Не ходите, дети, в Африку гулять

Глеб осторожно шевельнулся на боку, будто изнутри расталкивал сон. Веки дрогнули. Он почувствовал это раньше, чем понял, что проснулся. Тепло — не жаркое, как летом, и не влажное, как от лихорадки, а ровное, живое. Оно исходило откуда-то рядом, грело сквозь кожу. И пахло…едой? Глеб медленно открыл глаза, еще затуманенные. Он не сразу понял, где находится. Потолок — тускло-серый, с облупленной краской и сеткой трещин. Голова была слегка тяжёлой, будто он вынырнул из глубокой воды. Под щекой что-то мягкое. Он нащупал ткань. Одеяло. Одеяло? Глеб дернулся, чуть приподнялся. Мышцы ныли, все тело напоминало о себе болью. Да, это была не лучшая идея — уснуть прямо на полу. Давно он не ощущал себя так… хорошо? Глеб медленно сел, втянул воздух — теплый, с легким привкусом металла и сгоревшей бумаги. Он потер лицо ладонями, пытаясь прийти в себя. Время текло странно. Сколько он проспал? Сердце билось ровно, но внутри росло смутное беспокойство. Что случилось, пока он спал? И почему его никто не разбудил? Глеб осмотрелся. Костер? Когда они успели развести костер? У дальней стены на матрасе спал Максим, подложив обе руки под голову и подтянув колени к груди. Глеб мягко улыбнулся. Чуть дальше, практически на расстоянии вытянутой руки — Андрей, положив руки на колени и уткнувшись в них лбом. Глеб смотрел на Андрея, и время будто снова замедлилось. Во сне он казался младше, спокойнее, как будто сбросил с себя всё напряжение последних дней. И в этом было что-то невыносимо трогательное. Глеб почувствовал, как мягко сжимается внутри. Тепло густое и тихое разлилось по груди, затопило горло. Он не мог отвести взгляда, хотелось коснутся, не разбудить, просто — ладонью по щеке, по волосам, чтобы убедиться, что он здесь, живой, дышит, что не приснился. Хотелось уберечь, спрятать, забрать себе все его тревоги и страдания. Глеб на миг задумался. А ведь он не знает, что случилось с Андреем, пока он был там. И так больно стало от этого, так горько было осознавать, что он ничем не мог помочь, и от этого становилось только хуже. Но все уже было позади. И в этот момент, в этой тишине, в полумраке старого бункера, в богом забытом, месте он просто смотрел, как спит центр его мира — его Андрей. Глеб вдруг понял, как соскучился по нему, до щемящей боли под ребрами, до скрежета зубов. Андрей был тем самым якорем, той самой целью, которая держала его на этой Земле. Андрея будто кто-то толкнул. Он резко вскинул голову, сонно проморгался. Уснул. Всё-таки уснул. Сказывалась усталость — не столько физическая, сколько внутренняя, тянущая, накопившаяся за последние дни. Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть остатки сна и собрать себя обратно. В каждом движении чувствовалась измотанность. — Глеб?! — Андрей резко подался вперёд, бросился к нему. — Тшш, — Глеб мягко улыбнулся. — Не разбуди Максима. Андрей замер рядом, скользя по его лицу взглядом, будто пытался убедиться, что тот действительно здесь, живой, настоящий. Все еще его Глеб. — Как ты? — Впервые за столько лет — выспался, — Глеб чуть усмехнулся. — Даже непривычно. Консервы? Где вы их нашли? — кивнул он на пустые банки. — В шкафу под одеялом. В старом армейском ящике. Прости, что не стали будить тебя, — ответил Андрей, но голос его дрогнул. Сердце сжалось от нежности. Он придвинулся ближе, почти вплотную. — Ты снился мне. Пока я был там… Ты звал меня, — прошептал на выдохе. — И ты пришёл, — Глеб протянул руку и коснулся его щеки большим пальцем, легко провёл по коже, будто боялся, что это всё исчезнет, стоит ему моргнуть. Подушечками пальцев поглаживал лицо, как будто боялся, что если надавит сильнее, то разрушит эту хрупкую реальность. — Я бы не смог оставить тебя. Ни за что. Я бы… умер с тобой, если бы… — глаза защипало. — Не говори так, — Глеб тихо прервал его. Голос чуть дрогнул. — Мы выбрались. Он замолчал. Пальцы задержались на щеке Андрея. — Каждый миг, что я был там… — прошептал он, — я не переставал думать о тебе. Я молился. Просил… хоть ещё раз увидеть тебя. Андрей закрыл глаза, и на выдохе, почти беззвучно, ответил: — Я здесь. Я с тобой. Он подался вперёд, их лбы соприкоснулись. Мгновение — ни движения, только дыхание, общее, сбившееся. И тогда Глеб медленно, словно бы спрашивая, без слов склонился ближе. Их губы встретились осторожно, сдержанно, будто бы мир всё ещё мог рассыпаться от одного неверного движения. Но поцелуй не был хрупким — в нём было