Мятный шоколад

— Привет, ты не мог бы забрать меня из гостей? — Рем, три часа ночи, какого черта? — Пожа-алуйста… — Ладно. Где ты? — В отделении полиции.

***

Не то, что бы Ремингтон часто выбирался на такие тусовки и не то, что бы всегда так сильно напивался. Просто сегодня все было как-то по-особенному. По-другому. И это «по-другому» настолько будоражило каждую клеточку, что упускать такую возможность было бы довольно глупо. Глупо и неправильно. Как и сам Ремингтон. Такой глупый, неправильный темный концентрат безумия, гениальных идей и чистой агрессии. Ты бы мог захлебнуться в этой горькой тягучей материи, но… Всегда есть какое-то «но» не так ли, Эмерсон? Барретт молча вел машину по пустынным улицам ночного города, сияющего только бликами матового света уличных фонарей и яркими вывесками круглосуточных. Тишина угнетала. Спать хотелось сильнее, чем жить. И спасение неугомонной задницы Лейта никак не вписывалось в планы проспать до двенадцати, а затем посвятить весь оставшийся день дизайнерскому проекту. Ремингтон почти всегда не вписывался, врываясь в жизнь своих братьев бешеным ураганом. И не то, что бы Эмерсону это совсем не нравилось. Просто Ремингтон Лейт — его полная противоположность. Просто они совсем не похожи, и Эмерсону надоело играть для него «взрослого». Проехав второй раз на красный свет, ему захотелось взвыть и оставить Лейта прямо посреди ночи на перекрестке, пускай сам разбирается со своими проблемами. В мыслях по кругу вчерашний диалог с такими громкими, оглушающе громкими фразами, что никак не укладывались, а только кружились в каком-то бесконечном водовороте. И «ты мне не нужен, Эмересон». Хлестко, обидно. Громом по голове, внутри все разом вскипело кровью до мелкой дрожи, так что пришлось сильнее вцепиться пальцами в обшивку руля. Давит. Давит и тянет с такой неистовой силой, что ему начало казаться, что еще немного, и он сдастся. Потому что нужен. Конечно, нужен, Эмс. Ремингтон сидел на пассажирском сидении, закинув ноги на панель под лобовым стеклом и уставившись в экран мобильного телефона, активно что-то печатал. Казалось, что в последнее время ему просто не хватало острых ощущений. Прыжок со скалы в мутный океан из пушистых облаков? Памятная пробежка по кромке вулкана? Вальс на крыле самолета в зоне повышенной турбулентности? Спуск по склону вниз наперегонки с лавиной? Что из этого тебе больше по душе? Бросай кости. Ремингтон Лейт — случайное сумасшествие, жестокое, неуправляемое; кладезь сюрпризов и отчаянных поступков. Втрескаться в младшего брата для тебя уже недостаточно отчаянно? Дико, бешено и так обреченно, что хочется выть и лезть на стены. В кровь ногтями расцарапать себе грудную клетку, до мяса, до костей, и достать оттуда что-то горячее, влажное, еще пульсирующее, сжимать его в ладони, пока оно не остынет и не угомонится окончательно, повторяя как мантру этому чему-то глупому, неугомонному: «не люби». Перестань. Перестань! Так разве оно послушает? Это что-то глупое и холодное сплошь в мелких трещинах, в ладонях одни осколки. Взгляд Эмересона был тяжелым и мрачным, таким холодным и отстраненным из-за последних событий, что наваливались друг на дружку, словно снежный ком. После расставания с Шай он был сам не свой, и единственное утешение находилось в искусстве, в проектах, в бесконечной работе. Поначалу было сложно заставить себя оторваться от телефона в бесплодном ожидании ее «привет», но спустя время стало немного легче. Кропотливая работа отвлекала от навязчивых мыслей, глупых воспоминаний, что так и норовили залезть в голову, укореняясь мутными картинками где-то под коркой и не давая спать по ночам. Зажеванная пленка в сломанном проекторе. По кругу и снова по-новой. Забыть ее было почти невозможно. Слишком много всего. Она практически везде: в мыслях, под кожей в венах, в запахах, в прохожих людях и в фотографиях на стене. Эмерсон бы не простил себе, если бы у него получилось окончательно ее забыть. Это было бы просто-напросто неправильно. «Было очевидно, что вы расстанетесь, так что просто забудь ее». У Ремингтона все так просто и так очевидно, что вчера хотелось проломить ему череп за его непрошеные советы. Потому что не получалось забыть. Никак, понимаешь? Не