II
***
— Это сценический образ? — она без конца что-то записывала. Это не бесило, скорее забавляло. — Я написал песню. Очень личную, — он сделал короткую паузу, то ли привлекая внимание женщины, то ли раздумывая над тем, действительно ли стоит рассказывать ей об этом. — Ребенком я пережил физическое и психологическое насилие, из-за чего впал в жуткую депрессию. У меня появились суицидальные мысли. Женщина подняла на него глаза. И в ее взгляде было что-то такое, от чего ему хотелось рассказать ей все. Держать это внутри было уже вкрай саморазрушающе. Гораздо проще было дождаться очередного сеанса, и хотя бы на час разворошить душу по мелким кусочкам, позже сложить незамысловатую мозаику по ее наводящим вопросам. Это ведь и вправду помогало. — Эти мысли… Они остались? — Нет. Уже нет. Просто понимаете, я всегда думал, что проблема во мне, что я сделал что-то не так, поэтому и заслужил такое отношение от человека, который должен тебя любить. Я не видел другого выхода. Мысли роились в голове, постоянно перебивая друг друга, путались, выстроить полную картину казалось практически невозможным. Сердце бешено заходилось, потому что он раньше никогда ни с кем об этом так откровенно не говорил. С братьями да, но это другое. Но с посторонними никогда. Оставалось только убеждать себя, что это правильно, что от этого станет лучше. Действительно становилось. — По этой же причине я стал краситься. Просто я подумал, что если я буду выглядеть, как другой человек, то я сам стану другим. Человеком, который может постоять за себя. Так что каким-то образом я остался жив. Она смотрела на него внимательно и понимающе, сцепив руки под подбородком. Вся ее поза выражала заинтересованность. Это в какой-то мере… успокаивало? — Очень хорошо, Ремингтон. Я горжусь Вами, Вы стали откровеннее. Я считаю это прогресс, что скажете? Теперь она действительно слушала. Смотрела на него своими большими глазами. Почти такими же как у него. Зеленые. Другие. Машинально заправила за ухо выбившуюся из прически прядь светлых волос. Опустила взгляд на свои записи и, отняв руки от лица, пару раз стукнула шариковой ручкой о широкий дубовый стол, словно выстраивая правильную последовательность вопросов. — Как считаете, Вы уже готовы рассказать мне о своей семье?
***
Нет! Вопль внутреннего голоса. Почти оглушающе. Почти вслух. Такой пугающе безнадежный, отчаянный. Она, кажется, уже тогда сама обо всем догадалась. Все было слишком очевидно, а он и сам прекрасно понимал, что это неправильно. Так чертовски неправильно, что даже абсурдно. Но его сводили с ума взгляды из-под полуопущенных ресниц, улыбки, движения, прикосновения. Запах. Терпкий и сладкий одновременно. Пряная вишня и горячая карамель. И зарождающееся где-то внизу живота режущее чувство голода. Такое пугающее и приятное одновременно. Жгучее. Даже скорее обжигающее изнутри. Закручивающееся тугой пульсирующей пружиной, а затем растекающееся густой патокой по венам все выше и выше, к легким, к солнечному сплетению. Застревающее в горле и вынуждающее резко сглотнуть. Он понимал, что этот пожар настолько же внезапный, насколько разрушительный. Просто адское пламя внутри. И он, правда, пытался его потушить, но вместо воды каждый раз лил керосин. Заснуть не получалось, а почти отключенное, основательно перегретое сознание все подкидывало какие-то неподъемные мысли. Душило последними остатками здравомыслия — да сколько его осталось? Видимо, недостаточно. Глубокая ночь выжигала последние пьяные мысли. Ремингтон отвернулся к стене, утыкаясь носом в подушку, все еще не оставляя попыток погрузиться в долгожданный сон. Под зажмуренными веками моментально вспыхнули картинки. Такие яркие и реальные, что казалось — только протяни руку, дотронься — они растворятся, как сахар в чае. Такая сладкая-сладкая ложь. Призрачная иллюзия. Силуэты, контуры, всполохи, все это разом прокатывало горячей волной по исступленному сознанию, заполняя каждую клеточку чистой агонией. Этот взгляд. Эта улыбка. Знаешь, Эмерсон, она доводила до дрожи в коленках, обжигала желудок эндорфином. Знаешь, Эмерсон, когда ты улыбаешься, в моей крохотной вселенной взрываются планеты.***
