Не ходите, дети, в Африку гулять

Максим вытащил из-под завалов старый металлический ящик — пустой, с прогнившим дном. — Сгодится, — сказал он, ставя его ближе к центру помещения. — Доски есть, бумагу тоже найдем. Они разобрали на щепки одну из сломанных полок, выдрали из аптечки старые бинты, которые никто годами не трогал. Нашлось даже горючее и спички — странно, что они оказались пригодны. Огонь разожгли быстро — даже удивительно, как легко может загореться в месте, где, казалось, все давно умерло. Андрей поставил консервные банки прямо внутрь ящика, ближе к пламени. Жесть заскрипела от жара, крышки медленно начали вздуваться. Из одной банки вырвался аромат мяса — слишком домашний для этого места. — Пахнет…как еда, — сказал Максим, будто в этом был подвох. — И не самая плохая— усмехнулся Андрей. Он поднял взгляд на Глеба. Тот спал, укрытый старым одеялом, свернувшись калачиком, будто все еще ждал удара. Но дыхание было ровным, щека касалась ткани. Спал по-настоящему, возможно впервые. Андрей не сводил с него взгляда. — Знаешь, — тихо сказал он, будто обращался к самому себе. — Я уже и не думал, что мы доживем до этой ночи. Максим кивнул, не сразу отвечая. — Мы все чуть не сдохли, если на то пошло. Пламя треснуло, сорвалось вверх, тени метнулись по стенам. Андрей подбросил щепок. — Ты когда-нибудь ел тушёнку, которую нашел в заброшенном бункере в армейском ящике под слоем пыли и старым одеялом? — спросил он, глядя на пузыри на банке. Максим фыркнул: — Только в самых роскошных ресторанах. Они засмеялись. Тихо, коротко, но все же засмеялись. И где-то там, в темноте старого бункера что-то в душе словно отпустило. Всего лишь на миг. Некоторое время они ели молча, наслаждаясь тишиной и уютом, который внезапно стал возможен — будто этот вечер был вырезан из другого мира, не тронутого страхом и гибелью. Будто и не было тех мучительных дней в аду. Ни мрачных тоннелей, ни гнили, ни хрипов в темноте, ни Стаса. Только костер, тепло, звяканье ложек о жестянку и они — трое. Но это лишь иллюзия. Там, за стенами бункера их ждала суровая реальность. — Как долго я был в отключке? — решается спросить Андрей, отставляя в сторону пустую банку и глядя в огонь, будто тот мог подсказать ответ. Максим на миг замирает. Его плечи напрягаются, но он быстро берет себя в руки или только делает вид. Ответ слишком жестокий. — Почти месяц, — выдыхает он. Слова повисают в воздухе, будто потолок бункера на миг опустился ниже, стал давить, душить. Андрей внутренне сжался, чувствуя, как напряжение пронзает позвоночник тонкой ледяной иглой. «Почти месяц» — мысленно повторил он. Почти месяц Стас издевался над Глебом, ставя над ним свои эксперименты. Почти месяц он лежал прикованный к постели, как безвольная кукла и неизвестно, что делали с ним. Андрей не отрывал взгляда от пламени. Огонь трепетал, пульсировал, казался чем-то живым, более живым, чем он сейчас. Почти месяц. Андрей представил Глеба, совсем одного. Представил, как он просыпается в этом аду, как зовет, как боится, как терпит. Звал ли он на помощь? Кричал ли от боли? Возможно ждал, надеялся, что его вытащат. А возможно, уже тогда потерял всякую надежду. Андрей смотрел на огонь, тот больше не грел. — Черт, — вырвалось у него негромко, почти беззвучно. Пальцы сжались в кулак, ногти врезались в кожу, но Андрей не чувствовал боли, только какую-то сдавленную пустоту под ребрами. Максим молчал. Что-то ещё говорить было бессмысленно. Оправдываться — тем более. Да и за что? За то, что ждал почти месяц? За то, что остался жив? Да если бы он мог, он бы вытащил их раньше, но он был точно таким же заложником ситуации. — Кирилл… — проговорил Андрей, неотрывно глядя на языки пламени. — Значит это все-таки он? Максим не ответил стразу. Лицо его потемнело, в нем было что-то такое, что обычно прячут за масками боли, вины, усталости. — И Стас, — добавил он. — Он руководил. Кирилл — только одно из звеньев в этом замкнутом круге. Над ним есть кто-то еще, кто отдавал приказы. — Андрей поднял на Макса взгляд. Тот смотрел перед собой, а в его глазах отражалось пламя. Максим кивнул, будто соглашаясь сам с собой, сжал губы. — После того вечера, когда Стас нас всех опоил, через какое-то время я очнулся в крематории, в том самом, через который мы уходили. Я думал, что умер и попал в ад. Я был совершенно голый, только накрыт белой простыней. Но потом, вдруг, услышал его голос — Хамелеона. Он сказал, что если я хочу жить, чтобы делал все, что он скажет. В первую секунду мне хотелось вцепится ему в глотку и вырвать кадык. Но жить хотелось больше. Он дал мне форму охраны и приказал ни при каких обстоятельствах не выдавать себя. Здесь всё и все под круглосуточным наблюдением. У них система, Андрей, выверенная до мелочей. — Он глубоко вздохнул, переводя дыхание. А потом продолжил: — У каждого была своя комната. Только там, хоть на миг я мог расслабиться, выпить воды и поесть. Но и там