получается. Вчерашняя ссора не имела никаких оснований. Ремингтон и так понимал гораздо больше, чем было нужно, а Эмересону просто необходимо было выпустить пар. Выдыхай. — Расскажешь, что случилось? Вокалист, будто только и ждал этого вопроса, мгновенно оживившись, отчего Барретту тут же пришлось пожалеть о своем любопытстве. — Короче мы были у Питта на дне рождении, ты же знаешь Питта? Ну вот. Было весело, а потом Монике стало скучно, и мы поехали в какой-то клуб, ничего особенного, но к Саманте стали клеиться какие-то парни, ну и мы хотели с ними поговорить, но они были слишком агрессивными. Короче мы вышли, а там копы, и мы подрались… — Блять, Рем, с копами? — Да нет же, с парнями из клуба. А откуда у тебя машина? Пожав плечами, Барретт невозмутимо ответил: — Так это твоя. — А откуда у тебя моя машина? — Взял погонять. Уголки губ тронула легкая усмешка, а у Лейта все внутренности сковало холодом от этого мимолетного движения. Они выпили слишком много, и алкоголь в крови еще не позволял полностью держать ситуацию под контролем. Стало страшно. Действительно страшно. И этот страх неприятным комом подступил к горлу, сдавливая его тяжелыми тисками. Ремингтон стушевался и прикусил язык, потому что сказать хотелось слишком много. Лишь спустя неопределенный промежуток времени, проведенный в полной тишине, нарушаемой лишь размеренным шорохом колес по асфальту, он отважился спросить: — А куда мы едем? — Я везу тебя домой. — К себе? — сдавленно, тихо, так, что он даже не был уверен, что Барретт его услышит. Эмерсон на долю секунды посмотрел в его сторону, смерил непонимающим взглядом, нахмурив брови, словно он сказал какую-то несусветную глупость, тихо фыркнул, снова пожал плечами и отвернулся к дороге. Ремингтону нравилось за ним наблюдать. — К тебе. — А ко мне не получится, — он попытался состроить самое невинное выражение лица из своего арсенала, обворожительно улыбнувшись и быстро захлопав подкрашенными ресницами. — Это еще почему? — Я, по-моему, ключи у Моники в сумке оставил и паспорт, — Ремингтон чуть помедлил, похлопав себя по карманам и почувствовав макушкой злобный взгляд барабанщика, понизил голос, — кажется тоже… — Блин, Рем, ты какое-то недоразумение. Ремингтон не ответил. Знаю. А у тебя глаза красивые. Зеленые такие, прикольные. Мятные. Заметил, что на младшем брате не было излюбленной, немного потрепанной шляпы, и его темно-каштановые волосы чуть растрепались по плечам. Ему нравилось наблюдать, рассматривая его лицо в профиль, почти забывая о времени. Подолгу. Как сейчас — на грани бесстыдства. Линия носа, контур губ и ямочки на щеках, форма глаз, скулы, брови. Неловко. Пара секунд, не дольше. Эмерсон заметил и растянул на губах смущенную улыбку. Почему ты смотришь так долго? Что-то не так? Лейт переключился на дорогу, выждал момент, а затем снова вернулся к изучению контуров. Так странно. Смотрел теперь маленькими порциями, коротко, быстро, но так завороженно, что ему перехватывало дыхание от новой порции адреналина. Спокойное лицо, блестящие от всполохов света глаза, напряженные руки, сосредоточенность в каждой клеточке тела. Отвернись, он заметит. А затем снова взгляд. Прямой, изучающий. Чуть приоткрытые губы, почти незаметно, ровная линия скул. Один. Два. Три. Нереальное притяжение, желание. Зудом под кончиками пальцев. Потому что Барретт самое настоящее произведение искусства, походил на самую лучшую картину в галерее, мимо которой невозможно пройти. Останавливаешься. Впадаешь в ступор. Считаешь на одном дыхании. Пять. Шесть. Не отрываясь, как губка впитываешь каждый неповторимый изгиб, силуэт, контур. Десять. Ты смотришь слишком долго. Он заметит. Плевать. — Я вижу, что ты пялишься, — Эмерсон по-доброму улыбнулся, обнажая кромку белоснежных зубов, но все так же неотрывно следя за дорогой. Тогда Ремингтон отвернулся, вперив взгляд за окно. Сложив руки на груди, он самозабвенно выстукивал кончиками пальцев какую-то известную мелодию. Под кожей нещадно зудело. Ему как будто вкололи в вены что-то запрещенное, смесь магии и кислоты, но в то же время такое желанное, размазали по небу, втерли в язык и рассыпали стеклянной крошкой по горлу. Барретт, ты лучше, чем наркотики. Лучше, чем все.

