Между терниями и звёздами - мы

Medicina fructosior ars nulla // Нет искусства более полезного чем медицина       У СИЗ-ов сегодня особенно мерзкий пластиковый запах, опять больнице подсунули какую-то китайскую лажу под видом российской на госзакупках. Антон кривится и старается языком немного отпихнуть клеящийся к лицу респиратор, но понимает, что не привиредничать, а радоваться нужно. Раньше вообще как было – маски три штуки в руки на сутки, обычные трехслойные и костюмы эти старые. Костюмы, которые чуть ли не малярные, видел он, продаются на «Авито» рублей по 300, паутина блин такая, что чуть потянулся со своими 2 метрами роста и порвал... Но это раньше, а сейчас…       Газельку вдруг подбрасывает на рытвине, так что Антон отвлекается на дорогу и на окно, за которым проносится разворочанная просыпающаяся пасмурная Москва. Магнитола играет вечное «русское радио, все будет хорошо», в ответ Антон про себя грустно усмехается диктору, думает, что если бы диктор работал на СМП и гнал в карете на острую дыхательную недостаточность, то вряд ли давал бы такой оптимистичный прогноз. Но диктор не сдаётся, у него начинают играть то ли Звери, то ли Мумий Тролль, что-то старое со школьных воронежских дискотек, и настроение как-то и правда сразу улучшается. Вообще-то Антон ведь рад, что они сегодня на замене специальной бригады. Это в сто раз лучше, чем как обычно на линии работать, где катишь круглые сутки, а тебе вываливают очередных бабок с давлением и детей, которым попала пенка в глаза. В специальной бригаде же все понятно: приезжаешь на работу, получаешь ящик, проверяешь оборудование и садишься ждать вызова, вызов есть — прыгаешь в одноразовый костюм и поехали разбираться.       Ну да, в костюме, конечно, жарко, неудобно, нет карманов, так что приходится свои вещи держать где-то в сумочке дополнительной. Зато потом! Потом смотришь — «Макдоналдс». Раз — заехал, а они ж сейчас акцию пустили, на скорой помощи тебе бесплатно водички дадут, гамбургер какой-нибудь. Без очереди, без всего! Прям подъехал, говоришь — я на скорой. Они говорят: сколько вас? Двое. Тебе сразу два пакета… Антон даже жмурится от удовольствия, представляя это, даже не замечает, что они встали в каком-то переулке, натурально залипли.        — Не пойму, чего там все встали, авария что ли? — бормочет их водитель Стас, привставая, пытаясь рассмотреть.       — Стасяо, ну ты сирену-то врубай, — напарник Антона Дима Журавлев говорит это с таким видом будто никто другой до этого не догадался.       — Димка, тут врубай, ни врубай, – один хрен.       Журавль на секунду замолкает, только вертится, бегает глазами по машине, ему всегда не сидится. Наконец не выдерживает и все же снова бросает Стасу.       — Встал еще блин ни туда, ни сюда…       Шеминов в ответ одаривает Журавля уставшим взглядом. Он водит карету уже кучу лет и явно лучше знает, кто тут «ни туда ни сюда», но все же, чтобы не наводить ссор, демонстративно нажимает на кнопку.       Теперь они сидят точно так же как и минуту назад, зато ещё сирена орет, повизгивает и мечется от бессилия. Антон пустым взглядом смотрит во дворы и машины. Первым не выдерживает Стас.       — Ну врубил сирену, толку-то?       Антон вздыхает и без надежды спрашивает:       — Может там между деревьями пройдем?..       Он предлагает так, на всякий, буднично предлагает, мол надо бы и попробовать, а вдруг выйдет? Многие могли бы и осудить, но Антон в СМП много лет и давно пережил тот этап, когда на каждый вызов срываешься из машины побежать по проспекту, бежать и кричать: «люди, люди, мы тут жизни спасаем, люди»…       Но сегодня работает. Крякая и охая, их газелька ровно вписывается между липками, подскакивает на бордюре и резво летит по пешеходке в сторону нужного дома.       