — Ничего, — Оли лег обратно и задумчиво погладил край крыла. — Просто деревенский мальчишка на днях видел тебя в лесу, дерущим оленя.       — Меня? — на этот раз приподнялся Ил. — Точно меня? Может, спутал с кем-то?       — Он дракона видел.       Повисла тишина. Ил медленно сел, зашуршало покрывало. За несколько секунд на лице, обрамленном чешуей, промелькнуло слишком много человеческих эмоций: от страха до недоумения и обратно к страху.       — Это странно. Я не превращался целиком.       Оливер поднялся следом. Он живо понял беспокойство ящерки: в последний раз, когда он не помнил свое превращение в истинную форму, они чуть не прикончили друг друга. И все же, это никак не могло быть драконье проклятье! Оно не давало о себе знать десять лет, и в своих чувствах Оли ни на мгновение не усомнился.       — Может быть, он увидел только часть, а остальное не разглядел?       Крылья поникли.       — Не знаю. Я был осторожен. Но я же не мог…       — Ты бы заметил, что съел сырую тушу, верно? — взял его за руку Оливер.       Ящерка поморщился:       — Еще и сырую? Фу! Да уж, вряд ли дракон после трапезы пошел умываться, — он немного успокоился, но плечи все еще были поникшими. — Тогда вдвойне странно. А он точно дракона видел? Может, это был, ну, волк?       — Я тоже так подумал, — усмехнулся Оли. — Мальчишка божился, что видел ящера. С белыми крыльями до верхушек деревьев.       Ил вскинул брови и повернул голову. Крылья медленно, осторожно поднялись и расправились. Оливер вновь залюбовался. Действительно огромные, с каждым годом все больше становятся. Вот только кончиками они доставали лишь до потолка. Наверное, при большом желании, Ил мог бы вытянуть их до уровня крыши. Но деревья…       — Я, конечно, большой, но еще не настолько, — словно прочитал мысли ящерка и с хлопаньем сложил крылья.       — У страха глаза велики.       — Так-то оно так… Когда, говоришь, он меня видел?       Оливер мысленно прикинул.       — Он заявился ко мне сегодня днем. Может, вчера, может, еще раньше.       — Но еще сегодня днем я был отсюда далеко. На многие, многие мили! Я летел без остановок. Он никак не мог меня видеть.       Ил совсем погрузился в мысли. Кончик хвоста нервно подрагивал, и Оли бережно накрыл его ладонью.       — Значит, он и впрямь спутал с волком. Или другим зверем.       — А если… — разноцветные глаза заметались и тут медленно поднялись, полные странного блеска. — Оли, а если он правда дракона видел? Другого. Большого белого дракона!       — Разве ты не последний?       — Да, но мне ведь это Дейр сказал. А он мог соврать. А если и не соврал… Оливер, вдруг кто-то еще остался? Если этот дракон на меня похож, вдруг он мой… мой родственник? Старший брат? Или отец?!       — Тише, тише, ящерка, не гони коней!       Оливер поймал его лицо в ладони. Ил уже разволновался, щеки заалели, и Оли остудил их быстрыми поцелуями.       Конечно, было бы здорово, если все действительно так. Ящерке нужна семья — Оливер его любит, но Оливер один, и если что-то случится, Ил останется в полном одиночестве. Да и славно бы узнать побольше о жизни драконов, их взрослении, чего ждать в будущем. Но будет вдвойне обидно обнадежить себя, а затем разбиться о суровую правду. Они десять лет ходили по самым разным местам — и если где и говорили о драконах, то как о старинных легендах. И тут вдруг на тебе, живой ящер, прямо под боком? Нет, нужно несколько раз все перепроверить. У них слишком мало доказательств, что этот «другой дракон» действительно существует.       Ил закрыл его ладони своими, губы дрогнули.       — Оли, мне страшно. Что, если я не один? Вся жизнь поменяется! Я только привык, а тут заново привыкать, и…       — Ты не один. У тебя есть я, — Оливер пресек возражения мягким прикосновением губ. Когда Ил покорно выдохнул, отстранился и погладил скулы. — И мы вместе все выясним. Завтра сходим в деревню и поспрашиваем, вдруг кто что видел. А там уже будем решать. Хорошо?       Ил кивнул. С тихим треском крылья втянулись, за ними исчезли рога и хвост, последней растаяла чешуя. Они поцеловались снова, но уже без клыков и змеиного языка.       — Ты прав, — сказал ящерка, зевнув. — И в том, что все сделаем завтра, тоже прав.       — Еще бы. Но сперва, — Оливер поежился; кожу живота неприятно стягивало, да и пот грозился оставить к утру резкий запах, — придется повторить визит к бочке.       Ящерка сощурился и заинтересованно промычал. Оли почувствовал, как опять рдеет.       — Нет-нет, даже не думай. Нам завтра вставать рано.       — Я же говорил, что могу хоть всю ночь лететь и ни капельки не устать!       — Я не могу. Немного уважения к возрасту и видовым различиям!       Оли подобрал одежду и подпихнул Ила к краю кровати. Ящерка не удержался и свалился кубарем, но, судя по задорному смеху, это нисколько на него не повлияло. Оливер закатил глаза, но рассмеялся тоже.       Они все-таки ополоснулись (у Ила и впрямь сил было хоть отбавляй, и Оли бы даже ему поддался, но ветер становился холоднее, так что пришлось ящерку затаскивать в дом) и устроились обратно на разворошенной кровати посреди погрома. Ил со словами «Все равно уже сносить нечего, а подниматься так лень» развернул крылья и накрыл их обоих, как одеялом. И через пару минут забыл о собственной выносливости — сладко засопел под боком. Оливер прибился к нему, как к печке, и устроил одну руку на его спине, а другую — на мерно покачивающемся крыле.       Кто знает, возможно, и есть где-то в мире другие драконы, — думал он пред сном. Ну и пускай будут. Ему нужен только один. Кровожадный крылатый зверь, беззаботно спящий в объятьях охотника.

***

      Разодранный в клочья занавес ничем не помогал от солнца. От непогоды он тоже не помогал, но буря уже пару дней как утихла, а вот рассветы случались каждое утро. Оливер сощурил единственный видящий глаз — второй был скрыт повязкой — и осторожно, чтобы не потревожить ящерку, поднялся со шкур.       Тело слушалось неохотно, а спина громко щелкнула. Оли по-прежнему было девятнадцать, но за последние несколько суток он словно состарился на десяток лет. Что же с ним будет, когда этот десяток лет действительно пройдет? Превратится в разваливающегося старика?       Разминаясь на ходу, Оливер подошел к выходу из пещеры. Плато находилось на теневой стороне, однако свет все равно нашел путь между пиков и рассек его белым росчерком, коварно заполз через прорехи в занавесе и разогнал сон.       Оли вдохнул утренний свежий воздух и обернулся. Ящерка крепко спал, укрывшись крылом. Солнце играло в светлых волосах и вспыхивало на кончиках рожек — вместе с ним в сердце вспыхивала нежность. Оливер понаблюдал, как Ил глубоко дышит, как подрагивают кончик носа и свернутый хвост. Все хорошо. Все спокойно.       По пещере пробежался осенний ветер. Оли нахмурился. Подтянул изодранное полотно, попытался закрыть вход, но дыр в занавесе было куда больше, чем ткани. Нет, толку никакого. Значит, надо огонь развести. Нельзя оставлять Ила в холоде. Если он простынет сейчас, ослабленным…       Оливера заколотило, он тщетно растер плечи. Одежда сильно истрепалась и измялась, как если бы Оли продирался через тугие заросли целую неделю. Но в пещере осталось не так много целых вещей, а те, что были, сразу же оказались на Иле. А о том, чтобы выбраться за переделы гор, не может идти и речи! Оли боялся даже к подножью за травами спускаться. Будь его воля, он бы не покидал ящерку вовсе. Караулил его день и ночь, не смыкая глаз. Лишь бы больше никогда не увидеть его на грани смерти…       Оли вздохнул. Он успеет укорить себя позже. Сейчас нужно найти хворост. А значит — снова выходить. И спускаться, похоже, своим ходом. Лермат умчалась куда-то еще вечером.       Стоило вспомнить о ней, как на плато завихрился черный смерч. Он возник из ниоткуда и в никуда исчез, превратившись в лошадь. Оливер молча махнул рукой, и Лермат в знак приветствия забила копытом. Отлично! Теперь поиск хвороста займет считанные минуты.       