столько тишины, боли, нежности и живого чувства, что у Андрея дрогнули пальцы, он зацепился за ворот Глебовой куртки и прижался крепче. И это уже был не страх, не облегчение, а обещание: он никуда не уйдёт. Когда они отстранилась, то оба чуть улыбнулись. Устало. Тихо. По-настоящему. Андрей все еще держался близко, не отводил взгляда, будто боялся, что все это остаток сна. Они молчали, просто касаясь друг друга — лбами, пальцами, дыханием. Тишина вокруг не давила, а укрывала. — Я люблю тебя, ты знаешь? — прошептал Глеб. Андрей выдохнул: — Знаю. И я — тебя. Даже больше, чем можно себе представить. Глеб провел пальцем по губам Андрея, мягко, почти благоговейно. Тот поймал его ладонь, прижал к груди. — Мы уйдем в Зону, там нас никто не достанет, — тихо сказал он. — В Зоне опасно, — ответил Глеб, чуть наклонив голову, но без осуждения, только с легкой тревогой. — Тогда найдем другое место, — упрямо продолжил Андрей. — Должны же быть другие? Глеб усмехнулся одними глазами, медленно провел пальцами по виску Андрея. — Даже если нет — мы придумаем свое. Создадим свой райский уголок. И Андрей впервые за долгое время позволил себе поверить, что у них может быть не просто «потом», а целая жизнь. Максим приоткрыл глаза. Сквозь сон до него донеслись голоса — приглушенные, будто сквозь воду, но с чем-то знакомым в интонации. Он моргнул и прислушался. — … люблю тебя, ты же знаешь? — Знаю, и я тебя…больше, чем можно представить. Максим не сразу понял, что слышит. Потом узнал. Андрей и Глеб, тихие, уставшие, но живые. Он медленно повернул голову. Увидел, как Андрей склоняется ближе, как Глеб поднимает руку к его лицу. Словно прикосновение было единственным способом убедиться — все не сон. Максим снова закрыл глаза. Он не мешал, просто позволил себе еще немного послушать. Он лежал тихо, не шевелясь. Это был чужой разговор, но он чувствовал его так, будто каждый шепот звучал внутри него. Андрей и Глеб. Их любовь выстраданная, украденная другим, но возродившаяся с новой силой, как Феникс восставший из пепла. Максим выдохнул носом. Почти улыбнулся. — Дураки… — шепнул он. Только не с обидой, с нежностью, с теплотой, которую некуда было приложить. Он не ревновал, не завидовал, он просто любил — тихо, без права. Не так, как Стас — с сумасшедшей одержимостью, «взять, сломать, но заставить быть рядом». Нет. Любовь Максима была другой, она ничего не просила взамен. Он знал, что Андрей никогда бы не смог полюбить его так, как он любил Глеба. Что-то сжалось в груди, но не от боли, от понимания, от той тишины, что остается, когда отпускаешь. Он снова закрыл глаза. Пусть будет так. Главное — они живы, нашли друг друга, а ему хватит и этого. И если Андрей скажет уйти, он уйдет, а попросит остаться — останется рядом и будет служить ему до конца дней. Вот такой была любовь Максима. Не требующей, не кричащей. Ему не нужно было взаимности, только знать, что они живы, что в этой тьме за ними есть кто-то, кто не предаст. И этим кем-то будет он. Андрей осторожно отстранился, совсем немного, не хотелось покидать родное тепло. Опустил взгляд. Тишина стала еще гуще. — Глеб…как ты думаешь, — он запнулся, будто пробуя слова на вкус. — Кирилл… Он всегда был таким? Или просто хорошо играл свою роль? Глеб молчал несколько долгих секунд, потом выдохнул: — Я до последнего надеялся, что он притворяется. Что все это роль. Ну не может быть человек настолько… — Жестоким, — подсказал Андрей. — Да. И…пустым. — Глеб провел рукой по лицу. — Ладно другие, но Темыч…они ведь были лучшими друзьями. Я до последнего не верил. А потом… Ему было все равно, он даже не прятался, не пытался оправдаться, просто предал всех, — он стиснул пальцы в кулак. — А теперь, получается, мы должны быть ему благодарны? — Он искупил свою вину собственной жизнью. Может быть когда-то я смогу простить его, но не сейчас, слишком мало времени прошло. — Андрей слегка склонил голову, утыкаясь лбом в плечо Глеба. Голос стал глухим: — Но да, я благодарен ему за помощь, за то, что привел к тебе, а ведь мог этого не делать. — Мог, — согласился Глеб. Он положил ладонь на затылок Андрея, прижимая ближе. — Но он сам выбрал свою судьбу. Сам все выжег. Я не хочу больше о нем говорить. Как говорится — о мертвых либо хорошо, либо ничего. — И не надо, — шепнул Андрей. — Хватит с нас этой войны. Мы заслужили покой. Хоть чуть-чуть. Они замолчали, и в этой тишине не было ни тяжести, ни боли — только усталость и тихая надежда на утро.