Мятный шоколад

Он снова пересекся с младшим братом на кухне через пару часов. Теперь ему действительно хотелось, чтобы все произошедшее оказалось сном. Жутчайшим кошмаром. Чем-то нереальным. Чем-то, что не в праве, попросту не в состоянии испортить его отношения с Эмерсоном, разрушить семью, разбить группу и поставить крест на всей его жизни и на нем самом. Жирный красный крест на карте сокровищ среди заключений психиатров. Распишитесь, пожалуйста. Его передернуло только от одной мысли. Говорить не хотелось. Он знал, что все закончится плохо. По-другому попросту не могло быть. Не в этот раз. Однако разговор так и не состоялся по причине того, что Эмерсону срочно понадобилось уладить неожиданно появившиеся вопросы касательно его проекта. Ремингтон понимающе кивнул, а внутри, будто обрушился целый Нью-Йорк, целый город предположений, догадок и опасений, собственноручно им возведенный, за несколько часов уступил место облегчению. И ожиданию. Такому томительному и гнетущему. Невыносимому. Потому что разговора не было ни в тот же день, ни на следующий, ни даже через неделю. Была лишь сплошная, непроглядная, словно туман, и оглушительная, точно удар в набат, тишина. Ремингтон всегда все прекрасно понимал и, наверное, именно в этом была главная проблема. Эмерсон его избегал. Поначалу нарочно, а потом случайно, уже как-то само получалось. Уж неизвестно почему, но одно было ясно точно — что-то происходило. Между ними все было как-то не так, как-то «неправильно» и это «неправильно» стояло крупной преградой между ними уже слишком давно. Это «неправильно» требовало к себе столько внимания, что Барретт не мог ни работать нормально, ни есть, ни спать. Каждый раз лежа в кровати и часами пытаясь заснуть, каждый раз упирался взглядом в потолок, мысленно, раз за разом по кругу прокручивал воспоминания того вечера, цеплялся за каждую крохотную деталь в попытке уловить момент, когда что-то пошло не так. Когда Ремингтон подвинулся ближе, а он даже не отвернулся, более того, даже сам позволил, разрешил. И черт тебя подери, Ремингтон Лейт, целуешься ты и правда неплохо. На самом деле, крышесносно. Эмерсон подолгу тер веки пальцами в бесплодной попытке вытравить это глупое «неправильно», а перед глазами снова и снова вспышками-всполохами та ночь. Предрассветные сумерки, красный Мальборо и… шоколад? Вали из моей головы. Тошнит от твоего голоса, от твоего лица, имени, образа, злобы, лжи, лени и слез. Меня тошнит от твоего сумасшествия. Я не похож на лекарство, так что даже не жди, что я тебя вылечу. Внутри ни чувств, ни эмоций. Ничего кроме всепоглощающей пустоты. Он пытался заставить себя чувствовать хоть что-то из «правильного»: злость, страх, отвращение. Хоть что-нибудь. Но глупый организм наивно снова и снова сдавался в плен отупляющей действительности и будто перестал распознавать эмоции вовсе. И что теперь? Все перевернулось с ног на голову. В среду Ремингтон получил сообщение от мамы о том, что в пятницу она ждет их всех на семейный ужин, и что он может даже не пытаться искать оправданий для того, чтобы снова не появиться. В четверг он тщетно пытался купить билеты в Австралию. Куда угодно. Куда-нибудь подальше. Лишь бы не идти на этот ужин, не пересекаться с младшим братом и уж тем более не говорить не с ним. А в пятницу мчался к заученному наизусть адресу, плотно сжимая пальцами обшивку руля до побеления костяшек. Что если выжать педаль газа в пол, выехать на встречную полосу прямо под колеса тому несущемуся грузовику; что если прямо сейчас в плотном потоке вдарить по тормозам; что если развернуться и уехать в обратном направлении? Что если? Зубы до боли сжались, скрипнув, от одной мысли о неизбежности диалога с Эмерсоном взмокли ладони. Оставалось надеяться только на чудо. Чудесный несчастный случай. Ментальная смерть в чистом виде. Мама встретила его с распростертыми объятиями и бесконечной чередой вопросов, от количества которых голова