Между терниями и звёздами - мы

Ubi pus, ibi incisio // Где гной, там разрез.       — Вот что вы врете все? Ну вот зачем вы врете? Антон, она же врет все, у нее кардиограмма лучше, чем у меня! — Журавль уже не выдерживает.       Но Валентина Николаевна не сдается – натуральный танк в цветочном халатике, одаривает фельдшера уничтожающим взглядом.       — Знаете что! Вы не доктор! Вот доктор сидит.       Антон действительно сидит - на стуле напротив, заполняет документы, бабку он слушает в пол уха – через внутренне к среднему, но до улитки уже ничего не доходит. Это их «постоянный клиент» так сказать, они у нее уже были на этой неделе, будут и на следующей. Приехал, померял давление, сунул в зубы циннаризин (он вообще-то для улучшения мозгового кровоснабжения, зато сладковатый на вкус, бабки его как конфеты едят) и поехал. Управы на таких нет, отказать им нельзя… В общем-то у скорой всегда две беды – бабки и алкашня, тут уж ничего не попишешь, так сказать, целевая аудитория, настоящих «скоровских» вызовов хорошо, если пара на день.       — Я бы вас с такой симптоматикой сдал бы на опыты. — Журавль все не может успокоиться, и мысленно Антон с ним согласен, даже тихонько посмеивается в кулак.       Тем временем Валентина Николаевна отыгрывает свою лучшую реплику.       — У меня приступ сердечный каждый день.       Антон устало вздыхает, он как Журавль беситься не может, эмоций уже не хватает, когда-то давно он таких Валентин Николаевных жалел, сидел, объяснял им по пальцам, почему с ними все хорошо и скорую им не надо, возился, делал дополнительные тесты... А в ответ наполучал выговоров от начальства и, как ни странно, жалоб от тех самых бабок за то, что не дал таблетку и вдобавок какое хамство - не разулся... Вызывать скорую ни одна из них так и не перестала.       — Так, ну а сейчас укол подействовал? Лучше стало?       Валентина Николаевна сомневается – явно думает, что бы ответить, чтобы ее отвезли прокапаться, протягивает…       — Вроде как и… лучше. Непонятно!       Антон улыбается и медленно сгребает бумаги, главное тут – действовать аккуратно, заговорить бабку и медленно пятиться к выходу.       — Ну вот и отлично, а сейчас и еще лучше станет, вы главное помните что? Что это серьезный препарат! После инъекции два часа никаких нагрузок и переживаний — выключайте вот телевизор, вам нельзя про Украину и детектор лжи…       — Антон, ну что ты с ней тут любезничаешь! Все, к участковому и…— Журавль перебивает, явно хочет закончить крепким забористым словцом, но вовремя останавливается и вместо этого просто отмахивается.       По рации голос Дарины тем временем шипит и спрашивает.       — Как дела?       Журавлев мстительно отвечает, смотря на Валентину Николаевну.       — Здесь закончили, сейчас выезжаем.       — Космонавтов, 37а.       Бабка тем временем понимает, что это ее последний шанс, ложится, прихватывается за сердце, вытягивает ноги на кровати.       — Ой, плохо мне, ой, опять скорую вызывать буду. Вы лодыри, вы меня не лечите, пусть присылают других!       — Женщина, не надо пожалуйста вызывать скорую помощь!       Ушлая бабка заискивающе смотрит на Антона, полностью игнорируя реплики Журавля, уже знает, кто здесь принимает решение – она достает из-под кровати клетчатую сумку, демонстрирует ее и гордо говорит.       — У меня в стационар уже все собрано.       — Ну не положат вас! — Димка уже чуть не воет от нетерпения, и тут Антон выдает.       — Ну давайте, давайте, стационар так стационар…       Журавль смотрит на него непонимающими глазами, так наверное смотрят на шпионов-предателей, которые оказывается всю войну только ждали, чтобы выстрелить побольнее. В глазах читается «Что ты творишь, Тоха, я же тебя другом считал…». Антон же продолжает.       — Но для начала давайте бумажку сейчас напишем, что вы ознакомлены с внедрением нового регламента. И поедем.       — Согласна! — бабка тут же хватает свою кошелку, садится к столу и берет ручку.       — Так… Вот пишите. Я… Валентина Николаевна… ознакомлена и согласна… на… бритье головы. Дата, подпись!       Бабка строчит за ним, как вдруг ее пухленькая старая рука останавливается в нерешительности.       — Это как это?       Антон мерно поясняет. Он хотя и выглядит нейтральным как инертный газ, только вот собирает он вещи, стараясь не смотреть на бабку, чтобы не проржаться прямо тут.       — По новому регламенту в приемном отделении ввели санитарные нормы. В целях предотвращения инфекции всем поступающим надо удалить волосяной покров.       Бабка хмурится, кочевряжится, чешет голову, явно проверяет волосяной покров и думает, готова ли с ним расстаться, и наконец говорит.       — Ишь чего напридумывали! Не буду я это писать.       — Придется подписать, там, знаете, они исключений не делают…       — Никуда я не поеду!       У Журавля тут же растекается довольная улыбка в пол лица, а Антон выдыхает, а то могла же и согласиться, что бы он тогда делал?       — Бедная она, конечно. Верит всему, — снисходительно говорит Дима, когда за ними запирается дверь и до машины остается всего пара пролетов пахнущей кошками лестничной клетки.       — Это мы бедные, что ничему не верим, — замечает Антон и достает рацию — Дарин, слышишь, что там на космонавтов? Берем.       — Спасибо тебе большое! У меня скорая не доехала, вы ближайшие. Там смерть надо констатировать.       Антон бормочет.       — Твою мать… ….       На входе в квартиру уже толпятся, у родственников умерших людей всегда такая особая способность – толпиться в небольшом, даже в единственном, числе. В этой Космонавтов, 37а открывают Антону сразу две тетки неясного пожилого возраста, прижимают к себе ручки, бормочут.       — Проходите, проходите пожалуйста.       Антон излишне старательно втирает кроссовки в коврик, с которого на него смотрит плохо прорисованный пес и написано «Осторожно! Добрая собака. Просьба не оскорблять ее чувства». Только он переступает порожек, тут же из соседней комнаты выскакивает мужик в белой алкголичке, такой, знаете, стираной - в рубчик. Глаза у него безумные и красные, а нос синюшный. Мужик несется на их спецодежду как бык на красную тряпку, то ли орет, то ли воет.       — Суки!! Твари!!       Сразу ясно, что сын, ну или брат, может даже муж. Хотя все же вряд ли муж. Тут же на нем повисают женщины, охают.       — Ой, Володя, ты что же творишь…       Антон должен бы ощутить облегчение или отступающий страх, но он вдруг ощущает сдавливающие виски усталость, такую смертельную и тупую, как будто нажрался горстями снотворных вперемешку с седативными. Все это с ним уже было. Родственники, квартирки с ковриками, коченеющие трупы, бумажки - для этого мужика это первая смерть, а для него…. Сто первая, двести первая? Он даже порядок сказать не может и выдавливает из себя.       — Где усопшая? Кто-нибудь один, пойдемте со мной.       Шаст не оглядывается, кто там за ним пойдет, пусть сами решают, ему все равно, пусть даже этот Володя.       — Вер, пойди ты… Я не выдержу ее такой видеть.       Антон и так знает, что женщина мертва, но все же проверяет дыхание, зрачки, пульсацию… Он ощущает, как за ним топчется эта самая Вера, бормочет, в общем-то не обвиняет, для нее это просто слова.       — Что же вы так долго ехали, может жива была бы еще…       Для Антона же слова повисают в воздухе гадкой пенкой, как хлопья накипи в жирном супе – как будто он вот как есть сидел там на подстанции и булку с маслом доедал, пока бабка тут откидывалась. И хотя эта женщина бедная и не имеет этого в виду, вообще ничего не имеет, но виски сжимает еще сильнее и он резко обрезает эту фразу, надеясь сплавить Веру искать бумаги и скрещивать ручки в другом месте.       — Документы сюда давайте.       — Так на столе все…       Антона почему-то раздражает то, что они тут подготовились к их приезду, что она не начала мельтешить и выискивать бумажки, а просто стала рядом с ним тихой тенью и ждет его вопросов. Еще один призрак этой богом забытой провинциальной квартирки.       