***

— Мистер… — Просто Ремингтон. — Хорошо, — приятной внешности женщина средних лет сделала несколько пометок в своих записях, а затем подняла глаза на молодого человека. Ее взгляд был прямой, но не изучающий, сдержанный, — Ремингтон. Я попросила Вас рассказать о себе. В ее голосе не было раздражения, но вся ее вышколенная строгость: собранные на затылке в аккуратный пучок светлые волосы, официальный костюм, все это напрягало. Неосознанно. Но в этом было что-то чужое, незнакомое, даже неприятное. Стены пастельных тонов начали давить с новой силой, словно загоняя в какие-то искусственные рамки формальной правильности, и под этим давлением хотелось говорить только то, что от тебя хотели услышать. Ни капли правды. Одна. Сплошная. Формальность. Фикция. Захотелось уйти. Женщина тактично молчала, выжидая. Вытянулась по струнке, подавшись вперед, сложила на столе руки в замок. — Давайте начнем сначала. У нее был приятный бархатный голос.

***

Поворот. Еще один. Съезд на второстепенную дорогу, пара улиц. Через несколько минут черный Форд Мустанг шестьдесят девятого года остановился у дома барабанщика. Эмерсон отключил зажигание, устало потер глаза, откидываясь на спинку кресла, словно приходя в себя. — Не знал, что водить машину так сложно. Ремингтон принял более непринужденную позу, удивленно уставившись на младшего брата, в безмолвном возмущении открывая и закрывая рот, подбирая слова. — Ты обалдел?! Ты же мог нас угробить, придурок. — Я шучу, — Барретт, заметив недоумение Лейта, хлопнул старшего по коленке, — идем. Рем проследовал за ним в дом. Замер в гостиной, рассматривая полку над камином. Все было каким-то другим. Будто чего-то не хватало, и лишь спустя несколько мгновений изучения он понял, что помимо семейных фотографий никаких других больше не было. Ни одной фотографии с Шай. В какой-то степени это, наверное, было правильно. Просто отпустить все. Ремингтон вздрогнул, услышав за спиной голос Эмересона. — Ты был прав. Так будет лучше. Ремингтон не ответил. Разумеется, он был прав. Так будет лучше для тебя, Эмерсон. А что остается мне? Прыгнуть под поезд? Подставиться под клинок? Словить пулю в лоб? Я бы умер, лишь бы стало лучше, чем сейчас. Дальше так — невозможно. Я сойду с ума быстрее, чем ты досчитаешь до десяти. Начинай. Эмересон стоял в дверном проеме, но заговорив, двинулся вглубь комнаты, остановившись у лестницы, ведущей на второй этаж. — Можешь занять гостевую комнату на первом этаже или диван в гостиной, или коврик Пеппер, но для этого тебе придется с ней повоевать. Ну, ты сам все знаешь. Я спать. Когда Барретт скрылся на втором этаже, захотелось провалиться сквозь землю. Дальше и глубже. Забивая легкие грязью. Такой же липкой грязью, что разъедала мозг в черепной коробке, внутренности под кожей, дробила в мелкую крошку всю его годами выхоженную самолюбивую правильность. Задохнуться бы в полном вакууме, только не слышать собственных мыслей, от которых кровь моментально прилила к лицу, заливая щеки ярким румянцем. Его собственное воображение добьет его быстрее любых сигарет. Потому что. А можно с тобой? Как в детстве. Эмерсон, ты же помнишь? Скажи мне. Мне нужна помощь. Он замер перед зеркалом, подолгу рассматривая свое отражение, и видел не источник вдохновения нескольких сотен тысяч поклонников, а нечто глупое, несуразное, разбитое своей же больной фантазией. Нечто со спутанными, взъерошенными волосами, на лице размазанные яркие тени, в глазах нездоровый блеск. Хотелось сорвать с себя одежду и царапать кожу до тех пор, пока эта дурацкая, ноющая где-то под ребрами боль не уйдет. Черт возьми, Барретт, проваливай из моей головы. Цепкая, тупейшая паранойя. Ремингтон придержал веко пальцами, убеждая себя в том, что эта слеза, предательски скатившаяся по щеке — всего лишь издержки перенапряжения. Соль. На языке металлический привкус. В конце концов он обессиленно завалился на кровать в гостевой, бездумно вперившись невидящим взглядом в потолок. Одно сплошное напряжение. Оголенный провод. Только не закрывать глаза.