начинала идти кругом. «Да, мам. Все в порядке, мам», — набило оскомину на зубах даже до того, как они зашли в дом. Лейт нервничал так, будто впервые выходил на сцену перед многочисленной аудиторией, за секунду забыв все тексты. Хотелось провалиться сквозь землю. Вокруг вместо привычного восхищения сплошное разочарование. Блеском в зеленых глазах напротив. Он отчетливо чувствовал, как это назойливое чувство, лизнув загривок, скользнуло вдоль спины, очерчивая лопатки и вызывая толпы мурашек вдоль позвоночника. Сухое «привет» — мелкой теркой по сердцу. Вверх и вниз. Ремингтон сжал кулаки так сильно, что короткие ногти больно впились в кожу. Буквально заставлял себя дышать через силу, глотая спертый воздух большими порциями, чтобы унять разрастающееся в груди в геометрической прогрессии волнение. Заламывал пальцы до хруста, нервно кусал губы. Все еще старательно пытался делать вид, будто контролирует ситуацию, будто знает, что делает. На самом деле тело пробила мелкая дрожь. На самом деле уже давно ни в чем не уверен. На лице осточертевшая очаровательная улыбка, от которой сводит скулы. Все в порядке. Видишь, мам? Держи себя в руках. Главное — не сорваться и не сбежать отсюда прямо сейчас. Потому что. Давило абсолютно все. Давило с такой силой, что грудь стягивало тисками, будто ему дали подержать бетонную плиту. И руки отваливаются, и дышать тяжело, а пальцы разжать никак нельзя, держи. Так надо. И ему нужен кто-то, кто сказал бы, что все в порядке. Что он в порядке. Даже если это будет ложью. Сладкой и нужной. Кто-нибудь? Делая над собой усилие, понимает, что поверил бы сейчас только одному человеку. Начал осознавать происходящее только когда оказался сидящим за обеденным столом в уютно обставленной гостиной. Поднял взгляд от тарелки с едой прямо перед собой. Напротив — Эмерсон. Глаза опустились сами собой. Есть не хотелось. Надо бежать, думал Лейт, чинно пододвигая стул, легко трогая пальцами край тарелки, черенок ножа, уголок салфетки. Надо срочно бежать. И взгляд. Прямой, пытливый. Пленительный, из-под полуопущенных ресниц. Почти незаинтересованный. Прожигающий насквозь. Ярким инородным пятном. Взгляд проникал в него почти яростно. Под кожу. Проскользнул по лицу на долю секунды, и Ремингтон был готов поклясться, что почувствовал его. Прикосновением. Кричащим, отчаянным. Таким неправильным, что даже представить сложно. Сделал вид, будто ему нет совершенно никакого дела. Будто так и надо. А затем упустил из внимания момент, когда после ужина мама отвлеклась на Себастьяна, заваливая его разговорами о предстоящей свадьбе, увела его из гостиной. И находиться один на один с младшим братом, старательно делая вид, что все просто превосходно, становилось все сложнее с каждой секундой. Чертовски сложно. Навязчивое желание уйти взвилось тугой пружиной в голове. Уйти. Уйти прямо сейчас. Встать из-за стола, бросить скомканное «до встречи», открыть дверь, уйти. Это же так просто. Ну же, давай. Встать. — До встречи. Шаг к двери. Торопливо, необдуманно. Слишком резко, чтобы выглядеть убедительно. Хотелось уйти как можно скорее, как можно незаметнее. Боже, Эмерсон, только не говори ничего. Не сейчас. — Постой. Блять. Ремингтон замер посреди комнаты в то же мгновение, чувствуя, как сердце пропустило удар, а затем начало яростно биться в груди, намереваясь вот-вот раздробить ребра. Бешено. Оглушительно. Неунимающимся гулом в ушах, сумасшедшей пульсацией крови в висках. Так предательски громко. Голос Барретта холодом обжег кожу, раскаленными иглами забираясь внутрь, облизывая позвонки. Спина тут же вытянулась по струнке, на щеках заходили желваки, глаза на секунду закрылись. Лейт, будто искал под веками уверенность, а вместе с ней напускное равнодушие. Медленно развернулся на каблуках, всем своим видом демонстрируя скепсис. — Да? — То, что произошло между нами на прошлой неделе… — О чем ты? — Ремингтон хоть и старался выражать полную