Антон ежится, чувствует, как смерть здесь протекает с потолка, ползает вдоль стен и грызет плинтусы, она бытовая такая, никчемная, с шершавым ртом и даже такая - она вразы сильнее его самого, их бригад и дефибрилляторов. Он еще раз бросает взгляд на старушку, лежащую на кровати, и спрашивает громко, как будто стараясь отпугнуть этой самой бюрократией шелестящую и эфемерную, которая пристроилась где-то здесь, за висящим на стене ковром и в застиранном выцветшем постельном белье.       — Имя?       — Белова Светлана Михайловна.       — Возраст какой?       — 74 года.       — Скорую с какой симптоматикой вызывали?       — На сердце весь день жаловалась.       — Хронические заболевания были?       — Порок был у нее с рождения.       Антон хмуро карябает бумажки, ютясь своими длиннющими ногами за старым советским столом, который раскладывается в швейную машинку, когда наконец звякает звонок и в квартиру заходят двое из ларца. Они по очереди кряхтят, обходят кровать с двух сторон. По очереди ворочатся к Антону, спрашивают.       — Ну что? Осмотрели? Забираем?       — Да, я сейчас дубликат подготовлю.       Антон любит братков из перевозки, при такой работе счерстветь в сухарь без изюма – раз плюнуть, но у этих отношение какое-то другое, особенно простое. Не задумываются о смыслах и духах, а просто сказали возить – они и возят, кому-то же и это надо делать.       Вторая тетка, которая постарше, бросается в комнату.       — Погодите! Ну может ее одеть хоть, она же в ночнушке только…       — Женщина, не нервничайте!       Та затихает, просто беспомощно перебирает.       — Ну может хоть кофтенку какую… Один из братков уверяет ее.       — Да мы тело накроем. Простыня есть?       Женщина кивает. А потом уверенно бормочет.       — Вера, Верочка, одевайся, надо поехать с ней.       Братки берут простыню, покрывальце, завязывают по два узла и тащат на выход, параллельно немногословя в ответ на слова бабушки.       — Никуда не надо ехать, вы че? Вы когда похороны подготовите, тогда и заберете тело.       Антон тоже выходит вслед, но снова медлит на пороге, оборачивается к женщинам. Почему-то ему вдруг кажется, что он снова маленький – приехал к бабушке на выходные, снова боится собак и оставаться один в квартире. И он спрашивает у Верочки.       — А собака… которая добрая? Она где?       Видит, как лица обеих становятся скорбными до просто зубного скрежета.       — Жучка? Так померла-то – под машину бросилась с год назад как, чувствовала, видать, что хозяйка тоже… А такая добрая была, так ластилась.       Тут из соседней комнаты снова выходит Володя, он грузный, пучит губы и глаза - глаза у него теперь коровьи, жалобные и пустые, беззлобные, просто отупевшие. И сам он весь проспиртован так, что не горюй. Антону даже вдруг становится завидно до колик, что его от такого состояния еще отделяют последние вечерние вызовы. Володя тем временем бросает им с Журавлем.       — Э, Айболиты! — взгляд его гуляет, а потом почему-то прицельно ввинчивается в Антона — Расскажи, у тебя мать еще живая?       — Ну живая.       — Богу молись, сука, чтобы такие как вы к ней не приехали.       Антон не чувствует злости, не чувствует раздражения, а чувствует Антон, что он страшно устал. Устал от долгого года, от незаканчивающейся смены, от города, и от пациентов тоже уже устал, от их робких конфеток и чая, от их матов устал и от бабок и от алкашей. Устал от смайликов и смсочек Ирки, от вечно играющего русского радио, от друзей своих и от их бригады, от себя. Устал от своих разочарований и от своих надежд, устал от своей непорядочности и от своей порядочности.       