Сегодня на ней был костюм другого цвета. Все также сдержанно, официально. Сегодня последний сеанс терапии, в необходимости которой Лейт был уверен до мозга костей. То, что должно помочь. Непременно. По-другому просто никак не могло быть. В этом выворачивании души наизнанку совершенно незнакомому человеку была своя панацея и одновременно с тем — свое плацебо. — Есть что-нибудь еще, о чем бы Вы хотели со мной поговорить? — На самом деле кое-что есть, — он почувствовал, как давится собственным голосом, когда имя младшего брата, как спичка вспыхнуло в мыслях, — кое-кто. На щеках ожили желваки. Взгляд сам опустился на непроизвольно сжавшиеся в кулаки руки. Всего на секунду. Но этого оказалось достаточно, чтобы она заметила. Ее беглый взгляд прошелся по нему сверху вниз, подмечая все мимолетные признаки беспокойства. — Думаю, что имеет смысл увеличить количество наших с Вами встреч, продлив нашу терапию. Ремингтон задумчиво кивнул, не поднимая на нее глаз. Завтра станет легче. Должно стать. Вот-вот с минуты на минуту. Должно. Все в порядке, не так ли?
***
И тогда на секунду. Всего на одну крохотную секунду он почувствовал эфемерное облачко спокойствия, легонько толкнувшегося в груди. Такого мнимого и хрупкого, что захотелось тут же вышвырнуть его из себя. Выдавить, выплюнуть. Чтобы оно не рождало надежду на то, что когда-нибудь все внутри успокоится. Нужно было избавляться от этого, вырезать, выгрызать это мерзкое чувство, но никак не уживаться с ним. Ремингтон прикрыл глаза, прислушиваясь к собственному, казалось, такому громкому дыханию в такой звенящей тишине. В какой-то момент ощущение хрупкого обволакивающего умиротворения осторожно, по крупицам, стало заново наполнять изнутри. И прогонять его не было уже ни сил, ни желания. Такое необходимое сейчас. Пусть так будет всегда. Или не всегда, пусть так побудет хотя бы немного. Совсем чуть-чуть. Тихо скрипнула ступенька, поддавшись давлению веса. Затем еще одна. В коридоре послышались шаги. Закрылась входная дверь, а вместе с ней со звоном разбивающегося стекла рухнуло слабое чувство беспечности. И что-то чужое управляло им в этот момент. Он не мог сам. Никак. Не мог сам добровольно подняться с кровати и, даже ни секунды не колебавшись, выйти из комнаты. Шаг за шагом. На ощупь в темноте. Словно в каком-то трансе в сторону улицы под оглушительную маршевую дробь собственного сердца в груди. Господи, что ты творишь? Остановись. Ладонь на дверной ручке. Поворот по часовой. Прохладный ночной воздух, еле ощутимый легким дуновением ветра, бесцеремонно забирающимся под тонкую футболку. По коже мурашки. То ли от холода, то ли от страха, горячей и влажной волной, лизнувшей загривок. Черт возьми, остановись! Что-то без умолку вопящее на задворках сознания никак не унималось. Задыхалось, хрипя, срывая голос, раздирая голосовые связки. Бешеной пульсацией крови в висках. Ремингтон ударил себя по рукам, прислоняясь спиной к закрытой двери, и в ту же секунду будто наткнулся на невидимую стену, отделяющую его от Эмерсона, сидящего спиной к нему на крылечных ступеньках все в той же полосатой растянутой кофте и в темных джинсах, заляпанных масляной краской. Дыхание сперло. Каждый вдох отдавался тупой, ноющей болью в грудной клетке. Его