Доезжают, а как только заходят в квартиру, сразу все становится ясно, куда спешили и зачем ехали по пешеходке. Каждый реаниматолог, фельдшер или акушер вам скажет, что хватит секундного первого впечатления. Это какая-то особая чуйка, развивающаяся, когда работаешь в соседстве со старушкой смертью, никакой мистики, это конечно не третий глаз и не поводить руками над шаром, а ну просто, чувствуешь и все, как чувствуешь, что хочешь там пить или есть, только вот это. Антон про себя называет это чуйкой того, нужно ли при входе разуться. Человек может быть румяный и здоровый, но видно, что каюк котенку (эмболия и смерть по дороге), а иногда наоборот с виду синюшный старик так в жизнь вцепится, сразу ясно, еще столько же проживет. Этот мужчина лежит в кровати и выглядит будто тает на глазах Антона, с каждой секундой расплываясь по простыням. 52 года. Инфекционно-токсический шок. Состояние крайне тяжелое. Низкая сатурация, и он весь мокрый, как будто только что купался. Антон срочно все оформляет и они бегут грузить, по дороге Шаст бормочет Журавлю.       — Так, пришел домой и потерял сознание, резко упало артериальное давление…       Дима тем временем связывается с пунктом, повезут на Краснознаменскую, где Ирка работает, там вроде места есть. Срочно-срочно-срочно.       Пока же едут, надо все заполнить. АД 60 на 20, сатурация 83. Понятное дело, что легкие там поражены достаточно обширно, да и развилось стремительно. То есть (Антон вздыхает этой мысли) он практически не болел, просто иммунитет сразу улетел и пока.       Дорога кривит рытвинами, словно ее пережевали и выплюнули, и жевок засох, сохранив грубые следы зубов или настырных десен, но все же Москва в этот раз им не мешает своими дураками и дорогами, и Антон надеется, что и впрямь может и успеют, ведь вроде он дежурствами не менялся, да и удачной смены им никто не желал… И да! Выруливают по проспекту в первую больницу! Они сдают пациента и бумаги, понимают, довезли. Их дело – довезли. Их победа. А там уж дальше разберутся… Димка перехватывает пациента, кивает мол и сам справлюсь, а ты, Тох, покури пока. Антон ощущает молчаливую благодарность к их фельдшеру. А то его уже с минут 30 как колбасит и все мысли о пачке в бардачке.       Шаст стягивает костюм, помогает пока Стасу дезинфецировать машину, сигарета висит в зубах и сыпется пеплом быстрее обычного, но даже так он умело затягивается, дает никотину пропитать легкие, пока антисептик обрабатывает руки.       Вдруг внимание Антона привлекает какой-то взъерошенный врач, выскочивший на крыльцо на встречу к Журавлю. Хирургичка, на ногах синие кроксы, тут все даже без СИЗ выглядят примерно одинаково, но взгляд Антона отчего-то с силой цепляет именно этот мужчина в щегольском коротком белом халате (явно подарок от фирм, в обычных магазинах такого не достать).       Врач подбегает к каталке и каким-то знакомым голосом спрашивает:       — Кто ставил катетер?       — Ну я ставил катетер.       Журавль отвечает недовольно, уже знает, что за этим последует. Заносчивые врачи всегда считают, что на полном ходу в машине ставить катетер это дерьмо вопрос. И, Антон заранее закатывает глаза, претензии правда не заставляют себя долго ждать.       — Ну и что ты тут все вены распахал, что мне теперь с этим делать? Везите скорее, во вторую.       Журавль же смотрит на доктора во все глаза, смотрит зло, но явно не узнает, так что раздумывает, что вообще за персонаж и откуда взялся, можно ли на него быкануть или себе будет дороже. — Ну не смотри ты на меня так, без вены виноватый.       