Антон закуривает прямо на лестничной клетке, пока в лифт несут завернутое в простынку тело. Он курит так, словно хочет выдымить из себя душу, чтобы не было стыдно, думает, это просто его работа. Сейчас он выкурит и оставит. У него работа такая, он не виноват в том, что они умерли – и эта женщина, и Алена, и чертова Жучка. Он не виноват в том, что смерть – его плотный коллега. Может в некоторых смертях и виноват, конечно, но не в этих. Не в этих! Тогда почему снова так паршиво? Докурить и забыть, он же не первый раз замужем, сколько вызовов уже отпахал и смен. Но все же Антон не выдерживает и хватает вторую, уже на улице. Думает – завязывать надо с курением, лёгкие в труху себе скоро скурит. Эта пачка будет последней и он демонстративно выкидывает ее в мусорный бак.       Новую пачку он покупает уже через несколько часов в ближайшем ТЦ. Зашёл сюда за подарком Арсу и подумал, что нужно бы пластырь никотиновый заодно, но вместо этого купил парламент. Он с наслаждением тянет дым. Медлит - время еще есть, но Антон, если честно, без понятия, что дарить Арсу. Сразу вспоминается, как тот втолковывал ему, что лучший подарок - это книга. Антон понял-принял, только вот беда, Арс не сказал, какая. Он заходит в Читай-город и потерянно бродит среди стеллажей. Все эти Фолкнеры, Драйзеры и Джойсы неодобрительно пялятся на него каждый со своей полки, только путают. Продавцы-консультанты настойчиво спрашивают, что он читает и что ищет, а про то что Антон уже много лет как читает только мемы про волков и ленту в вк говорить не хочется, поэтому он как за спасительный крючок хватается за полку детских детективов… Кажется, это последняя художественная литература, которую он вообще открывал. Антон гладит корешки, он всегда зачитывался историями про детективные агенства, где школьники лихо раскрывали все тайны и загадки, которые только можно было представить. Он даже выпросил у матери купить ему крыса, чтобы тот расследовал с ним преступления как в одной из этих книжек. Это было тогда, когда Тоха ещё чего-то хотел и подавал надежды, был в общем-то умным любознательным мальчиком. В результате крыс оказался кусачим и скоро сбежал, а Антона впервые позвали за гаражи. Он кашлял, но все же тянулся под одобрительные шлепки по плечу. И так наверное все и развернулось... Антон в последний раз потрогал корешок и покачал головой, вряд ли Арс читает такое. В отчаянии он снова обращается к продавцу и просит что-то посоветовать, но продавец только мешается, спрашивает, читает Арс больше классику или современных авторов, интересуется, как Арсению ирландские саги или наоборот комиксы. Антон только мотает отрицательно головой и пятится к выходу, ничего он не знает, ни что любит, ни что читает, ни в общем-то, кто Арс теперь такой, кроме того, что он гематолог и читает про лейкозы больше, чем по ним в принципе публикуется. Он позорно сбегает из магазина под отчаянное бормотание продавца "возьмите же Водолазкина!".       Ещё пол часа бесцельных бродилок по ТЦ выводят его к магазину кофе. Среди кофейных полок Шаст плавает так же потерянно, как и среди книжных, сам он все же больше по чаю, никогда не понимал Арсовские кофейные приблуды. Но тут в голове как будто щелкает.       Они все сидят в столовой, Арс бешено машет руками, чуть не попадая ими в Тохин суп и свой собственный «три в одном», рассказывает им всем про какой-то вьетнамский кофейный сорт. Димка слушает внимательно, кивает, а вот Серый, на секунду оторвавшись от борща, выкатывает вопрос, который и Антон хотел бы задать.       — Я не понял, они что, ну... высирают этот кофе?       Арс поджимает губы.       — Это такой способ обработки, ферменты там специальные, в желудке…       Все ржут, а у Сереги даже носом идёт суп.       — Вы же медики, ну ферменты, почему вас это веселит?! Да хватит вам смеяться! Ну попробовать же надо! Все вообще в жизни надо попробовать.       Антон просто сыпется с Арса, он ещё не знает, чем для него это Арсовское желание все попробовать обернется в будущем, поэтому сейчас его просто несёт смехом, Арс тем временем понимает, что подставился и готов понести заслуженный позор, он отмахивает им.       — Ну давайте сразу все, чего уж. Вываливайте.       — Ну нет, Арс, мы-то что вываливать, вываливать эти твои как их там? Мусанги будут. — отвечает Димка, посмеиваясь, он хоть и тоже любит кофе, но возможности не упускает.       Сережа тоже не отстает.       — Арс, ну зачем тебе это пробовать, ну ясно же, что кофе там говеный!       И только Антон просто смеётся, просто сыпется с этой ситуации.       —Ублюдок сука ебучий ой блядь уебан…       Сейчас это всплывает вдруг, Антон подходит к консультанту и немного смущаясь, начинает спрашивать.       — А у вас есть кофе, которое ну со специфическим способом обработки...       Арс, конечно, сказал бы все правильно и красиво – и про ферменты и про зверька этого ублюдского… Антон пытается вспомнить, как же его? Вроде он как-то несложно назывался, Антон напрягает память, но в голове пусто и упорно всплывает «мустанг». Мустанги… ну так это разве не кони? А там был то ли лиса, то ли обезьяна. Чебурашка блядь какой-то. Антон морщится и бросает, ну нахер строить интеллигента.       — … Ну кофе, которое высирают. Консультант одаривает его таким взглядом, что Антон понимает - даже покупая говно он умудрился проебаться.       — Вы наверное имеете в виду кофе Лювак?       Антон пожимает плечами максимально неопределенно, он вообще без понятия, имеет ли он это в виду или нет. Продавец снова неодобрительно на него смотрит, то ли от того, что этот кофе даже среди кофейных любителей извращение, то ли от этого его кивка. Уже на кассе Антон видит, как на него все посматривают, как на местного юродивого. А это те люди, которые продают кофейные фекалии! Итог - Он берет совсем немного, потому что стоит это кофе как ебучее золото и выходит из магазина так, как будто его окунули в целый кофейник этого Лювака...       Уже когда Антон пыхтит и поднимается по лестнице, то думает, как бы лучше подарить, как бы объяснить, что он вот принес. Вспоминается практика, когда они работали с Арсом вдвоем в КДЛ, устроились возить баночки с анализами, чтобы к медицине поближе, от кручения ваты и мытья полов подальше. Антон тогда ершился, что не хочет такой фигней страдать и мочу разносить не собирается, а Арсу все было ни по чем, он мотался по кабинетам и пританцовывал как будто находился в каком-то чертовом мюзикле. Он всем нравился и быстро «вырос» до того, чтобы брать кровь из пальца, пока медсестры чаевничают, а Тоха так до последнего и развозил кал. Зато Арс сочинил для него песенку, чтобы он не унывал. Ключ ко всему - какашка. Болит голова или может быть ляшка. С диагнозом может выйти промашка Если не взять на анализ какашку.       С Арсом вообще всегда так было, он любую рутину мог превратить во что-то особенное, потому что он сам был какой-то особенный - заряжал собой. Антон ржал как дебил, сочинял вместе с ним, подхватывал, а жизнь становилась лучше и лучше.       Сейчас этого не хватает. Антон подходит к двери, звонит в звоночек и, слыша, как внутри у двери суетятся и дёргают замок, напевает бодро ту самую песню, протягивает свой подарок в дверной глазок.       — Ответ ко всему… какашка       Дверь открывается и за ней вовсе не Арс. Антон не понимает, как можно было бы проебаться больше.       — Эээ…       В проёме стоит главврач первой ИКБ - Вячеслав Дусмухаметов. Антон не очень знаком, но Ирка постоянно про него что-то шелестит на их посиделках – то про указы, то про обходы. И, хоть Журавль и говорит мол все казахи на одно лицо, но этого Тоха узнает из тысячи.       Тут из соседней комнаты доносится Арсов голос Болит голова или может быть ляшка. С диагнозом может выйти промашка Если не взять на анализ какашку.       Он уже подбегает встречать, светится, жжет киловатты.       — Это у нас такая песня была, Слав, ещё в студенчестве, в КДЛ практику проходили, ещё в Пирогова было. Кстати, познакомься, это Антон, вместе учились…       Лицо Вячеслава светлеет, он улыбается дружелюбно, с морщинками, и протягивает Антону ладонь для рукопожатия.       — Да я и сам в Пирогова проходил, не в КДЛ правда, да и давно это было. Песню ты, Арсений, придумал? Сразу слышу, что ты. И правда талантливый человек талантлив во всем! Очень приятно с вами познакомиться, Антон! Меня зовут Вячеслав.       Антон мягко говоря в шоке, разувается суетно – скоманно протягивает кофе. Арс даже тут остался Арсом. Как он это разрулил так, что ещё и талантливым в результате оказался и вообще блестит со всех сторон.       Шаст заходит в комнату, ее прибрали и все книги, раньше разваленные, теперь чинно расселись в шкафу. За столом же, вынесенным в центр, все ломится и свободно только его, Антона, место. Остальные заняты людьми – Арс спешно знакомит со всеми и снова куда-то несется, то на кухню, то на балкон, то поправить немного выезжающую из общего ряда книжицу.       Антон улыбается всем, он тут знает только старого друга Арсения Пашу Добровольского и то – это так давно было, Шаст тогда был первашем и Паша казался каким-то недосягаемым, совсем далеким на своём 4... Сейчас же Добровольский просто вроде ничего, приятный и понятный, он коллега Арса, гематолог. Его жена Ляйсян тоже приятная и лучистая, очень интеллигентно складывает предложения и мало ест, где-то в диалогах Антон понимает, что она тоже врач, гинеколог-эндокринолог. В какой-то момент даже Вячеслав Дусмухамфетов перестает его смущать.       Антон садится за стол и его взгляд немедленно растекается от сырной тарелки до горячего варёного говяжьего языка, от колбасных нарезок до блестящих масляных маринованых маслят. Во рту становится горячо от слюны и Антон вдруг понимает, что он страшно - страшно голодный. Он тут же ляпает ложками в тарелку пюре, подливает маринад от грибочков под робкое арсово «я сам собирал» и с улыбкой бормочет "еда моя еда", но кажется тут не в курсе этой шутки, так что это вдвойне неловко, честное слово, жрет как пещерный человек блин или даже хуже - австралопитек какой-нибудь. Тогда он наливает себе еще вина, какого-то белого, взял в общем то, что стоит поближе и за которым не надо тянуться. Но тянуться все же приходится - видя, что Антон себе налил, все почему-то воспринимают это как знак и начинают тоже суетиться, подставлять бокалы. Но одно но - все поголовно просят красное. И он снова ощущает себя проебавшимся. Что красное лучше что ли? Или красное надо всегда пить первым?       Он с надеждой смотрит на Арса, спрашивает.       — Я налью. Ты какое будешь?       — Красное...       Антон выдыхает.       — Ну тогда и я красное!       Он опрокидывает в себя уже налитое белое одним глотком, оно скользит по горлу и не успевает закислить. Отлично, по его разумению так его бы и надо пить... Антону вообще вино не очень нравится, если честно, херабора кислючая. Но теперь-то у него тоже налито красное, как у всех, и ему становится лучше враз. Какой-то детский восторг, как когда тебе давали посидеть за родительским столом и помакать пальчик в коньяк.       Паша встает и торжественно произносит тост.       — Я Арсения знаю очень хорошо и очень давно. И иногда, вы уж не перечьте, иногда ведь создается ощущение, что со всеми своими талантами, умениями, человек просто взял и родился, сразу, ниоткуда. Но это не так, ребята, я знаю, как много ему пришлось пахать, годами пахать, чтобы добиться вот этих результатов. И когда мне говорят, что ему все легко дается – это ерунда, у нас не та профессия, здесь нельзя халтурить, просто, чтобы оставаться на уровне, нужно столько крови передать, столько… говна. Извините все пожалуйста. И совершенно честно, Арс, я считаю тебя лучшим среди нас, во всех сферах. И больше скажу… ох…Много лет я тебе завидовал. А потом понял, чего завидовать? Нужно учиться! Нужно тянуться за этим человеком! Вот давайте сейчас и начнем. Потянемся, встанем-встанем-встанем.       