незаинтересованность в разговоре, однако, почувствовав легкую нервную дрожь, спрятал руки в карманы брюк. — Ты прекрасно знаешь, о чем я, — жестче, увереннее, голосом, не терпящим возражений. Барретт сложил руки на столе, подался вперед, оценивающе окинув старшего брата взглядом. — Я не понимаю. — То, что произошло… Это. Это неправильно, понимаешь? Так нельзя, — Эмерсон поднялся со своего места, обогнув стол, направился к Лейту, пристально наблюдая, как тот непроизвольно стал пятиться к стене. Внешне он выглядел спокойно, но в каждом его движении будто читалась скрытая угроза, — ты же мой брат. И так неправильно. Неправильно. Неправильно. Неправильно. Хотелось уже проглотить это слово, но оно комом застряло в горле, круглосуточно крутилось в голове, подобно навязчивым мыслям при психическом расстройстве. Это никогда не закончится. — Нельзя, чтобы кто-то узнал. Знаешь, ведь так бывает, когда близкие друзья, родственники не общаются, ну, вообще не поддерживают контакт. — К чему ты клонишь? — голос дрогнул. Ремингтон коснулся лопатками шершавой поверхности стены, уперся затылком, из последних сил пытаясь сохранять самообладание. На самом деле, в темно-карих глазах догадка, тут же в радужках цвета темного шоколада пролился страх, расширяя зрачки. Вытеснил абсолютно все любые другие эмоции, давая лишь стойкое, липкое ощущение беспомощности перед ним. Холод колол внутренности изнутри. Хронический. Неизлечимый. Ему казалось, будто в вены ввели свинец, настолько тяжелым ему сейчас казалось собственное тело. Один шаг — и они оказались почти вплотную друг к другу, а под кожей ожили нервные окончания, сплетаясь, сжимаясь где-то в солнечном сплетении, мешая нормально дышать. — Будет лучше, если мы прекратим общение. — На время? — Насовсем. Мир схлопнулся. Взгляд — кристальный, кипельно чистый лед. Холодом под кожу, по венам, точно яд. — Послушай, все не так. Эми, пожалуйста… Он не успел договорить, как ладонь Эмерсона с силой впечаталась в стену всего в паре сантиметров от лица вокалиста, вынуждая того резко замолчать. — Не называй меня так. Фронтмен молча кивнул. — Что у вас там происходит? — сначала из кухни донесся женский голос, а затем послышались торопливые шаги. — Тебе лучше уйти. Шепот. Самый громкий шепот, который Ремингтону только доводилось слышать. Он выскользнул за дверь, тут же ощутив прохладу ночного воздуха и то, как сильно глаза обожгло солью. Зубы обнажились в непроизвольном плаксивом оскале, горло сдавило удушающим хрипом. Под веками вспыхивали и гасли цветные пятна, пока в легких стремительно заканчивался кислород. Так, что ни вдохнуть, ни выдохнуть, только захлебываться беззвучными всхлипами в бесплодной попытке вдохнуть полной грудью, напрочь позабыв о том, что вокруг один сплошной вакуум. Под ребрами болезненно разливалась горечь, обжигая внутренности. Тело казалось ватным. Ему с трудом удавалось держаться на ногах, чувствуя дрожь в коленях. Руки не слушались, когда он дрожащими пальцами проворачивал ключ зажигания, переключил передачу и, вжав педаль газа, выехал на проезжую часть. Перед глазами вспышки света от уличных фонарей и проезжающих мимо машин, размазанных до цветных бесформенных пятен из-за соленой влаги, затуманивающей взгляд. В висках бешеная пульсация крови. Взвизг тормозов и сигнальный гудок. Звоном в ушах. Если ехать куда-то сегодня, то только по встречке. На спидометре числа под двести. На телефоне сообщение, адресантом которого указано имя, на которое Ремингтон негласно уже несколько раз за вечер наложил табу. Короткое и звучное, такое, что зубы сводит. Такое, что называть нельзя. Такое, что в мыслях постоянно, что просто с ума сойти можно. И им не контакты в телефоне подписывать, и уж тем более не шептать в темноте в глупом исступлении, таким именем только девятый круг Ада называть. А впрочем, какая разница, правда, Эми? Мы ведь все равно туда попадем. «Ты ведь тоже не сможешь без моих выходок».