Этот всратый каламбур врача, от которого его фельдшер чуть ли не дымится, щелкает в голове Шаста словно переключатель. Антон рассматривает уже бегущего надевать СИЗы мужчину и старательно ворочает память, пытаясь понять, где же слышал эту манеру говорить, где видел эти черные волосы, которые растрепались на ветру.       Лицо за маской, но даже так врач выглядит как какой-то Дерек из Анатомии Страсти. Антон невольно сравнивает с собой, сам-то он явно вызывает ассоциации разве что с Лобановым из Интернов. Наконец этот доктор Макдрими разворачивается. У Антона вдруг сходится паззл. Но неужели? Сейчас и тут? В обычной больнице? На встрече одногруппников шептались, что Арсений Попов под крылом какой-то международной клиники пишет докторскую, а фотографии показывали его то ли в Швейцарии, то ли во Франции, идеальным и успешным настолько, что аж зубы сводит, и руки сами тянутся накалякать на его лице что-нибудь, хоть усы, хоть закарючки.       Тем временем Арсений Попов настоящий, если это, конечно, он, диссертации не пишет, и тем более на нем никто ничего не малюет. Арс просто скользит обратно за тяжелую дверь. Антон долго смотрит в закрытый проем, но Попов исчезает, словно его тут и не было. Шаст даже пшикает пару раз у носа антисептиком: то ли, чтобы убедиться, не ловит ли галюны от недосыпа и вчерашнего бухича, то ли просто от того, что ему нравится запах спирта. Он твердо решает, что после смены еще заглянет сюда.       Уже темно, когда Антон подходит к курящей на крыльце медсестре. Она стряхивает пепел, машет свободной от сигареты рукой, улыбается ему.       — Антоха, привет! А ты чего тут, золушка и без кареты? На среду же вроде договорились.       — Ир, привет! Да я... Мне Арсений нужен, — немного колеблется, хотя уверен, в больнице Арсениев много не бывает, но все же уточняет, — Попов. Работает у вас такой?       Тут же улыбка тухнет на ее красиво прорисованном личике, она немного кривится.       — Ага, есть тут такой. Ты подожди, как раз сейчас смена закончится. По поводу пациента, которого вы сегодня привезли, да? Он его взял.       — Ага, — Антон рассеяно кивает.       Девушка все смотрит и смотрит на него, смотрит выжидающе, не хочет верить, что Антон пришел только, чтобы узнать про этого Арсения. Антон топчется по крыльцу под этим ее взглядом, пару раз угрюмо улыбается, но молчит. Ирка красивая, Ирка свойская, Ирка всем его друзьям нравится, а самой Ирке кажись нравится он, ну или нравился раньше хотя бы. Журавль всегда, когда зовет Антона на эти его любимые "мужицкие разговоры", говорит мол, такая баба тебе и нужна. Антон и сам понимает, что такая вот ему и нужна, понял еще когда на первых вызовах заметил в приемке, а она подмигнула и чиркнула свой номер на обороте какой-то несостоявшейся справки. Но вместо того, чтобы пригласить Кузнецову на свидание как полагается, он уже прибуханный позвонил ей на следующий день и мычал что-то типо "Иришка, приезжай", а она взяла и правда приехала и познакомилась со Стасом, Журавлем, еще парой их друзей-выпивох, хохотала, заглушила пол бутылки коньяка в одно лицо, а потом попойно плакала ему на кухне, что Антон, гандон ты последний, что она просто так не будет, что хочет кино-вино, хочет свадьбу и хочет жить долго и счастливо, что всего-то и надо было позвать ее в кафе и может купить цветов. А он даже с этим не справился. После того вечера Ирка стала завсегдатаем их "вечеринок". А Журавль каждый раз, когда зовет Антона курить на балкон, снова повторяет мол хоть раз, Антон, хоть раз постарайся и купи букетик, конфетки там какие-нибудь, плюшегого звереныша. И каждый раз Антон соглашается, что надо бы, надо бы вот на выходных...       