И они выпили за Арсения, а потом наперебой наговорили Арсу еще маленьких бессмысленных комплиментов и принялись водить вокруг него обычные свои хороводы, а он… Антон втайне надеялся, что Арс знал, конечно, что им вот всем ничего не стоит все это говорить, никогда не стоило, потому что и десять лет назад, и сейчас они были просто московские золотые умы, умники, щедрые на слова, но, когда они звали его великолепным врачом, было видно, ему всегда все равно очень приятно. Антон смотрит на Арса, как тот смущается, как бормочет, что все ерунда и он бы без него, Пашки, не справился никогда и понимает, что это все дудки – справился, потому что это Арс. Это его длинные худые руки с бокалом, его косточки на запястьях и даже его шишка на среднем пальце правой руки, мозоль от шариковой ручки. Это Арс – пик, абсолют эволюции. Десятки поколений мужчин и женщин проживали свои короткие случайные жизни, сходились, расставались и давали потомство с единственной целью – чтобы в конце концов получился он с такими руками, с таким умом.       Антон опрокидывает наконец и щурится, вино кислое до изжоги, просто отвратительное, и, пока все нахваливают вкус, сканируют этикетку, наперебой обсуждают и оценивают (у него в Вивино 4.2 балла, подумать только), Антон с тоской ворочает бокал и думает про свои любимые 300-рублевые Лыхны из Перекрестка. Он еле допивает и понимает, что больше не может – не может так, но к счастью на столе стоит и какой-то виски, которому Антон с облегчением откручивает крышку... Почему-то тут же все замолкают.       В этой зависшей тишине Вячеслав, сидящий рядом, вдруг кладет руку на его плечо и так напряженно, неуместно по дружески, спрашивает.       — Может тебе уже хватит, дружок-пирожок?       Арс за него впрягается тут же. Паша тоже подхватывает.       — Слав… Он просто вино не любит, а вам сказать стесняется.       — Ну ты чего, Слав, и правда, Антон со смены, дай ему расслабиться немного.       Антон же их не слушает, ощущает как обида вскипает внутри, буквально булькает, почему-то вместо того, чтобы оправдаться как-то хочется делать как раз то, что они от него и ждут, они все. И хотя Арс и смотрит этим его участливым взглядом, но в голове всплывают те последние его слова "Я бы ее спас, понимаешь, я бы спас" и "почему там был именно ты, а не другой, хороший врач". Антон вспоминает и брошенное последним "получишь то, чем станешь". Он и правда получил то, чем стал. Арс как всегда был прав. Во всем. Потому что Арс - он идеальный, невероятный, а Антон говно - как врач и как человек, одно сплошное разочарование. До зубного скрежета хочется делать то, что они и ждут от него, от бесталантного неотесанного алкаша-фельдшера.       Он наливает себе демонстративно, со звоном. Опрокидывает раз за разом, наслаждается жжением в горле и тяжестью в голове. Он смотрит, смотрит затуманенным взглядом на всю эту компашку, которая обсуждает на серьезных щах романы Водолазкина и называет его новой классикой, которая не иронично слушает Сюткина, которая реально выписывает медицинские журналы и которая на сменах явно не купается в говне в притонах. Антон же размякает, ощущает, как краснеет его лицо и как тяжелеют веки, как воротит сознание. Ему даже приходит в голову шальная мысль разъебать тут все, отнять у них Арса, выбить из рук, разлить алкоголь и перевернуть стол. А пока они охают – схватить Арса за плечи и сказать: идем со мной. Идем со мной, забей на них. Они тебе врут. Они тебе не друзья. Антон знает, что неправ. Люди, которых он не любит, уже были очень Арсу близки, когда он сам, пятилетний, задувал полосатые турецкие свечки на кривоватом мамином торте. Он видит, что им действительно хочется порадовать Арса и развлечь. Более того, он признает, что тому сейчас хорошо, и потому тем более не может сформулировать причину, по которой хоровод, в котором они кружат вокруг его Арса, напоминает ему танец маленьких зубастых рыб. Видение настолько реально, что его бросает в дрожь. На мгновение ему даже чудится привкус крови во рту. Чтобы заглушить это, он делает большой глоток из своего початого много раз стакана. Ладно, думает он. Ладно. Получишь то, чем станешь - вот и все.