Но не успел Оли даже толком выйти из пещеры, как любимица замотала головой, словно озиралась, подошла, тихо-тихо, не касаясь копытами камня, и вытянула шею. В зубах она что-то держала. Оливер протянул руку — и на ладонь упал увесистый мешочек. Тот самый, в который принц сложил свои драгоценности накануне.       Дыхание перехватило. Оли не знал, благодарить Лермат, засыпать ее вопросами, отдать мешочек обратно или вовсе бросить его на землю. Вместо всего этого он прижал его к груди и кивнул. Лермат кивнула в ответ и бодро закрутила хвостом. Коротко фыркнула и вдруг умчалась прочь с плато, как смытый уголек.       — Стой! — шепнул вслед Оливер, но лошадь и не подумала слушаться.       Вместо цокота послышались шуршащие шаги позади.       — Зачем ты встал? — сказали одновременно два голоса.       Оли бы даже усмехнулся, но куда больше сейчас его волновал Ил. Ящерка не стал тратить силы на полное превращение, и за ним шлейфом тянулись крылья. Заспанные глаза с трудом открывались и часто заморгали, когда в них отразился солнечный свет. Развязанная рубашка трогательно съехала с плеча, а в вороте — уже не так трогательно — виднелась неаккуратная повязка. Ошейник не вернулся, и на том спасибо.       — Холодно, — первым пояснил Оли и стыдливо отвернулся. — Ложись, еще слишком рано. Я наберу веток для очага и вернусь.       — Лермат справится и без ездока. Она умная, — плеча коснулись когтистые руки, нежные-нежные. — Тебе нужно восстанавливаться. Ты ранен.       — Это я должен говорить, — Оли накрыл их ладонью. Теплые-теплые. Как же хорошо, что теплые!.. Но Оливер не имеет никакого права их касаться.       Прежде, чем он отстранился, ящерка уже потянул его в пещеру.       Лермат и впрямь вернулась через несколько мгновений — влетела вихрем и вылетела, даже не поколебав остатки занавеса. В очаге появился примятый хворост. К счастью, огниво уцелело, и совсем скоро на холодном месте разгорелся давно угасший огонь. Оли с Илом перетащили худые шкуры на другую сторону от очага, где их не тронул бы ветер, и улеглись. Оливер старался держаться на расстоянии. Но ящерка сам привалился поближе. А после и вовсе накрыл их обоих широким крылом. У Оливера защемило в груди.       — Что там? — спросил Ил, кивнув на руку.       Оли с характерным звяканьем потряс мешочком и положил неподалеку.       — Королевские безделушки.       — Зачем?       — Продать и заработать денег на первое время. Мы же… — в груди снова защемило, но уже неприятно. — Я говорил, что мы можем уехать. Если… если ты все еще…       Взгляд опустился на повязку. Закончить Оливер так и не смог. В скрежете зубов вины он слышал отказ и обвинения. Как он может предлагать такое? Как он смеет? После того, что он сделал, после того, как…       Но они рассыпались со звоном, словно от золотых украшений. Ящерка коснулся его лица, края пропитанной лекарствами ткани. В разноцветных глазах вспыхнули живые отсветы огня.       — А куда поедем? — спросил он так тихо, что Оли еле его расслышал за треском веток. — Куда захотим?       Оливер едва мог дышать, но сумел ответить:       — Куда захотим.       — И будем кочевать?       — Будем. А… а когда надоест, построим дом возле глухой деревушки. Вот так. Ты сможешь собирать травы и продавать лекарства.       — Тогда ты — охотиться и ловить нам на ужин кроликов. А если снова захочется попутешествовать?       — Отправимся в путь. По земле, по воде…       — …по воздуху, — крыло застенчиво дрогнуло.       — По воздуху. Если ты захочешь улететь, ты улетишь.       — И я вернусь. А ты будешь меня ждать?       — Я буду тебя ждать. А ты меня не забудешь?       — Я тебя не забуду. И мы будем жить долго и счастливо?       — Да. И умрем в один день.       — Как в книжках?       — Книги же все врут.       Ил улыбнулся и прижался к Оливеру. И в это мгновение все тревоги, весь ужас, что Оли испытал за последние дни, спрятались под белыми отсветами драконьей чешуи. Они наверняка еще дадут о себе знать. Да и будущее наверняка готовит новые испытания. Но сейчас Оливер об этом не думал. Он думал о том, как правильно ложатся его руки на спину возле крыльев и как хорошо от горячего дыхания на шее:       — А наша будет правдивой.