Только когда Ирка уже разочарованно прощается, скрывается за дверью, у нее пациенты, и забирает с собой все эти мысли, Шаст садится на лавочку, ждет, вспоминает снова про Арса, и тоже наконец закуривает. ***       В общагу они когда-то давно, еще в 1998, въезжали вчетвером – зеленые, молодые, веселые. Первый был Димка Позов, он, как и Антон, из Воронежа, учился на стоматолога и непонятно как угодил в общагу леч факультета. Димка был прилежный, свойский и рассудительный, сам сдавал экзамены и сам набрал баллов на бюджет. Он всегда давал списать, единственный успевал за преподом записать всю лекцию и добавить еще пометочек. За это Антон его и любил. А ещё за то, что с Димкой про футбол можно, он вообще «мясо до мозга костей», хоть это выражение и звучит анатомически крайне некорректно. На этом они и сошлись, хотя Антон за Барсу болеет, но где Барса, а где Спартак, так что можно морду и не бить. В общем-то именно с Димой Тоха и жил 6 лет на одной кровати, свисал ногами на его нижний ярус.       Второй был Сережа Матвиенко, ну они больше с Арсом сошлись. Сережа был хоть и их родной, местный (речь про 58 комнату, а не его Армавир), а все же «типичный» студент медицинского, таких как Серый тут сотни ходило по коридорам - с армянской внешностью, кичкой, учащиеся на платке, все как один мечтающие обменять скрепку на зачет по гисте и втихаря подторговывающие справками для физры.       Третий был как раз сам Антон, пинавший балду всю школу и усердно курящий за гаражами, так сказать ради будущего. Но, когда пришла пора идти в армию, Мать, бедная грустная и вечно уставшая Мать, работавшая в больничке медсестрой – та, которой, казалось, уже все равно, что там из него, Антона, вырастет, уперлась намертво, достала как-то ему целевое и сказала, заумоляла даже, идти на врача, выбиваться в люди. Антон пожал плечами, вспомнил, что зоология классе в восьмом ему вроде нравилась и поехал.        На фоне такого поступления особенно выделялся их четвертый, последний, сосед. Что Арсений Попов не будет хлестать с ними украденный спирт они поняли сразу, когда вместо свойского Сеня, он попросил себя звать Арс и стал спрашивать, какая у кого любимая мышца «у меня musculus sternocleidomastoideus, а знаете почему? – не… - только посмотрите, уже по названию можно понять все места ее прикрепления!». Олимпиадник Арс был из интиллигентной врачебной семьи, где Сапин и Синельников передавались по наследству. И, хотя он был вроде не скучный и не нудливый, но такой, что сразу видно – очень умный, влюбленный в медицину и слегка от этого чокнувшийся. На парах по клинической психологии они угорали, что если Арс вдруг сойдёт с ума, то никто даже не сразу заметит, клиническая картина у него уже сейчас как на подбор. ***       Антон, повинуясь непонятно какому порыву, врубает на телефоне их выпускное видео, где всей группой на крыльце открывают бутылки шампанского, орут, горланят, что стали врачами, едут все вместе на заказном автобусе в какой-то недорогой ресторан. Видеограф задает глупые вопросы навроде «Есть ли у вас девиз?». Тот юный Антон с сарказмом отвечал и все одногруппники подхватывали «Настроенье каково? Во! Все такого мнения? Все без исключения!». И только Арс с задних сидений выкрикнул «У меня другой девиз El pueblo unido jamás será vencido».       