тянуло к нему. Безрассудно. И будто инстинктивно. Сумасшедшее притяжение, сравнимое с гравитацией. Ноги ватные и такие тяжелые, что, казалось, каждое движение растягивалось на целые минуты. Он опустился на ступеньку рядом с барабанщиком, взглядом очерчивая выхваченный матовым светом уличного фонаря силуэт. Голова опущена на сложенные на коленях локти, руки тряслись, его будто била мелкая дрожь, в пальцах зажата тлеющая сигарета. В нос тут же ударил запах сигаретного дыма, который он не замечал до сих пор. Неужели настолько привык к нему? Ремингтону показалось, что он наблюдает за чем-то таким интимным и личным, за чем-то, что должно быть скрыто от посторонних глаз, но сейчас почему-то оказалось вывернуто наизнанку, что он тут же почувствовал себя неуютно. И осознание. Наотмашь по мозгам с такой силой, что раздалось гудящим звоном в ушах. — Опять? — Лейт сам не узнал своего голоса, тихий, задушенный, преисполненный дрожащего волнения. В ответ молчаливый еле заметный кивок. Полувздох-полувсхлип. Грудь сдавило жгучим щемящим чувством, медленно расползающимся по всему телу до самых кончиков пальцев. Растущее внутри платоническое и такое невинное желание сделать хоть что-нибудь вынуждало бессильно сжимать руки в кулаки, а губы в тонкую полоску. Панические атаки младшего брата уже довольно долгое время казались пережитком времени, чем-то таким далеким и будто бы существующим где-то в другой жизни, где-то в другой вселенной, где они никак не смогли бы навредить ему. Но то, что Ремингтон видел прямо перед собой в эту самую секунду, заставляло его чувствовать удушающую волну бессилия, застрявшую в горле беззвучным криком. Что мне делать? Эмерсон-мать-твою-Барретт, скажи мне. Эмерсон вскинул подбородок, цепляясь стеклянным взглядом за темноту перед собой. Искусанные до крови губы сомкнулись на фильтре. Глубокая затяжка. Горький и невкусный дым. Ядом в легких. Безысходность, насквозь пропитавшая каждый миллиметр. — Что-то случилось? Пожал плечами. Снова затянулся. — Эми. Он протянул вокалисту начатую сигарету, не торопясь отвечать на вопрос. Взгляд из-под полуопущенных ресниц куда-то в сторону, словно боясь поднять глаза и встретиться с его темно-карими. Темные, выразительные. В них столько чертовой тревоги, столько чертовой ненужной жалости. Так что, пожалуйста, Лейт иди нахер со своей жалостью. Ремингтон не обратил внимания на то, как дрогнула рука, принимая никотиновую палочку из пальцев младшего брата. Закурил быстро и поверхностно, лихорадочно стряхивая пепел себе под ноги. Сизый дым кольцами растворялся в предрассветных сумерках. В это время года светает уже слишком рано. Секунды тянулись невыносимо долго. — Переволновался, — голос низкий и проникновенный, такой, что его звучание можно сравнить с шипением пузырьков газировки на языке, — просто столько всего произошло, я не знаю, что дальше. Что мне теперь с этим делать? Сначала Шай, потом проекты, потом концерты, теперь ты со своими проблемами, — в его словах не было злости или раздражения, скорее усталость. Дикая, поглощающая усталость. — Что мне делать Реми? И вот оно. Зеленые-зеленые глаза. Такие яркие и широко распахнутые. Цвета крепкого мятного чая, цвета весны и цветущего леса. Ограненный изумруд. — Тебе скучно жилось бы без моих выходок. — Повзрослей уже. Гребаные его зеленые. Господи, Эмс, ты же знаешь, где болит. Ну так чего же ты медлишь? Бей. А впрочем неважно. Делай, что хочешь. Я все равно уже задыхаюсь. Чувствами, эмоциями. Тобой. Тобой в частности. В глазах догадка. Блеском, словно солнечный блик, по радужке цвета свежей мяты. Квинтэссенция искушения. Лейт затушил сигарету о ступеньку, отбросил куда-то в сторону. Тело не слушалось. Внутри