были камеры, поэтому приходилось делать все в полной темноте после отбоя. Я привык есть в тишине, в темноте и по ночам, чтобы не засечь себя. Ты даже не представляешь, что я там видел! До сих пор волосы встают дыбом, когда я вспоминаю это. Но самое тяжелое было осознавать и видеть наших в этих чертовых колбах. И ничего нельзя сделать. Ни жеста, ни взгляда, иначе — конец. Тогда во мне что-то окончательно сломалось. — А Глеб? — Я его не видел. Но я знал, что Стас держит его где-то внизу. И я знал, что Кирилл ходил к тебе. — Максим выдохнул. Это был не вздох облегчения, скорее способ не задохнуться. — Иногда Стас брал меня и пару своих шавок для обхода, и каждый раз я сдерживал себя, чтобы не пустить ему пулю в лоб. Но я понимал, что если сделаю что-то подобное — вам двоим не выжить. Чёрт, я должен был что-то сделать, а не просто наблюдать. Должен был вытащить вас раньше. — Ты ничего не мог, — перебил его Андрей. — Мы оба ничего не могли. Но мы здесь и мы живы. Благодаря тебе. — Да, в отличие от остальных. Я закрывал глаза, засыпая, и видел их лица. Понимаешь? Всех до одного. — Максим горько выдохнул. — Я мог бы сбежать, мне бы это ничего не стоило, но я не мог бросить вас с Глебом. Прости, что так долго пришлось ждать. Я понял, что что-то произошло, когда Хамелеон ворвался ко мне в комнату посреди ночи, весь в мыле и сказал, что если услышу сирену, при любом раскладе, чтобы шел с Фантомом. Я не знаю, что его заставило поступить так, а не иначе. Он ведь мог просто нас сдать и остался бы жив. А он… Я теперь и не знаю, как к нему относиться? Благодарить или все же ненавидеть? Андрей долго молчал. Слова Макса повисли в воздухе, вызывая горечь и боль. Он смотрел перед собой, будто сквозь время и пространство, словно пытался заглянуть в то место, где началась эта безумная история. Туда, где все треснуло, туда, где был Кира. Тот прежний Кира, а не тот, который предал их. Неужели он всегда был таким, а они просто не замечали? — Ты не виноват в том, что случилось, Макс. Он с самого начала был заодно с Фантомом. Он мог все прекратить, но не стал. Он наблюдал, играл, считал шаги, как в шахматах. Мы были для него просто фигуры, — он выдохнул сквозь сжатые зубы. — Часть меня ненавидит его, но есть часть, которая все еще помнит, кем был Кирилл или кем казался. Это и бесит больше всего, что я готов простить его, ведь по сути, он спас нас ценой собственной жизни. Максим не ответил, только сел ближе к огню, протянул к нему руки, будто хотел согреть не тело, а что-то внутри. За спиной зашевелился Глеб. Он не проснулся, скорее вытянул онемевшие конечности, резко вдохнул, издал короткий сдавленный звук, похожий на стон. Максим и Андрей переглянулись. — С ним все будет в порядке? — спросил младший. Андрей вернул взгляд к костру. Дым вился над огнем, щекотал ноздри, резал глаза. — Я не уверен, что хочу знать, через что ему пришлось пройти. Пока я был в отключке, мне казалось, что я слышал голоса. Но когда очнулся — в комнате был один. Мне снилось, что он зовёт меня. Я хочу защитить его от всего мира, забрать его боль и страхи. Увести туда, где нас никто и никогда не найдет. И пока я буду дышать, я не дам ему упасть, — и Андрей снова посмотрел на Глеба. Тот по-прежнему спал, как ребенок, как человек, уставший до предела. Его лицо было спокойным, почти светлым, но Андрей знал, что внутри Глеба уже начался необратимый процесс. — Уже поздно, — отозвался Максим, поднимаясь. — Я дежурю первым, а ты поспи. — Нет. Я слишком долго спал. Не хочу проспать момент, когда Глеб проснется. Максим понимающе кивнул. Скинул на пол старый матрас, сел на него, прислонившись спиной к стене и вытянул ноги. Сложил руки на груди, коротко вздохнул и закрыл глаза. Андрей остался сидеть у костра. Пламя потрескивало, отбрасывая на стены неровные тени. Снаружи ночь была не просто темной — она жила, дышала. Казалось, что даже ветер замолкал, чтобы не потревожить то, что пряталось между деревьями. Над лесом стелился туман. Плотный и вязкий, как дыхание болезни. Он цеплялся за изломанные ветви деревьев, вползал в черные трещины коры, дрожал над почвой, будто сам не решался ее коснутся. Деревья стояли мертвыми силуэтами — искривленные, иссохшие, с уродливыми наростами, поблескивающими в свете луны. Она не просто светила над Зоной — она сторожила. Висела, как выжженное пятно в небе, тусклая, как пыльная линза. Вдалеке сверкнула вспышка. Может молния, может аномалия. Неважно. Главное они сейчас здесь, пускай их теперь вдвое меньше, но они команда. Андрей подбросил еще щепок в костер. Пламя вспыхнуло ярче, осветив его уставшее лицо. В отблесках огня его глаза казались темнее, будто скрывали что-то невыносимо тяжелое. Он сидел, глядя на огонь. Тот трещал, то разгораясь, то угасая в такт дыханию. Где-то глубоко внутри начал нарастать шум — теплый, убаюкивающий. Андрей моргнул, потом снова, голова качнулась, и он задремал, сам того не заметив.