Антон включает именно это видео, потому что помнит и теперь понимает, в этот день они вчетвером сидели вместе в самый-самый последний раз, хоть и клялись, что будут еще видеться и созваниваться. Но, конечно, не случилось. Не потому что не хотели, а ну, судьба сложилась по разному, у всех работа, дела, не до ностальгии. Антон слышал, что у Димки сейчас жена, дети, свой кабинет даже с ассистенткой, Серый ушел в продажи и впаривает коагуляторы по 59 999, а вот Арс… Он думал, что увидит Арса в следующий раз по телеку, докладывающим о докторской на какой-то конференции или вещающим из собственной частной клиники. Эту уверенность подкрепляли то и дело мелькающие статьи и новости, что Арсению Сергеевичу Попову присвоили кандидатскую степень. Шастун искал эту новость по всем журнальчикам, и все думал, а ищет ли Арс его среди фамилий? Вспоминает ли? В любом случае у самого Антона степени, конечно, не предвиделось, да он и не стремился.       Когда-то, еще на 5 курсе Антон пошел фельдшером на СМП, больше всего в мире хотел откупиться от целевого и остаться в Москве, вырваться из районных больниц, может стать кем-то интеллигентным навроде Попова, анестезиологом там или онкологом. Но судьба распорядилась по другому, выкупиться-то он выкупился, а из скорой не ушел. Говорил, конечно, что уйдет каждое утро, но Журавль уже тогда посмеивался над этим, да и Антон быстро понял, скорая помощь — это болото. Оно если засосало, то уже не отпустит. Это другой мир, другие люди, другая страна, другие шутки.       Арс тем временем выходит быстро, руки в карманы пальто… теперь Антон уверен, что это он. Быстро окрикивает.       — Арс!       Попов разворачивается, словно в причудливом танце, его плащ хлопает на ветру и опадает. Арсений всматривается, щурится.        — Шаст? Шаст, ты, что ли? — в голубых глазах узнавание, секундный страх.        — Ага, я, да.       Антон мнётся, понимает, что пялит, но прекратить не может. Арс выглядит почти так же, как раньше, разве что стрижка и мешки под глазами, ну а так внатуре не поменялся..       Арс же взглядом бегает по нему быстро. В глаза еле заглядывает, шерстит старые рибоки, линялые джинсы, синюю дутую куртку. Наконец спрашивает:       — Ты… ты тут откуда? Как вообще?       — Да на бригаде, тебя увидел вот и думаю, дай заеду. Говорят, что ты моего пациента взял. Мужчина, 52 года, — Антон смущается, поправляет волосы, раскачивается на пятках.       — Ага, взял, — Арс в ответ еще немного меняется в лице и молчит. Будто совсем застывает. На фоне проносятся сирены, проходят мимо спешащие домой санитары, ветер хлестает и забирается в рукава куртки Антона, Арсений же непроизвольно кутается в свое несезонное неуместное пальто.       Молчание повисает неожиданно.       Антон вдруг смотрит на Арса и думает, что между ними залегла пропасть, в которой как в бассеине плещутся Иришка, Журавль, Стас и вообще все те люди, которые Антону сейчас так дороги.       — Ну так, чего думаешь, может посидим где? — Антон чешет макушку и чувствует какую-то неловкость и тупиковость этой ситуации. Арс щупает что-то позвонькивающее в кармане пальто, видимо сжимает и разжимает ключи, наконец решает. — Давай у меня, в одной станции здесь снимаю.       И они идут, а вместе с ними идет и эта гнетущая нависшая тишина, поэтому Антон даже рад козырьку метро, который уже через пару минут неожиданно выныривает красной буквой «М» на бортике перехода. Рядом стоит замерзшая старушка в пушистом платке и продает пророщенные фиалки в майонезных стаканчиках. Антону сразу становится жаль эту старушку, и он покупает одну, бормоча, что в гости нельзя с пустыми руками. Арс только кивает рассеянно, он старушку даже не заметил и подаренную фиалку ставит рядом с собой на свободное сидение в метро. Антону остается только пристроиться с другой стороны от цветка.       