все медленно плавилось от желания, поддавшись нахлынувшему инстинкту. Животному, жадному, колющему солнечное сплетение. Какой-то инстинкт, но точно не самосохранения. Поддался вперед. Рывком. Губы в губы. Под веками снопами вспыхнули искры. Это было похоже на взрыв, по своей мощности превышающий самый разрушительный, когда-либо известный в истории человечества. Похоже на крушение корабля в открытом океане, похоже на падение с высоты с закрытыми глазами, не зная, что прыгаешь не с вышки бассейна, а прямиком в пропасть. Это было лучше, чем все. Кристально-кипельное счастье. Грубое, природное, вулканическое. Его собственное сумасшествие. Плавные движения губ. Мягко, осторожно, почти невесомо. Так, чтобы не оттолкнуть, не испугать, но, не ощутив ожидаемого сопротивления, увереннее прижался к его губам. От этой вседозволенности легкие скручивало спазмами от нехватки кислорода, заставляя судорожно втягивать воздух носом. Бешено колотящееся в груди сердце грозилось вот-вот остановиться с каждым последующим болезненным ударом. Оглушительно громко. Так сильно хотелось. Еще. Больше и глубже. До звездочек в глазах. До фейерверков в голове. Кровь стучала в висках наперебой с неунимающимся здравомыслием. Что ты творишь? Что ты, блять, делаешь, ты осознаешь? Хотелось изучать, трогать, запоминать до мельчайших деталей, чтобы наверняка. Чтобы навсегда запечатлеть в памяти этот момент, похожий на сон. Такого не бывает. Горечь. Мята. Шоколад. Потрясение. И осознание произошедшего. Выстрелом в голову наотмашь, без промаха. Что. Ты. Наделал. — Хватит. Эмерсон неловко отстранился, вытянув перед собой руку, вынуждая задохнувшегося от возмущения Ремингтона остановиться. Оба замерли. Они молча смотрели друг на друга в немом удивлении, до конца не осознавая, что только что произошло, и кто первый позволил себе слишком много. Мысли пустые. Лейт ощущал его запах так ярко, что он буквально впивался в легкие, пропитывая каждую клеточку. Еще шире пропасть. Еще гуще непонимание. А воздух вокруг звенел от напряжения и зависшей тишины. Плавился. В широко распахнутых глазах цвета темного шоколада плескался страх. Такой явный. Отражающий его собственный. Страх, непонимание, удивление, — все смешалось в какой-то жуткий коктейль разом вспыхнувших эмоций. И немой вопрос на дне пульсирующих зрачков. Зачем? Отчего-то сейчас было слишком много вопросов. Они колотили череп изнутри, не давая сосредоточиться. Барретт не нуждался в объяснениях, он и так все прекрасно понимал. Видел, чувствовал, считал беспорядочные удары собственного сердца, пытаясь прийти в себя после случившегося. Думать не получалось. Получалось хлопать глазами в немом оцепенении. Мысли рваные, бессмысленные, никак не желающие складываться в полноценные предложения. Ладонь соскользнула с груди вокалиста. Эмерсон, извиняясь, погладил его по рукам, а затем дернулся, будто от огня. Сжал-разжал кулаки, встал, даже не взглянув на него, протянул ключи от машины. Сцепил зубы так сильно, что на щеках выступили желваки. — Ты пьян, Лейт. Поговорим, как протрезвеешь. Сталь, холод. Казалось, слова моментально обретали физическую форму, превращаясь в металлические шарики, с грохотом рассыпались по ступенькам. Лезвием по кромке расшатанного подсознания. Больно до одури. Опрометчиво. Глупо. Безрассудно. О чем ты только думал? Так нельзя, понимаешь? Нельзя. Это неправильно. Это, сука, так неправильно, что такое даже в голову прийти не может. Как ты не понимаешь. Расскажи, чего ты ожидал. Что он ответит? Примет? Повзрослей уже. Ремингтон продолжал сидеть на крыльце, сжимая в ладонях ключи от машины, наблюдал за медленно возвышающимся над горизонтом солнечным диском. Слишком. Много. Всего.