Пока они вот так едут втроем, Антон смотрит на своего двойника в окне поезда. По лицу двойника ползут бесконечные провода в черной оплетке, а на груди написано: «Места для женщин с детьми и инвалидов». Изредка Арс задает тихие вопросы про работу или семью. Антон отвечает ему с ненужной старательностью, хотя знает, что вопрос был задан только затем, чтобы не создавать неловкое молчание. Он вдруг чувствует, как же они далеко друг от друга – и дело даже не в этой ебучей фиалке, которую Арс поставил между ними. Так что Шаст делает всё, что положено уважающему себя старому знакомому: улыбается, отшучивается, но ощущает, что его разрывает. Ему хочется завопить и дернуть стоп-кран. Пусть все повалятся друг на друга, а ему на миг станет легче.       Они проезжают Шаболовскую и Арсений вдруг неясно чему улыбается, а потом бормочет.       — Помнишь, Шаст, мы в метро с костями катались, старушек пугали? На этой же станции было… Такие идиоты.       Антон улыбается ему в ответ. Он, конечно, помнит.       — А кто это придумал? «Шаст, пошли в анатомичку, выпишем себе кости поживописнее, и как будто случайно они у нас прямо в поезде выпадут».       Арс вдруг озаряется, и Антону кажется, что это снова он, тот самый его Арсений, снова длинные волосы, снова цветные кроссовки, снова смешинки в глазах. Он спешно спрашивает, пытаясь словить частички Арса, не этого, молчаливого и закрывшегося, а того, музейного, с которым когда-то давно был знаком.       — А помнишь другое? Помнишь, как ты на акушерстве в тесте написал, что при малом раскрытии можно попробовать «выманить на косметичку»?       Всю дорогу они травят байки, те самые, которые оба и так знают и оба и так помнят, но старательно этот факт игнорируют, потому что, хотя и рассказывать тут некому и нечего, но все равно это просто приятно. Антон гонит мысли, что им просто не о чем теперь говорить больше, что не осталось общего, кроме этих историй с налетом кризиса среднего возраста. Застрять в прошлом и быть старомодным, Арсу ведь всегда это было по душе, столько он его знает. Но это довольно печально – вот так застрять в своём же прошлом.       Когда они заходят в квартирку, Арсений очень долго извиняется и говорит, что дома бывает только ночью и то, так, не каждый день. Антон застревает в прихожей, снимает ботинки, топчется по задникам, не хочет оставаться в носках, приходят мысли о дырке, которая растеклась по левой пятке… Но потом стеснение уходит и вместо него растет удивление темной советской квартирке, заваленной книгами и листами, в которой как будто поселился старый преподаватель. Никто их не встречает, ни жена, ни какая животинка, только в темноте светится синим неприветливым светом забытый на подзарядке ноутбук. Он боялся спросить об этом, но теперь отчетливо понимает, Арсений не женат.       — Может… может кофе?       Антон кивает, он помнит любовь Арсения к кофе, у него еще в общаге была куча турок и гейзерок, которые занимали почти всю полку над столом.       Оказывается, сейчас Арс уже так не заморачивается. Он достает две кружки с названиями каких-то препаратов (Антону достается молочница, самому Арсу, кажется, кандидоз) и заливает водой с ошметками накипи две столовые ложки растворимого «Жокея». Антон отхлебывает кофе, скорее для приличия, и молчит. Арс тоже молчит. Истории из прошлого закончились, так что он просто сидит рядом, и Антону вдруг кажется, что две их тоски тянут навстречу друг другу руки. В тоске этой что-то тупиковое, неразрешимое. Нужен кто-то третий, вмещающий и Арса, и его самого, и их общее прошлое, и пациентов, и эту маленькую угловую однушку, и кофейный кипяток с пригарными ошметками.       Арс собирается с силами и изо всех сил скомкано спрашивает, хлебая свой черный кофе, явно пытаясь неясно какими ферментами и реакциями переработать кофеин в слова.       — Так ты, значит, все еще на СМП?       — Ага.       — Я думал, ты это временно, ты же анестезиологом хотел пойти.       Сразу вспоминается оставшаяся в Воронеже мама, которая каждый раз улыбается, всплескивает руками и говорит: «Это же ты временно, Антош, я так всем вокруг и говорю, что ты у меня на анестезиолога учишься, совсем скоро работать начнешь, просто пока надо на СМП, чтобы деньги были. Ты у меня такой молодец». "Учится на анестезиолога" Антон уже почти 7 лет, а в Воронеж старается приезжать пореже. Арсу про это, конечно, не расскажешь и Антон смущенно как-то улыбается, качает головой, водит чайной ложкой по нерастворившемуся кофейному сгустку.       — Ну мало ли, кем мы там хотели стать, когда еще в меде были. Ты вот вообще рак хотел вылечить. А сейчас чем занимаешься?       Арс колеблется, трогает пальцами трещинки на кружке.       — В общем-то… Этим и занимаюсь. У меня грант на исследования острых миелоидных лейкозов. Я уеду снова, если все это закончится.       Антону кажется, что это по степени подлости какой-то удар в селезенку. Не то, что Арс важная шишка, это он и так знал. И даже не то, что уедет снова, даже наверное не то, что он и не собирался в общем-то с ним, Антоном, встретиться, пока он тут. Скорее в общем все эти ужимки, замалчивания и полуправды, будто они не старые друзья, а два разведчика. То, что все из Арса надо вытягивать как клеща пинцетом, причем так – с проворотом вытягивать.       Арс тем временем видимо понимает мысли Антона, и решает, что выдавать правду, так выдавать.       — По поводу того пациента, Шаст. Он умер. Почти сразу, как вы уехали.       — Ага. Понятно.       Антону в общем-то пофиг на этого мужика – не первый и не последний, да и знает, в таких случаях спрашивать нечего. Только сожаление немного всплескивается где-то в груди – они довезли, а все равно… Вообще по всем правилам ему и на Арса должно быть пофиг, даже этот мужик может был в сто раз лучше Арса, который сейчас взъерошивает волосы и пытается как-то оправдаться. За мужика он хочет оправдаться! Как будто не было в их жизни вещи, за которую действительно и стоило бы извиниться! И история с этим мужиком, да как будто специально, да не бывает таких совпадений! Ну скажи мне что-то, скажи, это же совсем как с ней было... Но Арсений упорно гнет свою линию, упорно продолжает.       — Понимаю, что ты сейчас скажешь. Я виноват.       Антон отмахивает рукой, едва ли не роняя кружку.       — Арс, я не дурак и не жених, я знаю, как это бывает. Да и мы не зеленые уже, пороха поели. Я в общем-то хочу просто узнать, как ты тут оказался, почему от бластов и пластов своих уехал? Почему в больнице этой, ты же не инфекционист? Почему… не позвонил?       Антон медлит перед последним вопросом. Он кажется каким-то слишком личным и глупым. Арс поправляет очки, готовится отвечать, как будто говорить речь на федеральном канале.       — Сейчас все стали инфекционисты, Шаст, ну, кто как не я. Работаю тут с марта. Попал сюда через родителей. Я бы не сказал, что это было сложное решение. Мы не смогли бы оставаться в стороне, когда происходит такая беда. Сейчас каждый врач на счету, кто помочь может.       Антон хмыкает, какая-то деревяшка. Арс, конечно, обаятельный как и раньше, его лицо оживает, когда он говорит, а вещи, которые он говорит как раз к месту и ко времени. Но у Антона будто стекло разбивается, он осознает, что на самый важный, на последний вопрос его, Арсений не ответил и отвечать видимо совсем не планирует.       Дальше они разговаривают почти час, Арс потихоньку разгоняется, подпитывается, раскручивается. У Арса историй много: у него клинические испытания в разгаре, он преподаёт, ведёт Инстаграммы и ютубы (всякое там Popov MD и dr.Ars), у Арса даже линия футболок есть с черепушками (и хотя это попахивает 2007, но Арс сам все реконструирует по КТ и МРТ, так что Антон проникается уважением). Максимумом дизайнерской мысли самого Тохи была толстовка с инициалами, он долго ворочал их и так и этак на сайте какой-то печатки или копирки, и очень гордился решением обрисовать АШ кружочком. Ну не про это же ему рассказывать?       У Арса историй много, даже слишком, все это (про гранты, про интервью, про «молодого» доктора, про то что он наконец перестал волноваться и больше не принимает антидепресанты) сливается в одну излишне эмоциональную для простой его, Антона, среднестатистической жизни буффонаду. Как будто Арсений какой-то старательный актер комедийного жанра, а то и вовсе клоун, старательно жжет себя, включает киловатты, чтобы его впечатлить, чтобы понравиться, чтобы соответствовать тому всему арсовскому, что Антон о нем помнит.       И, хотя Шаст это теперь и понимает и видит, хотя он совсем другое хотел обсудить, но спасает ли это его? Нет. Антон смотрит, слушает и ощущает, он увяз тут же, застрял с первого Арсовского слова, словно рыболовный крючок в мягком рыбьем боку. Он со страхом ощущает, как снова бултыхается в этом всем Арсеньевском, как во все глаза смотрит на него, когда тот показывает как научился ходить на руках, как смеется с всратого каламбура про «халатное отношение к работе», как кивает на все его слова. Антон снова ощущает себя тем же перваком, который видит в Арсе чуть ли не божество, Гиппократа и Аполлона в одну харю. Снова. Снова беспомощная индийская мартышка перед своим удавом. Но… ведь поэтому он и пришел. Поэтому и искал Арса все эти годы. Поэтому-потому-почему. Их взгляды пересекаются и Антон снова вдруг видит в нем то же самое, что и тогда, что и много лет назад. Видит этот ночной холодный песок, его внимательное лицо и глаза – живые, горячие, понимающие. Глаза, прикрытые ресницами, приближающиеся все ближе и ближе...       Арсений тут же замечает. Он никогда не пережимает, надо отдать ему должное, тут же сворачивается, тут же снова поит кофе, тут же моет посуду, отвернувшись, комната наполняется нейтральным запахом лимонного фейри, Арс снижает напор и болтает, что надо бы и знать честь, что завтра он в ночную, а ведь еще надо подготовиться к празднику, вот тут бы все помыть и там переставить. Антон понимает, что у Арса ведь скоро день рождения, буквально на днях. Не то, чтобы он отмечал в календаре, а все же. Арс тоже спохватывается, понимая, что брякнул лишнего, но быстро исправляется в приветливой улыбке.       — И ты приходи, я буду очень рад тебя видеть!       Шаст с тупой улыбкой кивает, абсолютно соглашается, инстинктивно, как четырёхглавая мышца бедра, после того, как брякнули молоточком по сухожилию. Уже на выходе Шаст вдруг понимает, что наверное сказано это было тупо из вежливости, что нихрена это было не приглашение, даже наоборот. Но сдавать обратно уже поздно. Это опаснее, чем взобраться на табуретку, накинуть себе петлю на шею, а потом попросить кого-нибудь вышибить эту табуретку и сбегать на кухню за стулом, потому что на стуле стоять удобнее.       Скоро Антон топает по улицам в сторону станции, пинает носком крышку от пластиковой бутылки и, провожая взглядом прыгающий красный, с белым брюшком, кругляшок, грызет себя. Навязался на чужой праздник, не вдуплил, протупил, конечно же смутил Арса. Все как всегда. И почему все снова как всегда? Ебитесь теперь, как говорится… И все же Антон вдруг ловит себя на почти забытой, почти потерянной среди смеха и восхищений мысли, что кажется, что хотя Арс и говорил много – трещал без умолку в общем-то, но так ему ничего и не сказал.